Глава 2. Убежище
26 сентября 2023 г., 23:54
…А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!
© М.Ю. Лермонтов "Парус"
Шерсть на волчьем загривке была по-зимнему длинная и густая, и за неё можно было держаться не хуже, чем за конскую гриву. Элуред, кое-как застегнув у себя на груди цепочку сауронова плаща, уселся первым. Элурин, почти полностью скрытый тёмным крылом плаща — за братом. Саурон поднялся и взял с места спокойной, довольно быстрой и чрезвычайно выносливой волчьей побежкой. Повинуясь прощальному движению его морды, костёр погас, оставив лишь на снегу чёрный след. Случайно набредший на эту поляну путник весьма удивился бы, потому что ни одной головешки в кострище, появившемся по воле воплощённой огненной стихии, не было. "Мы едем на волке, — думал каждый из братьев. — На Сауроне. Мы, внуки Лютиэн и Берена…" Даже в том состоянии притупленных ощущений, в котором находились измученные пережитым близнецы, нельзя было не понимать дикости происходящего. Теперь маленькие полуэльфы начинали размышлять, какую плату с них может потребовать Саурон за спасение жизни. Чувства работали не в полную силу, но рассудок ясно показывал перспективы — сказать по правде, вполне себе приемлемые теперь, когда Саурон Морготу уже не служил. Один путь с Морготом был невозможен даже при ненависти к захватчикам-нолдор — сейчас, когда умереть в зимнем лесу не грозило, осиротевшие принцы это признали. Другой вопрос — а нужно ли быть и против Моргота? Подобные феанорингам союзники таковы, что с ними очень много шансов просто не дожить до победы, даже если не убьют (на поле боя или в застенках) морготовы прислужники. Нужно ли быть вообще на чьей-то стороне? "На Тол-ин-Гаурхоте у моих орков, а затем и у людей было одно поучительное присловье", — как бы между прочим заметил Саурон. — Какое? — полюбопытствовали братья. "Когда дерутся два волколака, побеждает эльф, сидящий на дереве, — сообщил Саурон. — Я решил последовать примеру эльфа. Сдаётся мне, рано или поздно Валар сподобятся-таки вмешаться в войну с Мелькором, и тогда всем, кого накроют рядом с ним, — крышка. Я не стыжусь признаться, что действую как корабельные крысы". — А как они действуют? — вновь спросили близнецы. "А вы не знаете? — изумился майа. — Тьма бы побрала тотальную эльфийскую чистоту: у вас корабль начнёт тонуть, а вы и не заметите, потому что в трюме совершенно нет крыс! Они бегут с судна, когда оно ещё только даёт маленькую течь". — Мы об этом не слышали, — смиренно сказал Элуред. — Да и не были на кораблях, — добавил из-под плаща Элурин. — Дориат ведь не приморское государство. Флот был у тэлери… "Мелькор морского флота тоже не имел, — заметил волк, меж тем как лапы его бесшумно скользили по глубокому снегу. — А речной был только у меня на Тол-ин-Гаурхоте, который, как вам известно, раньше назывался Тол-Сирионом, так как стоял прямо на реке Сирион. Ни Ангбанд, ни Утумно не сообщаются наземно с крупным водным источником, поэтому и во флоте рядом с этими крепостями у Мелькора не было нужды. А теперь и моего речного у него нет". — А речной флот… это какой? — уточнил Элуред. — Там ведь и суда, наверное, должны быть поменьше. Транспортный, для снабжения? "Не только, — с ноткой самодовольства ответил Саурон. — Интенданты, разумеется, тоже нужны: иную битву снабжение-то как раз и выигрывает… Но был и какой-никакой военный". — Может быть, разбойники? — предположил Элурин. — Если они есть на суше, они могут быть и на воде… "Да, только называются по-особому: "пираты", — подтвердил майа. — Море Запада пока их не знает. Там эльфы, а вот когда берега заселятся людьми, тогда… Впрочем, образ действий пиратов довольно точно продемонстрировали нолдор в Альквалондэ: пришли и, будучи бунтовщиками против закона Валар, закономерно не получили кораблей, попытались на иной манер взять суда миром…" — Украсть! — гневно перебили братья. — Украсть они попытались! "Ну так я и говорю, — даже на ходу в образе волка Саурон умудрился пожать плечами, словно не чувствуя, что в волнении Элуред весьма сильно вцепился ему в шерсть на холке. — У пиратов даже особый термин для этого существует: "реквизировать…" Близнецы переглянулись, по-эльфийски хорошо видя ночью, и безмолвно пообещали друг другу запомнить удачное словечко. "…а когда тэлери защитили свои творения и своё имущество и сбросили захватчиков в море, — продолжил Саурон, — то нолдор просто перерезали корабелов и забрали трофеи. У меня был союз с речными пиратами, и, поверьте, они действовали, действуют и будут действовать абсолютно так же, ибо такова сущность пиратства". Внезапно где-то далеко раздался дикий, отчаянный, полный боли и смертной тоски низкий рёв. Братья, напуганные не столько внезапностью этого истошного животного крика, сколько прозвучавшими в нём беспредельным страданием и разрывающим сердце ужасом, почувствовали, как ледяная дрожь пробила их даже под тёплым плащом. — Что это? Кто так кричит? — прошептал Элуред, прижав левую руку к раздираемой состраданием и страхом груди. — Что там происходит? — не громче его пролепетал Элурин, которому вдруг до саднящей боли в гортани представилось, что именно так кричали бы они с братом на зубах у волков. "Это олень. Моя стая охотится, — невозмутимо ответил на оба вопроса майа. — Вернее, уже поохотилась. Вы не слыхали воя? Очень тихого, правда. Ничего, хоть я на сей раз не с ними, а вожака своего не забудут…" Теперь уже и Элуред вспомнил встречу со стаей и как наяву увидел себя с братом на месте несчастного оленя. Долгое время они были просто не в силах произнести ни слова. Им-то повезло, они живы… но страшная смерть в этом лесу сегодня всё же настигла жертву — пусть и не ту, которую вначале намеревалась. — М-м-майрон, — наконец отважился Элурин, — скажи, нас бы с Элуредом так же разорвали, если бы ты нас не спас? Саурон помолчал. И странное дело: когда ответил, по осанвэ как будто донеслось лёгкое смущение. "Я вас спас только от одного: от холода. Лишней заслуги мне приписывать не надо. Именно моего воя вы испугались: охотясь, я вас учуял и позвал за собой стаю — и лучше не спрашивайте, с какою целью…" — А почему ты нас пощадил? Почему согрел? Почему изменил решение? Ты ведь мог отомстить за Тол-ин-Гаурхот и, очевидно, хотел — почему же не отомстил?! — засыпал его вопросами Элуред с нежданной и непонятной для себя самого яростной требовательностью. "Мне стало вас жаль, — просто отозвался Саурон. — Вы правы: сперва я был готов во главе голодной стаи напасть на вас как на добычу. Услышав краем уха обращение "Элурин", я подумал, что обманулся, но произнесённое затем имя "Элуред" убедило меня: ошибки нет. Да, — усмехнулся он, — успев прожить только шесть лет, вы успели стать относительно известными и за пределами Дориата: как-никак, будущие короли… Я поддался жажде мести и (если говорить начистоту) собирался разорвать вас уже за то, что сделала Лютиэн. Растерзать и… съесть, — майа ощутил, что при этих его страшных и правдивых словах дрожь прошла по телам близнецов, — но, к своему немалому удивлению, в эмоциях осиротевших принцев не прочёл желания оказаться сейчас же как можно дальше от него. Какое-то давно скрывшееся, не находившее предмета, долго не возвращавшееся чувство (оно называлось благодарностью) трепетнуло в его сердце. И, что таить, это не доставило неприятных ощущений. — Но, когда я увидел вас… двоих сдавшихся, склонившихся в снег, уже обречённо готовых к смерти маленьких существ… Это было слишком! — Осанвэ донесло отголосок короткого неловкого смешка, словно извинение перед самим собой непонятно за что. — Как выяснилось сегодня, для того, чтобы остаться холодным к такому, я пока ещё не настолько Гортаур Жестокий…" Он вдруг сердито фыркнул и, нагнув голову, резко ускорил и без того размашистый шаг, досадуя, что заслуженное прозвище ему всё-таки совсем чуть-чуть да неприятно. К волчьему становищу прибыли в молчании. Унаследовав острое зрение, Элуред и Элурин могли признать, что пейзаж, походивший на разбойничий лагерь, был и ночью весьма живописен. Вокруг широкой поляны виднелись, теряясь во тьме, круглые отверстия нор-пещер между корней или под поваленными стволами толстых деревьев. Взрослые волки пока не вернулись с добычей: доносилось изредка тихое, осторожное, едва слышное недовольное тявканье голодных волчат. Несколько волчиц были "дома"; учуяв запах юных полуэльфов, они выползли из нор и внимательно-недоуменно следили за вожаком, несущим на спине предполагаемую добычу. Майа остановился, обернулся и спокойно посмотрел на волчиц. Ему не нужно было и мысленного приказа: самки бесшумно вернулись в норы, поняв, что двуногие детёныши — под охраной вожака. К "рядовому" члену стаи неминуемо возникли бы вопросы — но, очевидно, авторитет Саурона у временных собратьев был слишком (вернее, достаточно для вожака) велик, чтобы волки-подчинённые вздумали посягать на правильность решений командира. — Они знают, что ты не волк? — полюбопытствовал Элурин, когда они были уже у норы под корнями старого дуба — звериной норы, их с братом дворца на эту и, похоже, на многие последующие зимние ночи. "Поправлю, — охотно отозвался майа: — Они знают, что я не совсем обычный волк… Мы дома. Пролезайте". Элурин, опередив брата, соскользнул с волчьей спины и со спокойным бесстрашием того, кто потерял в одночасье слишком много, чтобы бояться темноты и — из-за этого — неизвестности, нырнул первым в непроглядный мрак норы. Элуред, чтобы не обтрепать чужой плащ, расстегнул цепочку и также без усилий (удобно порой, пусть и небезопасно, быть маленьким) вполз следом в узкий чёрный лаз, аккуратно втащив плащ за собой.***
Саурон, очевидно, видел в темноте не хуже эльфа или ночного хищника: приняв вновь облик человека, он щелчком пальцев зажёг огонь у стены убежища, противоположной той, где разумно (инстинктивно ища прикрытия хотя бы с тыла) уместились братья. Элуред и Элурин поспешили к костру на четвереньках, но, увидев, что высокому Саурону здесь вполне можно сидеть, а им, детям, стоять в полный рост, смущённо вскочили и подошли ближе. Пещера и вправду была довольно уютной — не тесной, по крайней мере. Саурон завесил лаз в нору бурой медвежьей шкурой, лежавшей ранее у стены, а теперь пригвождённой ко входу двумя короткими ножами. Очевидно, даже если волки знали о "необычности" вожака, пугать и понапрасну раздражать их светом огня он не хотел. Близнецы были отнюдь не против: они привыкли, что в жилище кроме стен с крышей есть ещё и дверь, которую можно закрыть от нежелательных вторженцев. Нет, звери бы не посмели самовольно войти в нору вожака — но и просто видеть, как мимо твоего убежища проскальзывают волчьи тени, не очень-то приятно! "Теперь волки вроде как нам не враги…" — смущённо передал брату Элуред, пытаясь привыкнуть к собственным словам. "Они наша стая", — донёсся до него мысленный тихий, слабый смешок Элурина, похоже, принявшего их новое положение чуть с меньшим удивлением. Саурон подобрал забытый-таки плащ, сложил его и убрал к стене, где — заметили юные полуэльфы — лежала ещё стопка тёмной одежды, а рядом покоился в ножнах простой, без украшений на чёрной рукояти, прямой меч-бастард, прислонённый наклонно. Рядом лежали круглый шлем без насечки с небольшим, безыскусным стальным же гребнем, круглый деревянный щит со стальными бляхами, наручи и трёхслойный нагрудник из коричневой кожи. По соседству стояли длинный лук и колчан, полный стрел с серым или пёстрым оперением. И если последнее ожидаемо было бы встретить у охотника, то в комплекте с остальной амуницией оно скорее подошло бы наёмнику. Саурон поймал любопытные взгляды бывших принцев. — Да, обычно я предводительствую стаей только зимой, — заметил майа. Скрестив ноги, он сидел почти у входа, то ли загораживая его, как сторожевой пёс, то ли не желая напрягать полуэльфов, наследников Лютиэн, очень близким соседством. Карие глаза его отражали свет яркого костра — но сами, к счастью, не пылали пламенем, жутковатым что для людей, гномов и эльфов, что для орков и других созданий Тьмы. Заправив за ухо выбившиеся каштановые волосы, Саурон продолжил: — Весной же, летом и осенью, когда селяне принимаются за свой мирный труд, а налётчики всякого рода (кроме нолдор, нападающих когда угодно) — за немирный, я иногда нанимаюсь охранять ту или иную деревню. В одиночку. Не люблю действия в дружине: хоть немного, да будет любопытства, где это ты научился так оружием владеть… Пробовал однажды. Рад был не нарадовался, когда пришла зима и я мог уйти от своих временных товарищей в стаю, которая гораздо менее прилипчива! А если один — удобно. Деревенские просто знают, что ты наёмник, и всё: спасённые совершенно не склонны допытываться у защитника, кто, где да когда его учил. Интересные они, эти люди… Жить умеют, что ли… По сути, эльфы тем только счастливее их, что бессмертны да порой владеют магией. Перворождённые, высшая раса… Скучная раса! Впрочем, если стремишься жить подольше, при этом умея жить и желая изведать весь мир — срок эльфийской жизни тогда редкий дар, а не унылое проклятие. — А мы бы хотели пожить… — тихо прошептал Элурин. — Что мы-то изведать успели? Красоту залов Менегрота и холод Дориатского леса? Вот впечатления — всего два! — Но мы не эльфы, — вздохнул Элуред. — Хотя наследники эльфов! Почему же нам нельзя выбирать, кем мы хотим быть, если в наших жилах текут две крови — людей и эльдар? Почему сразу участь смертных? Саурон глубоко задумался, опустив голову. Взглянул на них — и, наверное, мелькнула у него какая-то или мысль, или идея… Руки сжались в замок, на лице появилось жёсткое и очень упрямое выражение, словно майа намеревался осаждать кого-то до тех пор, пока вражеская крепость не сдастся. Но он промолчал. Не продолжали и близнецы: ропщи не ропщи, всё равно ничего изменить не сможешь. Ладно хоть живы, хоть человеческую жизнь да удастся прожить… Без Майрона не осталось бы и того — замёрзли бы насмерть шести лет от роду. — Майрон, — неожиданно спросил Элурин, — а ты любишь просто волков или вообще всех животных? — Не всех, — тут же ответил Саурон. — Собак терпеть не могу. Братья не сдержали улыбок, не без гордости за Лютиэн и её пса Хуана вспомнив, из-за чего бывший комендант крепости Тол-ин-Гаурхот ненавидит собак. Но тут же смущённо-испуганно посерьёзнели, робко и настороженно взглядывая на Саурона исподлобья: спаситель такого рода мог запросто и докончить начатое слугами покойника Келегорма. И действительно, глаза майа недобро сверкнули огнём — но он сдержался, видимо решив простить на первый раз, и, оттянув воротник туники так, чтобы страшные шрамы на горле от собачьих клыков были видны, лишь со снисходительным безразличием пожал плечами. — Прости нас, — тихо вымолвили юные полуэльфы. — Прощаю, — отозвался Саурон спокойно и, может быть, чуть мягче, нежели намеревался. Вновь наступила пауза. В темноте норы плясали язычки жаркого костра, отбрасывая тени по потолку и стенам. Даже без плаща братьям было довольно тепло: одежда высохла, сапожки — тоже, и теперь Элуред и Элурин, сняв обувь, протягивали ноги к огню и ощущали, как от пальцев вверх бегут как будто живительные щекочущие мурашки. — Вы знаете, что я был учеником валы-кузнеца Аулэ, — медленно начал Саурон, и братья вздрогнули: так неожиданно после молчания зазвучал его низкий голос. — Знаете, что его жена — валиэ Йаванна, покровительница животных и растений. Со многими другими майар я нередко бывал у неё в гостях. Иногда — приходил сам: необычно и почему-то приятно было попадать из кузни в столь же шумную, но совсем иного характера, суматоху животных (к растениям я, признаться, почти равнодушен). А порой меня притаскивал учитель, горя желанием похвастаться очередными моими успехами… Майа опустил голову и, погрузившись в воспоминания о далёком-далёком прошлом, какое-то время тяжело молчал. — Странно, — произнёс он, — только теперь, когда возврата уже нет (да и хочется ли возврата?), только теперь мне кажется, что я и лишь я был для Аулэ как сын. Потом он выделял — не спорю: заслуженно — и ещё не скатившегося в безумие Феанора, провозгласив его первым среди эрухини искусником. Но вряд ли относился к нему так же тепло, как ко мне. Феанора он с обычной своей ответственностью научил всему, что умел сам. Но меня, похоже, любил больше всех учеников — даже тогда, когда Феанор ещё не родился, а моё предательство было для Аулэ ясно как день. Но только для него среди всех Светлых айнур. Он с какой-то интуицией понял, что я намерен уйти…***
Эпоха "Дни прежде дней", 3450 год. Континент Аман, Валинор.
Погасив огонь в горнах, майар валы Аулэ выходили из огромной кузницы. Как и прочие, майа Майррооно — единственный среди "пламенных" изначально предпочитавший иметь тёмно-каштановые, а не ярко-рыжие и не угольно-чёрные волосы — ополоснул руки, снял кожаный фартук. Он, видимо, старался вести себя естественно и поэтому сомневался, покинуть ли кузницу быстрым шагом или, наоборот, не торопиться, не привлекать внимания — и, замешавшись в середину либо встав в конец, будто в задумчивости выйти. Сжатые твёрдые губы его передавали какую-то мучительную, граничащую с отчаянием неуверенность. Он медленно двинулся вслед за собратьями-майар — но остановился на пороге и, наверное, с четверть минуты упорно, пристально всматривался в лицо и фигуру учителя Аулэ, словно стараясь удержать его образ в памяти перед очень долгой разлукой. Учитель молча смотрел на него в ответ — что странно, без удивления, которое не может не появиться от столь настойчивого, граничащего с обидным безмолвного внимания. В синих глазах Великого Кузнеца почему-то была такая же жажда наглядеться перед расставанием, такая же мучительная тоска. Майррооно вдруг показалось, будто Аулэ уже знает о том, что ему предстоит услышать завтра. Знает — и не отговаривает, не препятствует… Майррооно стало жутко. Он сглотнул. — Прощайте, учитель, — ровно, на одной ноте, глухо произнёс он и шагнул за порог. — Майррооно! Майа резко развернулся, напрягшись всем телом, словно бой должен был начаться не словесный, а физический — и трудный. Взор его тёмно-карих глаз теперь был упрям и мрачен, как у готовящегося к обороне матёрого волка или вепря; сжатые губы сейчас изобличали ту же суровую, воинскую непреклонность. Аулэ неожиданно улыбнулся — незлой и даже светлой, но безмерно горькой улыбкой. И, когда он заговорил, каждое слово давалось ему сдавленно и трудно. — Ты уходишь, Майррооно, — прозвучало не вопросом, но утверждением. — Я не собираюсь удерживать тебя. Ты свободный айну, ты ученик мне, а не раб, и я не вправе заставлять тебя. Я не хочу быть тираном. Я… просто желаю тебе счастья. И добра. Живи, Майррооно, самое главное — живи! — Как давно вы знаете, учитель? — уверившись, что Аулэ не собирается на него нападать, и дивясь этому, деланно спокойным тоном поинтересовался Майррооно. — Не могу сказать точно, — попытался улыбнуться Великий Кузнец. — Закрой, пожалуйста, дверь: сам понимаешь, разговор не для лишних ушей. — Когда бывший ученик, задумавшись и двигаясь как во сне, выполнил его просьбу, вала продолжил: —Но я уже немалое время почему-то чувствовал, что ты… не просто так ходишь, внимательно смотря вокруг, — он смущённо опустил глаза, не уверенный, что достаточно деликатно перевёл слово "шпионить". Майррооно потрясённо воззрился на Аулэ, порывисто и почти зло шагнул к нему раз, другой. — Вы даже это видели? — прошептал он. — Учитель, спасибо вам, спасибо, но вы же… п-просто не можете не понимать, что Мелькор — враг вам! И всем остальным валар, и всем их майар! И всему, что они создавали! И даже тому, что я создавал. Мои мотивы опустим (вы не собираетесь чинить мне препятствия, оправдываться нет нужды), но как же… как же вы не разоблачили меня?! Что таиться, я шпион Мелькора — и я тоже враг! Сколько раз вы пожалеете, что не раскрыли меня? — Какой у тебя любимый зверь, Майррооно? — внезапно спросил Кузнец. — Волк, — сразу, без раздумий ответил майа. — А что для волка главное, если только у него нет семьи? — Свобода, конечно, — так же легко вырвалось у Майррооно. — Ну вот, — чуть шевельнул левым плечом Аулэ. — И для тебя, я знаю, дороже всего свобода, хоть ты и начнёшь мне сейчас говорить, что Мелькору не в друзья, а в слуги пошёл. Ради кого, вернее, ради чего ты уходишь, Майррооно? Хаоса — или Порядка, который ты рассчитываешь укреплять с помощью Хаоса, подчинив эту силу искусно и неуловимо для неё самой? Майа невольно усмехнулся. — Вы читаете в моей фэа, учитель. — Ну ещё бы: сам же сказал, что я твой учитель! — проворчал Аулэ, и у обоих на краткий миг вдруг создалось тёплое, но горькое, мучительное впечатление, что один из них не уходит к врагу и всё по-прежнему хорошо. — Ты бы возненавидел меня, Майррооно, если бы я отнял у тебя свободу. А сам понимаешь, после разоблачения тебя бы на воле не оставили. И о планах Мелькора ты бы всё равно ничего не сказал. Майррооно отрицательно покачал головой. — И смысл тогда? — невесело промолвил Кузнец. — Даже если бы ты не смог сообщать обо всём Мелькору, он узнал бы нужное от других, только и всего. Навряд ли у него есть соратники лишь среди моих майар, а за чужими мне просто не уследить. Ты надолго лишился бы свободы и, озлобленный, сбежал бы или по освобождении всё равно ушёл к Мелькору. И мои действия были бы абсолютно напрасны: можно подумать, мы до этого не знали, что Мелькор замышляет недоброе! Да даже если бы не знали… — он помолчал, — я бы не выдал тебя, пусть это и предательство остальных. Я не хочу, чтобы ты, мой самый могущественный, самый талантливый, Первый среди отнюдь не равных тебе ученик, вспоминал меня с ненавистью. Майррооно не сдержал улыбки: он знал, что Аулэ не льстит, а говорит чистую правду. — Что ты был намерен делать с Узами Мастера и Ученика? — внезапно спросил вала, испытующе взглянув на Майррооно. Тот немного растерялся. — Да ничего не делать, — пробормотал он. — Жить с ними, и всё. Или можно быть единовременно учеником только одного айну? — Нет, — медленно покачал массивной головой Кузнец. — Очевидно, Мелькор тебе об этом не рассказывал. Да он и не может знать: его не было с нами, старшими айнур, когда Эру говорил про эту особенность Уз. Я, кажется, понимаю теперь, почему он не позвал вас, младших: будь вы осведомлены о том, что Узы можно разорвать, вам было бы очень легко сказать: "Учитель, я ухожу к другому Мастеру" — прекрасно зная, что из любви к вам учитель разорвёт Узы сам. И вся боль — точнее, основная часть её — ударит по учителю. Сам понимаешь, если бы многие уходили и вот так предоставляли учителям решать остаточную проблему, жизнь для валар была бы не такой уж приятной. После этого откровения Создателя вала Намо произнёс, пожалуй, циничные, но верные слова: "Майар не знают, что могут по желанию своему стать свободными от Мастеров — тем легче жить и вторым, и первым". Майррооно возмущённо вскинулся, карие глаза его приобрели свой настоящий вид — с угольно-чёрными узкими, как лезвие кинжала, зрачками, окружёнными беснующимся жёлтым пламенем. Но Аулэ поднял ладонь, повелевая и успокаивая, и яростный огонь утих. — Он прав, — продолжил Великий Кузнец. — Чем меньше майар знают о свободе, тем им попросту спокойнее. Редко кто чувствует желание быть абсолютно независимым. Пожалуй, почти никто: чтобы захотеть свободы, нужно быть её достойным. Необходима огромная сила, которой майар в большинстве своём не наделены — а без этой силы они просто не совладают с собственной свободой, как робкий всадник с почуявшим слабину конём. А Учеником двух и даже более Мастеров быть можно, отчего нет? Вся соль в том, что гармоничное переливание силы — которого даже и не замечают — возможно только тогда, когда стороны одинаковы: один Мастер, один Ученик. От первого ко второму и от второго к первому — сила, собственная от каждого, а не возвращённый "подарок". Если же майа решает: мол, у тебя научился всему, можно и к другому учителю — и приносит вторую клятву верности (больше — тоже физически можно, но вряд ли это кому-то понадобится), отток силы в новообразованных Узах будет происходить в пустоту — причём с обеих сторон. — То есть они… майар… станут просто растрачивать свои силы?! — с ужасом смотрел на него Майррооно. — И Мелькор, получается, тоже? А как же балроги — они ведь не были ничьими учениками, прежде чем стали служить Мелькору? — Для балрогов эти Узы не вторые, сам же сказал, — пожал плечами Аулэ. — А те, кто ушёл от учителей к Мелькору, и сам Мелькор, переманивший чужих учеников… Им я не завидую. По крайней мере, такой вывод можно было сделать из слов Создателя, а он говорил ясно. — Но ему как раз тогда следовало это сказать и нам, майар! — возмутился Майррооно. — Хорошая получается вещь! Или, как любит говорить вала Намо, незнание закона не освобождает от ответственности? Неплохо всё-таки было бы предупредить потенциальных преступников! — Тогда вам невольно захотелось бы той самой абсолютной свободы, которую не всякий вынесет. Наверное, отчасти поэтому, — задумчиво произнёс Кузнец. — И, быть может, потому ещё, что он предполагал таким образом отсеять майар, соблазняющихся чужими посулами. Майррооно стиснул зубы, но удержался на сей раз от комментирования действий Эру. Огромным усилием воли укротил огонь, так и стремившийся вырваться из сердца, снося всё на своём пути, и через некоторое время медленно сказал: — Я понимаю. Клятву Мелькору я ещё не приносил, и выбор у меня большой: остаться здесь, чего я не хочу, постепенно лишиться всех сил, что также не радует, — и воспользоваться той лазейкой, которую Илуватар любезно оставил нам на такой случай: разорвать Узы. Кстати, отчего он вообще это сделал? Аулэ смотрел на него с невыразимой печалью. — Я думаю, оттого, что сам же и создал подобных тебе, Майррооно. Достаточно сильных и… беспокойных по природе своей. Ты не разрушитель, Майррооно, и не станешь этого отрицать. Ты не Хаос, ты созидатель и айну Порядка — но беспокойность, вечная неудержимая беспокойность… Ты не можешь жить в покое, хотя — парадоксально! — именно покой-то обычно для порядка и нужен. Тебе жизнь никогда не наскучит, тебе будет интереснее. Ты всегда будешь жаждать чего-то, Майррооно: хорошего ли, дурного… Беспокойность — твоё благословение, твоё проклятие, и лишь одному Эру да, пожалуй, Намо Мандосу ведомо, чего больше она тебе принесёт: счастья или горя. — Довольно об этом, учитель, — резко прервал его Майррооно. — Я не трус — и Узы разорву. Сам! — он упрямо сжал кулаки. — Формулировка расторжения односторонняя? — Да, — склонил голову Аулэ. — Какова она? — требовательно спросил Майррооно. Он не шутил: он действительно из мрачной гордости, которая дремала в нём всегда, готовился разорвать Узы и принять удар на себя — как раз потому, что помнил слова Великого Кузнеца о сопровождающей отречение боли. Аулэ улыбнулся. Майррооно насторожила эта улыбка — но он не понял её вовремя. Да, видно, и не должен был понять. — Она проста, — спокойно ответил учитель. Внезапно лицо и голос его стали торжественнее. Крепкая, могучая фигура — словно ещё выше, мускулистее и шире в плечах. Аулэ воздел правую руку и, чётко, с промежутками выговаривая каждое слово, произнёс, как отчеканил: — Перед лицом Эру добровольно расторгаю Узы Мастера и Ученика с майа Майррооно. Майррооно, враз догадавшись, в невольном испуге бросился к нему — но Кузнец, одним взглядом заставив его, словно коня на скаку, остановиться, тяжело докончил: — Я, вала Аулэ, сказал. Майррооно почувствовал короткую острую боль в сердце, как будто кто-то кольнул его туда шилом или стилетом. Но для него этим и окончилось — а побледневший Аулэ вдруг безмолвно повалился сначала на колени, а потом ничком на руки подоспевшего Майррооно. Он судорожно вцепился в предплечья бывшего ученика, он был в сознании: майа видел осмысленное выражение его синих глаз, полное беспредельной муки. Она, видимо, была столь сильна, что не давала даже вдохнуть, чтобы закричать. Майррооно, пока ещё не ставший жестоким, в эти нескончаемые полторы минуты был уже готов вернуться к учителю, лишь бы пресечь эту боль — но понимал, что это бесполезно и разорванную ментальную связь не восстановишь, в отличие от разорванной мышцы. Можно помнить друг о друге с тёплыми эмоциями, можно дружить, разговаривать — но дважды в одну и ту же воду не войдёшь. Аулэ потерял сознание, безвольно обмякнув на руках у бывшего ученика. У майа, отнюдь не уверенного, что его вид подействует на Мастера после обморока благотворно, мелькнула мысль уйти — но он, закусив нижнюю губу, нахмурясь, продолжал сидеть на полу кузни рядом с Аулэ все те десять минут, пока вала не пришёл в себя. И радость, и тоска отразились в глазах Кузнеца, когда он встретил смущённо-растерянный взгляд Майррооно. Учитель и ученик были уже чужими друг другу, но всё же первого явно утешило, что майа-отступник остался ещё хотя бы на несколько секунд. Майррооно хотел поблагодарить — но не мог произнести ни слова. Лишь встал, низко, в землю поклонился, почти метя пол тёмными волосами, и не сразу поднял голову. И вдруг одновременно оба услышали приближающиеся шаги. Неторопливые, но всё равно было от чего напрячься — тем более что и Аулэ, и Майррооно по походке узнали женщину, идущую сюда. — Майррооно, помоги подняться, — испуганно прошептал Великий Кузнец. И едва он, пошатываясь, успел встать с помощью сильно потянувшего его за руку Майррооно, как на пороге кузницы появилась валиэ Йаванна. Весёлая, цветущая, с сияющими глазами — зелёными, как листва на её деревьях, и в венке из васильков на густых медово-рыжих кудрях. Подняться-то её супруг успел — а сделать вид, будто только что не потерял лучшего ученика, уже нет. Да и у майа лицо тоже было нерадостное. В огромной кузне, не грохочущей теперь тяжёлыми молотами, было непривычно пусто — казалось, более пусто, чем если бы там не осталось вообще никого. Высокие своды словно давили, и то ли сквозняк был причиной, то ли ещё что-то, но только валиэ поёжилась, словно от внезапно налетевшего холода. — Аулэ, на тебе лица нет! — бросилась она к мужу, с тревогой глядя в его чуть потускневшие синие глаза и на обескровленные щёки. — Что случилось? Майррооно? — просительно-требовательно обернулась Йаванна к младшему кузнецу, видя, что Аулэ пока не находит достаточно сил для ответа. Майррооно сам не знал, как ложь, самая правдоподобная из всех возможных, так легко пришла на ум. — Мы говорили о разрушении Великих Светильников, госпожа Йаванна, — мрачно произнёс он. И удержался от того, чтобы не кинуть вопрошающий (хороша ли выдумка?) взгляд на бывшего учителя: уничтожение Мелькором Светильников действительно больно ударило по Аулэ, создавшему их со всем пылом, всей любовью настоящего мастера своего дела. Йаванна, конечно, поверила сразу же. Майррооно резко повернулся, уже не слушая, как она с наивной нежностью пыталась утешить Аулэ, и вышел из кузни. Валиэ на него не обратила внимания, Великий Кузнец не окликнул (к чему? теперь счёты сведены). И огненный майа в тот же час покинул новопостроенный Валинор, куда месяц назад после гибели Светильников и разрушения острова Алмарен перебрались айнур и где Аулэ закончил заботливо обустраивать новые, краше прежних, кузницы всего с неделю тому.***
— Я так и не стал Мелькору учеником, — промолвил Саурон после долгого молчания, мысленно воскресив в памяти дела давно минувших дней. — Я просто отказался образовывать с ним Узы Мастера и Ученика, и всё. Пообещал, что буду вернейшим слугой, но и только. Про отречение от учителя не говорил. Мелькор лишь хмыкнул — может, и подумал, что это из-за остаточных Уз с Великим Кузнецом, но не настаивал. Махнул рукой. Кажется, он тоже не знал об опасности вторых Уз при сохранении первых — решил, видимо, что будущий Саурон просто вбил себе в голову прихоть и это можно простить. Мелькору, в конце концов, было всё равно, ученик или не ученик, лишь бы служил как следует. — А в чём заключается опасность вторых Уз? — тихо спросил Элурин, который, как и брат, разумеется, не мог проникнуть в мысли и воспоминания Саурона без его на то позволения. — Они вытягивают силы и из учителя, и из ученика, — кратко пояснил майа. — А при первых — точнее, единственных — Узах такого не происходит. Наоборот, взаимное пополнение потенциала. Когда Аулэ разорвал Узы, каждый из нас остался при своей силе, не потеряв ни капли, и я вполне мог стать учеником Мелькора, вновь заключив единственные Узы, — но мне это как-то тошно было. Сентиментальность дурацкая, но в этом отношении я Аулэ не променял ни на кого. Он вряд ли это знает, я не успел ему сказать (сам понял, что не хочу опять образовывать Узы, только когда уже говорил с Мелькором в крепости Утумно), но — ха-ха — всё равно моя совесть относительно этого чиста, как огранённый алмаз. Снаружи послышалось негромкое осторожное ворчание; тяжёлая медвежья шкура, загораживавшая вход, чуть качнулась от мягкого, даже деликатного прикосновения небольшой лапы. Близнецы, невольно вскрикнув, судорожно прижались друг к другу, от неожиданности забыв, что сами находятся в волчьей норе в полной безопасности. Саурон, взглядом успокоив их, зачем-то подошёл к стене, взял щит и положил его рядом с костром. Затем перекинулся в волка и, мордой слегка отодвинув шкуру, что-то принял из зубов в зубы от члена стаи. Тот повернулся и растворился в глубокой тьме январской ночи, отправившись в свою нору. Саурон подошёл к костру, уложил свою ношу на щит, примостив на прибитой по центру блестящей круглой бляхе, и юные полуэльфы увидели, что таинственным предметом был ещё сочащийся кровью большой кусок мяса, на котором осталась часть светло-бурой оленьей шкуры. И каждый из братьев покривил бы душой, если бы признался, что жалость к невезучему травоядному была единственным посетившим их чувством. Они были очень голодны. Саурон вновь принял человеческий облик и, с лёгкой усмешкой поглядев на мальчиков (понимал, что помешало им более эмоционально пожалеть несчастного оленя), пошёл к сложенным у стены орудиям войны и охоты. Вынув из колчана стрелу с серым оперением — наверное, из крыла дикого гуся, — он опять уселся у огня, скрестив ноги, положил стрелу рядом и принялся спокойно очищать мясо от шкуры вынутым из-за голенища длинным широким кинжалом с неброской коричневой рукоятью. — Немаленькая доля, — одобрительно произнёс майа, поглядев в сторону лаза наружу. — И хорошая: самая мякоть, бедро. Я же говорил, что вожака не забудут! — Кинжал между тем начал разрезать мясо на тонкие ломти. — Ну, а теперь простите великодушно, что в моей скромной обители нет приправ, даже соли, и приготовьтесь глотать слюнки. Предупреждение было излишне: Элуред и Элурин, догадавшись, что стрела послужит вертелом, уже то и дело сглатывали слюну. Саурон нанизал куски на тонкое древко и, держа за испачканное мясным соком острие, протянул над огнём, предложив близнецам держать за другой конец. Мальчики поднялись вместе (сидящему Саурону с его высоким ростом они, шестилетние, и сейчас были едва ли вровень), по случайности одновременно взялись за древко рядом с оперением — переглянулись, улыбнулись и не разжали рук. Не разговаривали, если не считать периодических указаний Саурона повернуть самодельный вертел. Упоительный аромат жарящейся оленины вскоре заполнил нору, но то ли огненный майа каким-то колдовством помешал ему выйти за пределы норы, то ли дисциплина в сауроновой стае была военная — так или иначе, никто не помешал. Братья не менее внимательно, чем Саурон, смотрели на мясо — только он следил, не коснётся ли какого-то из кусков слишком длинный язык пламени, а Элуреду и Элурину просто было в новинку видеть чисто охотничье приготовление дичины на костре. В дориатском-то дворце они, конечно, и на кухню пробирались из обычного детского любопытства, но очаг лесному костру всё-таки рознь. Мясо поджаривалось, запах ласкал ноздри, сводил с ума — но бывшие принцы, видя невозмутимость Саурона, героически терпели: по недолгом размышлении они пришли к выводу, что пропечённые края ещё не означают хорошо прожаренной середины. Кажется, даже Саурон не мог не подивиться такой силе воли у детей. — У вас поистине чудесная выдержка, — промолвил он. — Ужин скоро будет готов, вам недолго осталось ждать, но, согласитесь, при дивных ароматах жаркого подобное самообладание у тех, кто ещё недавно был детьми… — Ты совершенно прав, владыка Майрон, — взглянув на него, произнёс Элуред. И докончил медленно, будто задумчиво: — Мы ещё недавно — были — детьми. — А терпеть мы, очевидно, умеем: мы продержались в лесу на морозе, не умерли до того, как ты нас спас, — тихо заметил Элурин. — Мы и гибель Дориата, — он горько, коротко, надрывно засмеялся, — перетерпели! Майа ещё раз глянул на оленину, легонько ткнул в пару кусков остриём кинжала, оценивая мягкость. — Можете есть, — вынес вердикт он, снимая с импровизированного вертела жаркое. — Всё ваше, я не голоден. Близнецы, поделив каждому по три куска, набросились на несолёное мясо с волчьим аппетитом — и, в два счёта заглотав полупрожёванный ужин, лишь потом вспомнили, что фраза "Я не голоден" в приличном обществе не всегда правдива. — Майрон, ты, наверное, есть всё-таки хочешь, а мы… — покраснев, робко предположил Элурин. Элуред тоже смущённо кинул взгляд на Саурона, отчаянно краснея. Они оба были воспитанными, как многие дети и, по долгу происхождения, все принцы, и проявить некультурность в первый раз было для них особенно стыдно. — Не беспокойтесь, айнур не нуждаются в еде, — с улыбкой успокоил их майа. — Опустим давешний случай, когда я… кхм… имел намерение отомстить вам за слишком успешные действия Лютиэн. Пища и вода не обязательны для тех, кто изначально не обладает физической оболочкой; просто иногда хочется побаловать себя. Братья не сдержали понимающих улыбок. И тут же, после упоминания о воде, почувствовали, что мясо нужно запить. Пили они в последний раз тогда же, когда и завтракали в отцовском дворце за час до нападения феанорингов. — Майрон, а у тебя не найдётся немного воды? — застенчиво спросил Элуред. — Подождите минутку, — ответил Саурон. Принял облик волка, взял шлем в зубы, выбрался из норы и скоро вернулся. Шлем был полон снега. Через несколько минут жар костра превратил холодные кристаллики в подогретую воду; Элуред, уступив младшему брату, напился вторым. А ещё минуту спустя близнецы легли рядышком у дальней стены и провалились в глубокий сон почти мгновенно, даже не почувствовав, как майа накрыл их плащом. Сам Саурон улёгся у выхода из норы и долго, задумавшись не зная о чём, смотрел в темноту земляного потолка.
