Дориатские волчата

Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.

Или сливами. Расскажешь мне известья.

Постелю тебе в саду под чистым небом

и скажу, как называются созвездья.

© И.А. Бродский "Письма римскому другу"

      На этот раз Саурон возвратился часам к двенадцати следующего дня, когда Элуред и Элурин от нетерпения уже несколько раз выглядывали, вызывая недоуменные взоры волков, пробегавших по поляне или точно так же смотревших из нор. Полуэльфам теперь даже понравились эти красивые, умные и на самом деле не отличающиеся такой уж злобностью животные — но подзывать их или подходить ближе было бы, разумеется, неразумно.       Саурон, к их огромному удивлению, вытащил из карманов по пирожку.       — Бесплатные, — усмехнулся он, садясь на пол и принимаясь проверять оперение стрел, высыпанных из колчана. — Женщина, у которой я, как честный снабженец, заказал для вас одежду…       — Новую одежду?! — вытаращились на него братья, совершенно забыв о вкусных, хоть и холодных, пирожках с капустой.       — Именно, — невозмутимо кивнул майа. — У вас эта рано или поздно износится, и скорее рано. Так вот, крестьянка, услышав, что мои… кхм… дети ещё малы, дала мне для вас эти пирожки. Про рубашки и штаны сказала, что готово будет через три-четыре дня. Думаю, сделает на совесть: во-первых, ей явно нравится, что шить она будет для детей, а во-вторых, задаток полновесным серебром уж наверное заставит постараться. Кстати, провиант (вы уже наверняка устали от мяса) я тоже закупил, благополучно скатившись с коменданта крепости до интенданта двух маленьких полуэльфов.       — Спасибо тебе, — не сговариваясь, в унисон произнесли близнецы и глубоко поклонились.       — А ты его снаружи норы оставил? — полюбопытствовал Элуред, не видя рядом с Сауроном никаких мешков, очевидно громоздких, или чего-нибудь похожего на хлеб. Они с братом очень соскучились по хлебу.       — Или в том убежище, про которое ты нам говорил? — предположил Элурин.       — Молодец, — взглянул на него майа, оглаживая пальцами тугое гусиное оперение стрелы и откладывая её к уже осмотренным товаркам. — Догадливый. Мы туда и отправимся, после того как вы позавтракаете. Или этот считать уже обедом?       Заинтересованные братья быстро дожевали пирожки всухомятку.       — Запейте, — посоветовал Саурон, любуясь тёмным вытянутым годичным пятном на тонком древке.       — Майрон, — окликнул его Элуред. Ни он, ни Элурин пока не решались называть Саурона "отцом", зная, что придётся перебарывать себя. Со временем, чувствовали они, само собой как-нибудь это слово вырвется.       — Да? — взглянул на него майа, оторвавшись от созерцания очередной стрелы.       — Почему ты не убил Маэдроса? — спросил Элуред. — Он, как мы заметили из твоих речей, не друг тебе: о его будущих поражениях ты говоришь спокойно, даже с предвкушением. Прости, если мы оскорбили тебя таким предположением, но гораздо более от тебя можно было ожидать, что ты убьёшь взрослого эльфа, не нуждающегося, как мы, "детёныши", в защите.       — У тебя не было оружия, кроме кинжала за голенищем. Двух: из левого сапога тоже рукоятка торчала, — вспомнил наблюдательный Элурин, пытливо смотря на майа, который в этом месте протяжно присвистнул с удивлением и одобрением. — Ты мог попасть первым же броском — уж ты-то успел прожить сотни лет, не мог не тренироваться! Прыгать на Однорукого в волчьем обличье было бы, конечно, рискованно. Особенно если он имел с собой копьё. Может, Маэдрос нужен тебе для каких-то планов? Тогда мы не будем больше спрашивать. Но если ты пощадил его из милосердия, как и нас, — скажи, почему?       — Наконец, ты мог спеть, — вспомнил Элуред о главной способности айнур. — Песнями была сотворена Арда, и ты участвовал в её создании! Песни — чары, не нам об этом говорить и не тебе слушать! От летящего кинжала можно увернуться, но как, не владея магией, устоять перед Песней Силы?       — Да, в общем-то, никак, — миролюбиво заметил Саурон. — Вы перечислили все возможности убить Маэдроса, учтя риск схватки врукопашную… вернее, — усмехнулся он, — "влапопашную". Мне понравился вариант с магией, я и тогда вспомнил о нём — и тогда же отказался. Во-первых, Песнь Силы неизменно отзывается колебанием хотя бы ближайшего пространства, и нолдор, знакомые с атмосферой Валинора, неизбежно почувствовали бы, что где-то здесь действует айну. И могли послать гонцов к тем силам, которые стояли в резерве: "Будьте наготове". Сами знаете, что феаноринги не особо любят даже Светлых айнур и плевать хотели на них с альквалондского маяка. А всех гонцов не перехватишь. Я могу раздавить сырой силой всё стоящее в Дориате войско нолдор — но мало ли, как на это отреагируют уже валар? Поди, они там, кроме Намо Мандоса, ещё надеются вернуть дважды братоубийц в лоно Мира и Добра. Не станут ли мои действия спусковым рычагом арбалета? Мне без разницы, что будет со слугами Мелькора, которые ещё хранят верность ему. Но я не хочу, чтобы карающая длань валинорского воинства затронула и меня — вернее, начала с меня… А ещё больше мне не хочется, чтобы сокола по полёту узнал сам вала Мелькор или кто-то из его майар! Но метнуть кинжал я действительно мог — даже подобрался в облике волка максимально близко так, что Маэдрос меня не заметил. Вы знаете, что айнур могут отводить глаза тому, чьё внимание не хотят привлечь?       Изумлённые и заинтересованные близнецы покачали головами.       — Это действует только на более слабые расы. Иными словами, на всех, кто не из Нерождённых, — поделился майа. — Наверное, догадываетесь, что такой опыт был у меня только после ухода из Валинора. Но возвращусь к теме: я мог заколоть Маэдроса без вреда для сокрытия своей личности перед нолдор и валар. В этом смысле обычное оружие, не магия, обладает изрядным преимуществом. Мало ли, какой-то спасшийся дориатец подстерёг гордого лорда в лесу. Почему же я не убил врага, действительно бесполезного для меня — более того, потенциально опасного?       Саурон испытующе, остро смотрел на братьев. Видя, что они задумались, добавил:       — Будь вы обычными детьми-несмышлёнышами, я бы ответил на этот вопрос сам: запомните — молодцы, забудете — мне-то что? Ваша жизнь, не моя. Ваш опыт. Но мои приёмные сыновья обязаны уметь просчитывать последствия всех своих поступков — особенно тех, которые кажутся выгодными со всех сторон.       Полуэльфы думали упорно. Мысль крутилась вокруг сознательно упущенной Майроном возможности убить феаноринга и из-за этого никак не давалась, хотя Элуред и Элурин чувствовали: майа не заставляет их спотыкаться на ровном месте. Что-то действительно здесь есть. Какая-то опасность, прячущаяся, подобно змее на охоте.       — Хотите подсказку? — спросил Саурон, хотя размышляли братья не так уж и долго.       — Нет! — вскинули головы Элуред и Элурин, сердито взглянув на него.       — Гордые… — протянул майа довольно и, устроившись поудобнее на земляном полу, больше не прерывал.       А близнецы, обмениваясь мыслями по осанвэ, вдруг как-то одновременно поняли, где ключ к разгадке, и Элуред, возбуждённо сверкая глазами, стремительно едва ли не потребовал у Саурона ответ:       — Он был один? Маэдрос?       — Один, — кивнул майа, с интересом смотря на мальчика.       — Значит, на поиски могло отправиться войско или как минимум отряд, если б одного из командующих не дождались! Оставшиеся двое первые бы тревогу подняли, — подхватил Элурин, обменявшись с братом торжествующим взглядом. Помрачнел: — И нас бы нашли…       — Ну-ну, зачем же так пессимистично, — заметил Саурон. — Ты недооцениваешь силу айнур, но в остальном вы правы. Я бы скрыл вас, да и стаю тоже, под пологом чар, но это хлопотно и, между прочим, затратно. Толку дразнить собак? И Маэдрос, и братцы его из-за своей опрометчивой клятвы сложат головы когда-нибудь потом. Если сумеем — поможем.       — Как не помочь? Эльфы, братья! Неужто в стороне будем стоять? — притворно возмутился Элурин.       В устах шестилетнего ребёнка, конечно, сарказм звучал бы дико и неестественно — если только не знать, что позавчера этот ясноглазый мальчуган успел стать сиротой, мстителем и изгнанником. Успел увидеть кровь родных — и кровь их убийц на своём кинжальчике. Успел запомнить жёсткую, колючую верёвку, скручивающую локти и запястья, которые до этого знали лишь нежное прикосновение шёлка аристократических одежд.       — Да, поддержать феанорингов — наш долг! — подхватил Элуред. У него этот взрослый, кривящий детские губы сарказм тоже пробивался из постаревшей души, как родник горькой воды. — Они помогают, бьют Моргота везде: в Альквалондэ, в Дориате… Лишь до Ангаманди не добрались ещё. Ну да ведь это главная цитадель, в неё не всякий сунется.       — И не всякий, сунувшись, выйдет оттуда с Сильмариллом, — закончил майа, с удовольствием приняв участие в обещании подмоги феанорингам. — Это не под силу никому из принцев Первого Дома, поклявшихся бороться, в случае чего, даже с валар. Интересно, каким оружием? Бабье дело Сильмариллы у валы Мелькора отнимать — бабье, пёсье да людей-бродяжников вроде Берена!       И расхохотались. Но только смех Саурона звучал искренне и весело, смех же братьев — горько, почти истерически.       — Ладно, — убрав забытые стрелы в колчан, майа секунду подумал, не поставить ли его к стене, но потом потянулся и вытолкнул наружу вместе с луком, пробормотав: — Следовало ещё тогда в избе оставить… Я обещал вам новый дом. Хотите прямо сейчас на новоселье?

***

      Мчась сквозь заснеженный лес, Элуред и Элурин только сейчас поняли, насколько силён Саурон. С ними двумя на спине серебристо-чёрный волк не убавил галопа на всём протяжении получасовой скачки и летел, не проваливаясь, едва касаясь лапами свежего наста, так легко, будто нёс пушинку.       Они неслись на юг. Как сказал Саурон, приблизительно на полпути от дориатского леса к холмистой гряде Андрам начинался другой лес, менее густой и более светлый из-за примеси сосен, а в селеньях у гряды жили люди. Но направлялись майа и полуэльфы сейчас не к деревням — чему, признаться, Элуред и Элурин были рады. Им не хотелось встречаться ни с кем: любой неизбежно начнёт расспрашивать — сочувствующе, но отторжение общения от этого не уменьшалось.       Они чувствовали тоску при мысли о том, что, позавчера принцы, теперь являются простыми людьми и знать их будут как детей безвестного охотника. Честолюбивых мечт не были чужды и потомки Берена. Отчасти успокаивало близнецов то соображение, что с могучим, предприимчивым Сауроном можно было надеяться хотя бы сполна отплатить феанорингам за Дориат — и если масштаб сражения позволит, то за родичей-тэлери в Альквалондэ тоже.       "Мы поставим нолдор Первого Дома на место", — пообещал Саурон, и полуэльфы верили ему. Верили, потому что чувствовали: на самом деле ему было всё равно, против кого драться, — и то, что для них было местью за Дориат, для него служило всего лишь поводом повоевать. Они не обижались: Майрон спас их, подарил им жизнь, заслужив — только сейчас поняли братья — право называться их вторым отцом. И к тому же кого не объединял принцип "враг моего врага"?       Волк замедлил бег, перейдя на рысь. Между деревьев зачернела одноэтажная изба, срубленная из чёрного дуба. Приземистая, она казалась довольно угрюмой, но определённо прочной, а преимущество прочности перед внешним видом сознавали и шестилетние бывшие королевичи.       Саурон остановился шагах в двадцати перед избой; близнецы спрыгнули с его спины. Приняв человеческий облик, он пригладил ладонью тёмные волосы, поправил на плече ремень колчана и посмотрел сперва на избу, потом на полуэльфов, приглашая высказать своё мнение.       — Выглядит надёжной, — робко-успокоенно произнёс Элуред.       — А в ней кто-нибудь живёт? — осторожно спросил Элурин, потеснившись к брату.       — Нет. Необитаемая. Мы с вами следуем примеру птиц и зверей, что селятся в заброшенных дуплах и норах, — ответил Саурон, окидывая избушку взглядом не без скромной гордости, как будто строителем был он сам, и начал рассказ:       — Лет пять назад тут жил какой-то одинокий человек-зверолов. Нелюдимый, хотя ещё не старый: борода у него чёрная, без сединки была. Может, жену потерял или любовь несчастная, оттого в этот медвежий угол и переселился. Оленей, кабанов, лисиц и зайцев, медведей тех же бил, мелочь всякую — куниц, белок… Я иногда волком забегал сюда из любопытства: случалось наблюдать из-за дерева, как он возвращался. На волков он охотился тоже, но не из моей стаи, поэтому я его не трогал. И, понятное дело, сам не попадался, — хмыкнул майа. — А однажды в феврале он исчез. Мне скучно и даже почти тревожно стало: как ни прихожу — ни огонька, и хозяина не видать. Не утерпел, взломал дверь. Оружия его там не было тоже. Так я и не узнал, куда он подевался, хотя зачем-то обегал пол-леса в поисках трупа. Не хоронить же мне безвестного человека, в самом-то деле… — Саурон досадливо повёл головой. — И весною кости не нашлись. Может, погиб на охоте, тело звери съели. А может, отправился на защиту деревни, где шкуры продавал и провизией закупался, и сгинул от орочьего топора или стрелы: орки тогда, видимо, изголодались, измёрзлись — зима такая же была, как теперь — и нападали даже в холода. Обычно это оркам не свойственно: попробуй пошатайся через снега! Я подумывал взяться не в срок за своё наёмничье ремесло, да решил: вожак в суровое зимнее время особенно за стаю ответствен, а люди — что они мне?       И близнецы, взглянув на Саурона, почувствовали какую-то глухую тоску. Не за себя — за него. За того, кто ушёл повелевать изначально имеющими плоть, более того — смертными существами, ушёл изучать их со всем жаром жестокого подчас любопытства, не в силах мирно скучать со Светлыми собратьями… но оставался чужд и смертным, даже когда те не видели в нём врага. И дело было даже не во мнении эдайн о нём, которое, как мнение валар и майар, очевидно, Саурона мало волновало. Он сам осознавал свою природную чуждость. К людям — горящим быстро и неизбежно сгорающим — он почему-то тянулся, но ни за что не согласился бы это признать. При Элуреде с Элурином (как наверняка и во время службы у Моргота) он вслух считал людей интересными — не больше.       — Люди, охотно воюя за союзников-эльдар, на удивление не ценят свою короткую жизнь. Но жить умеют. В частности, как я заметил, умеют любить друг друга по-настоящему: не разводят тянущуюся годами, часто бесплодную канитель перед заключением брака, — промолвил Саурон, со своей обычной беззастенчивостью подслушав мысли братьев. — В отличие от эльфов: те порой предпочитают расстаться с возлюбленной и страдать, хотя отнюдь не охладели к ней. Я слышал, как мой будущий противник в дуэли на Песнях, Финдарато, присоединился к Исходу нолдор, несмотря на любовь к оставшейся в Валиноре Амариэ. Похоже, мой волколак помог ему наконец-то соединиться с ней! Всегда так: сделаешь доброе дело, а оставшиеся в живых тебя и не похвалят… Слышал я также и о любви его брата Аэгнора к человеческой девушке Андрет. Тут вообще расставание дурацкое: могли пожениться и хотя бы потомство сделать, времени до очередной войны было ещё много — так нет же! Кажется, у эльдар есть принцип не вступать в брак во время войны, чтобы не мучиться от разлуки и чтобы дети не остались без отца… У моих орков и людей, наоборот, девушки старались успеть выйти замуж за понравившегося воина, прежде чем его отошлют в очередной поход. Знаете, почему такая спешка?       Элуред и Элурин, поначалу очень застыдившиеся, словно это их поймали за подслушиванием (их и ловили часто под дверями отцовского тронного зала, когда у Диора шёл очередной совет), слушали всё же внимательно. В ответ они дружно помотали золотисто-каштановыми головами. Им тоже показался более разумным обычай, защищаемый Сауроном, но было странно угадывать в вопросе, что, видимо, у тол-ин-гаурхотского гарнизона была какая-то рациональная причина жениться быстро.       Огненный майа задумчиво поглядел на них, отмечая, что нужно срочно научить этих волчат закрывать разум. Он-то на себя взвалил обязанность заботиться о них, ему даже полезно знать их мысли, но в жизни ментальный щит пригодится. А то этак всякий встречный айну при желании в их мозги незаметно нырнёт и всё нужное прочитает, как открытую книгу.       Он был, признаться, немного неприятно удивлён тем, что близнецы легко и, самое главное, случайно разгадали его отношение к людям. Но по натуре своей он помнил только по-настоящему серьёзные обиды, исходившие от "любимых" сослуживцев — других командиров Моргота. Впрочем, обиды эти были лишь спервоначалу: Майрон, зная, что силён, всегда вызывал на поединок и мстил незамедлительно и упоённо. Бился, словно всю жизнь мечтал именно об этом бое, швырял о скалы, щедро угощал майа-наглеца и насквозь (в живот, да с проворотом), и вскользь (особенно любил в руки и в ноги) специально выкованным для этого мечом с волнистым лезвием, не слушая запоздалых мольб о пощаде… Свои-то его и прозвали Жестоким ещё раньше, чем эльдар добавили к этому имя "Гортаур". Даже балроги, зализывая страшные раны, сразу зарекались его задевать. Они лишь угрюмо, бессильно насупливались, когда Майрон с нескрываемым наслаждением припоминал им то оскорбительное, прицельное словцо в свой адрес. А на мелочи, вроде подколов майа Курумо, не столь талантливого собрата по наковальне в кузницах Аулэ, и тем более на детские догадки (особенно верные) Майрон считал ниже своего достоинства обращать внимание. Ни теперь, ни тогда, за наковальней, ему не нужно было применять силу, чтобы доказать своё главенство. Для Элуреда и Элурина он был спасителем, а в кузне… Что ж, Аулэ не за красивые глаза считал его лучшим учеником.       — Как вы уже поняли, в выборе была свобода не только у мужчины, но и у женщины, — начал объяснять Саурон. — Этот обычай — орочий. Я, помнится, уже говорил, что орки вообще чтят женское начало. Не сказать, что у них матриархат, но того самодурства, которое я наблюдал у патриархальных людей, орки не допускают. Несколько раз женщины-аданет набирались смелости и приходили ко мне с жалобами на дурное поведение навязанных им мужей, несколько раз этих мужей самовольно мутузили орки, крайне принципиальные в женском вопросе. В конце концов я ввёл свободу выбора, ибо на моей стороне в таком случае оказывалось четыре пятых населения Тол-ин-Гаурхот: три пятых — орки, одна — людские женщины. Мужчинам-эдайн пришлось смириться, к тому же добрая половина из них была довольна… А недовольные попробовали бы пикнуть! Они это знали — но всё же приятно, когда за тебя и мнение большинства. Работоспособность женщин, как я и ожидал, повысилась. Но это собственно к делу не относится: орчихи и их товарки-аданет стремились выйти замуж, потому что для увеличения рождаемости я ввёл такую штуку: если успеешь зачать хоть одного ребёнка и твой муж погибнет на войне, тебе десять лет выплачивается его двойное жалованье, дальше — в обычном размере. Люди предпочитали деньгами, орки — почти весь размер жалованья едой, а деньги им были нужны только на выпивку. Если же не успеешь — просто выплачивается жалованье погибшего супруга. Даже мясом и крупой двойное жалованье орчихам пригождалось: то, что не съедят дети и сами матери, можно обменять на что-нибудь полезное. И, разумеется, все предпочитали жениться и успевать заводить детей! Орки были только за, они своих женщин берегут, а мужчины-люди… те из них, которые желали как раз жениться по любви, тоже не протестовали. Как птицы и звери — те тоже стремятся обеспечить самкам побольше пропитания… Пожалуй, это даже трогательно. Пойдём в дом или так и будем стоять?       Близнецы спохватились и, одинаково встряхнув головами, чтобы откинуть спутанные волосы со лба (функцию гребня теперь у каждого выполняла собственная пятерня), зашагали к избе, проламывая тонкий наст сафьяновыми сапожками.       Поднявшись первым по двум широким деревянным ступенькам (изба стояла на невысоком, но крепком фундаменте), майа несильно толкнул дверь. Та, протяжно скрипя, отворилась.       — Она была заперта: видимо, хозяин всё-таки предполагал возможность вернуться, — негромко произнёс Саурон, пока близнецы при свете язычков пламени, дрожавших на пальцах его правой руки, осматривались в маленькой, тесной, действительно холостяцкой комнатке сеней. — Я сюда только в прошлом году надумал заявиться поглядеть, раньше всё считал, что жить-то здесь не собираюсь — толку любоваться на такую же простую избу, какие я до этого видел! Потом решил глянуть: уж не переломлюсь. Пришлось взломать, конечно. Замок несложный. Там, изнутри, засов есть, но вам его и двоим тяжело задвинуть будет. Поэтому я скрою дом чарами и от людей, и от эльфов, и от зверей — можете быть спокойны, никто не войдёт. Но, разумеется, вы сами вольны выйти, когда и куда захотите. Впрочем, — хмыкнул он, — вряд ли вам захочется уйти далеко. Да и закрыть надо: сквозит.       Он вытянул руку, огоньки стали больше и ярче, почти распускаясь цветами. От них разбегались тени. Элуред и Элурин увидели, что в сенях практически ничего не было, кроме стоявшего в углу небольшого топора, двух вёдер рядом с ним. Паутины не наблюдалось (видимо, потому, что в необитаемой избе нечем было питаться и мухам), зато в пазах между брёвнами тёмным бархатом красовался мох.       Вошли в горницу, тоже небольшую. Повинуясь движению кисти Саурона, в очаге затрепыхался огонь. Единственное окно было с толстой, крепкой, дубовой перекрёстной рамой, у противоположной от очага стены притулился единственный приземистый табурет на четырёх ножках. Утварь, очевидно, находилась где-то в другом месте, но под окном обнаружились три мешка (два довольно больших, один поменьше) и, на расстеленной белой тряпице, ржаная коврига, жёлтый круг козьего сыра и два маленьких кулька. Рядом с ними стояли кастрюля и грубая, безыскусная кружка с водой.       — Картошка, просо и вот здесь лук, — "представил" майа припасы, начав с самого крупного мешка. — В кульках сахар и соль. Располагайтесь. Я на охоту. Возьмите, хлеб и сыр резать пригодится, да и просто полюбуйтесь, — вынув из-за голенищ кинжалы, он протянул оружие мальчикам. И ушёл, прикрыв дверь. Ступеньки проскрипели под его шагами.       Избу постепенно заполняло тепло. В давно не мытые стёкла с потёками дождя пробивался тусклый, безрадостный свет облачного зимнего дня. Но с костром было не так мрачно, и близнецы сидели рядышком у очага, рассматривая Сауроновы кинжалы и порой поглядывая за окно — на лес, чуть не ставший им могилой, на пушистый снег, едва не укрывший их саваном до весны.       Плясал огонь, отблесками высвечивая крепкие, без щелей, толстые брёвна. То ли ещё не успело дерево рассохнуться, то ли морозы до этих дней стояли не такие (в натопленном дворце принцы не обращали на это внимания, а гуляли в тёплых, подбитых собольим мехом шубках), то ли безвестный зверолов умел подбирать брёвна такие, что выдержали бы и холод Северных, застывших под властью Моргота земель. Волчья нора, вырытая мощными лапами… изба, творение чьих-то простых, неизящных рук… Элуред и Элурин не сравнивали эти скромные пристанища с отцовским дворцом. Они слишком любили жизнь, чтобы, выжив, обращать внимание ещё и на внешний вид убежища.       — Хочешь чего-нибудь, Элуред? Хлеба? — тихо спросил младший полуэльф, окинув взглядом скромные, но питательные припасы. Оружие восхищало его немного меньше, чем брата, и потому о насущных потребностях Элурин вспомнил раньше.       — Давай поедим, — охотно откликнулся Элуред, тоже не решаясь нарушить полным голосом угрюмо-уютное молчание избы и только теперь понимая, что голоден. Им хотелось сладкого, но по молчаливому согласию сахар был оставлен на потом. Ещё раз полюбовавшись широким лезвием кинжала, Элуред, не вставая, повернулся влево, подтянул увесистую ржаную ковригу для удобства поближе. Секунду поколебавшись (всё же он, как и брат, не имел доселе потребности готовить или просто резать пищу самостоятельно), но не теряя деловитого вида, примерился и налёг на кинжал, всадив его в хлеб. Элуред верно понял, что разрезать ковригу после такого будет легче, чем пилить твёрдую корку.       Элурин придерживал хлеб, и вдвоём братьям удалось откромсать порядочную краюху. Конечно же, неровную, но это их не волновало: острый голод в часы снежного похода и отсутствие более изысканной еды — учителя не хуже бесприютности и холода, после которых будешь рад любым стенам и крыше над головой. Пыточные Ангбанда, разумеется, не в счёт.       Нервно хихикнув на свою шутку про цитадель Чёрного Врага Мира, Элурин передал эту мысль брату по осанвэ. Элуред несильно, даже осторожно (как-никак, старший не бить, а защищать должен) пихнул его в предплечье. Горбушку с треском разломили, и каждый, вдохнув запах ржаного хлеба, ощутил желание тут же и съесть свежую, мягкую мякоть безо всякого сыра. Но сыр вспомнился и незамедлительно отвоевал позиции: если есть возможность сделать повкуснее — кто устоит?       От жёлтого круга сыра отрезали толстый (не поскупились) кусок, разделили поровну — и уж тут-то начался обед! Братья с наслаждением грызли поджаристую корку, находя неведомую ранее приятность в сочетании этой твёрдости с воздушной мягкостью хлеба в середине. Сочный сыр, солёный, упоительно вкусный, придавал скромной трапезе всё богатство нежных ощущений, которые только может вызвать самый роскошный королевский пир. Сыр и свежий ржаной хлеб, под рукой чистая талая вода в кружках, уже остывшая, — близнецам и не хотелось иного лакомства. Они только недоумевали, как могли не подумать о таком простом пиршестве в прекрасных чертогах, где правили их отец и мать. Правили — и пали на глазах сыновей, залив кровью искусно высеченные плиты коридора.       Есть расхотелось. Не доконченные ещё куски были опущены на тряпку рядом с ковригой, кругом сыра и сахаром, а руки осиротевших мальчиков крепко, озлобленно сомкнулись на рукоятях кинжалов.       Внезапно боковым зрением Элурин поймал в дальнем углу какое-то шевеление.       — Элуред! — прошептал он и, резко повернувшись, выставил кинжал остриём вперёд, как пехота выставляет копья, готовясь отражать атаку. Встрепенувшийся брат повторил его движение, и оба напряжённо вгляделись в тёмный перекрест дубовых брёвен у пола. Они помнили, что Майрон скрыл избу чарами, отводящими глаза всем случайным визитёрам, — но вдруг в углу змея, поселившаяся ещё до прихода новых жильцов? Гнездо или просто прибежище от зимних холодов — изба очень даже могла служить небольшому животному и тем, и другим.       По малолетству бывшие принцы ещё не успели узнать, что зимой змеи впадают в спячку.       Крохотное отверстие в густом мху между брёвнами было столь неприметно, что близнецы, унаследовав от матери и бабушки эльфийскую зоркость, всё-таки его не углядели. С четверть минуты там ничего не происходило, но настороженные дети пристально всматривались. В углу опять что-то небольшое шевельнулось с почти неслышным шорохом, Элуред с Элурином напряглись… и на свет (если так можно было назвать печальный полумрак только-только заселённой опять избы) медленно и осторожно выбралось безошибочно узнаваемое маленькое бурое существо. Потянуло воздух носиком, забавно пошевелив большими усами, любопытно воззрилось на соседей чёрными глазками. Но осталось сидеть у самой норки, готовое порскнуть обратно при малейшей угрозе.       Братья переглянулись.       — Мы испугались мыши, — констатировал Элуред.       — Не испугавшись до этого орды вооружённых нолдор, — добавил Элурин, и близнецы звонко рассмеялись. При громком звуке их голосов лесная мышь сделала было быстрое движение, чтобы скрыться, но присущее всем зверям любопытство перебороло. Да и к тому же Большие (как их наверняка назвала про себя мышь) только зашумели, а не попытались напасть на неё. Она не очень боялась, потому что норка была совсем рядом — гораздо, гораздо ближе, чем сидящие у огня незнакомцы. Мышь появилась в избе уже после исчезновения и возможной смерти первого хозяина и ни разу не видала в такой глуши людей или эльфов. И к тому же тут пахло чем-то вкусным.       Отсмеявшись, юные полуэльфы взглянули на зверька и увидели, что тот сидит на прежнем месте. Они и раньше-то не испытывали к мышам того смешанного с ненавистью страха, который всегда присущ, например, дворцовому повару. После пустоты зимнего леса, после деликатно-холодного спокойствия волков, которые с армейской (или, может быть, изначально характерной для зверей) невозмутимостью приняли волю вожака насчёт двуногих "детёнышей", крохотная мышь казалась кусочком прежней жизни. Это было существо, не ведавшее строгой волчьей дисциплины или характерной только для разумных алчности. Впрочем, чувствуя, что дисциплина сковывает, Элуред и Элурин вовсе не были против неё — подчинилась же стая Майрону, не бунтовала против его причуды! Какой-нибудь нолдо из войска феанорингов уверенно сказал бы, что волками руководит обычный страх. Но Саурон по пути к новому убежищу заметил: "Само собой, страх. Вы только не думайте, что волк способен на лизоблюдство. Волк подчиняется, ибо просто умеет принимать тот факт, что есть волк покрепче, половчее его, который в силах наказать дурня своими более мощными лапами, более острыми клыками. А разум развивает всякую гадость, тот же деловой подход, на котором всегда построишь выгоду… Но не всегда — справедливость".       Подчиняться нужно тому, кто этого заслуживает — силой, умом, навыками, смотря что ты ценишь. Если считаешь вожака достойным, вослед ему идти не зазорно как минимум для твоей гордости. А вот к чести ли тебе выбранный путь — зависит от обстоятельств и твоего собственного поведения на извилистой или прямой дороге. Саурон, расфилософствовавшись, и это не стал скрывать. Хотел предостеречь приемных сыновей от самого себя? Лишь он да Эру про то знали…       — Есть хочет… — сказал Элуред, с участием глядя на грызуна, водившего носиком и шевелившего усами, забавно длинными для такого небольшого создания. — Думаю, ей лучше сыра дать, раз уж он у нас есть.       — Пусть и она попирует, — согласился Элурин. — Что мыши в лесу зимой-то находят? Запасы, наверное, есть. Корешки, зёрнышки…       — Но сыр она вряд ли пробовала, — докончил брат и отщипнул крошечку от своего куска.       Полёвка была такая маленькая по сравнению даже с шестилетними детьми, что уже одним своим размером вызывала желание заботиться о ней. Многих разумных во взрослом возрасте несчастье озлобляет, не оставляя места милосердию, но бывшие принцы были ещё слишком юны, чтобы очерстветь. Они помнили, как им было хорошо, и чисто по-детски хотели, чтобы хорошо было и крохотному лесному зверьку. В дни счастья у них были питомцы — пони: рыжий, принадлежавший Элуреду, и Элуринов соловый. Что стало с ними в захваченном Дориате? Может, зарублены были: нолдор наверняка догадались о личности хозяев, вымещая злобу от неудачи с Сильмариллом. Коренастых коньков не пощадили бы в такой момент хоть бы и по той причине, что в войске нолдор им не было места. А может, пламя дворца перекинулось на конюшни, и участь всех лошадей, что не смогли вырваться, решилась и без клинков братоубийц.       Элуред бросил крошечку сыра грызуну, стараясь попасть поближе, но так, чтобы не слишком напугать. Полёвка всё равно порскнула в норку (близнецы успели заметить, где скрылся мелькнувший хвостик), но уже через две секунды осторожно выглянула на близкий запах еды. Взяв крошку передними лапками, она принялась есть — и, видно, ей понравилось, потому что приличная для мыши порция была умята молниеносно. Элурин тихо засмеялся — мышь испуганно стрельнула чёрными глазками, насторожив круглые уши — и кинул ей кусочек немного большего размера. Крошка упала чуть дальше от входа в норку. Зверёк, внимательно поглядев на полуэльфов, подобрался к добавке, схватил и унёс. Обычное действие, но при виде мышиной запасливости братья опять хихикнули. Им вообще вдруг захотелось весело смеяться; замкнутый плотиной ручей пробился на волю.       Близнецы доели скромный обед и завернули остатки хлеба и сыра в тряпицу, чтобы не засохло. Они быстро учились быть хозяйственными. Элурин, не зная, чем заняться, отыскал хороший ещё соломенный тюфяк — длинный, широкий, двоим детям хватило бы, — лёг на бок, подложив ладони под щёку, и погрузился в дрёму без грёз и кошмаров. Элуред присел рядом и вновь начал рассматривать кинжал, проводя тонким пальцем по долу клинка. О кусочках сахара братья и не вспомнили. Заходящее солнце слабо золотило заснеженные дубы и сосны за окном. Странное было время суток — спокойное, блёклое, уже не день и ещё не полноценный вечер… Безвременье какое-то.       Проснулся Элурин, когда за стеклом сгустилась глубокая, синяя вечерняя темнота. Двинул затёкшей правой рукой, перевернулся на спину и секунду удивлённо смотрел на бревенчатый потолок, порой выхватываемый из тьмы рыжими отблесками огня, немного поугасшего — или это так казалось? Вспомнил всё, закусил губу, рывком сел. Лежавший навзничь с закинутыми за голову руками Элуред ясным, глубоким взором глянул на него и не спеша поднялся тоже.       И, словно специально выждав время, их по осанвэ позвал Саурон, находившийся явно в хорошем настроении:       "Вы там живы?"       "Живы, Майрон. Я заснул ненадолго, а Элуред, кажется, и не спал", — отозвался Элурин.       "И правильно делал, — заметил майа. — Возможно, юному организму даже вечерняя дрёма не помешает заснуть ночью, но для взрослых это оборачивается бессонницей. Мне случалось на Тол-ин-Гаурхот видеть бесцельно шатавшихся по ночам слуг, у которых выдался вечером свободный часок — они и решили отдохнуть. Большей частью это были служанки-кухарки: ужин в крепости начинался рано, и они — если не наклёвывалась работа вроде зашивания платья — могли располагать собой… Ну ладно, Тол-ин-Гаурхот в прошлом. Я подхожу к избе".       Излишним предупреждение не было: когда едва ли через полминуты заскрипели ступеньки, близнецы почти не испугались. Почти, потому что замкнутое пространство не давало много места для возможных маневров против незваного гостя. Вспомнив о чарах, братья успокоились совсем.       Пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, в горницу вошёл Саурон. В руках он нёс ни во что не завёрнутый кусок мяса и, кажется, абсолютно этим не смущался. Только тот разумный, что был волчьим вожаком, мог позволить себе такую непосредственность!       — Вепревина, — сообщил он, показывая добычу. Уселся на пол, скрестив ноги, и умостил кусок на широкие серые камни очага, одним взглядом заставив огонь отпрянуть вглубь и поутихнуть. — Хорошо поохотились! Люблю с кабанами драться, хитрые и ловкие звери: чуть не успеешь увернуться — распорют ногу или бок… Будете взрослыми, научу. Но первыми всё равно не стану пускать: зря, что ли, я теперь вожусь с вами?       Майа проворчал последнюю фразу недовольно, но полуэльфы всё равно как-то почувствовали, что под этим он прятал сильное смущение от своей заботливости и — шутка ли! — от отцовства, которое сам себе навязал. Он был странным, этот Тёмный, добровольно покинувший ряды Моргота из скуки, но почему-то не вызывал опасений, что точно так же ему могут наскучить и Элуред с Элурином. Хотел Саурон или нет, но характер у него был волчий — изначально. А у волков не в обычае выгонять детёнышей из стаи, даже когда те подрастут. И одновременно Саурон волком не был: разумный, он и "постоянную" стаю собирал из разумных — к которым люди и эльфы, конечно же, причислялись.       — Майрон, — переспросил Элуред, подумав, как и брат, что услышал в словах майа что-то не то, — ты научишь нас охотиться… — и замялся, чувствуя, как глупо может звучать его предположение, — …в волчьем обличье?       — Ну да, — просто откликнулся Саурон, не поняв сперва, что их удивило. — Это наслаждение — бегать по лесам в облике сильного зверя, ощущая, как лапы твои мягко касаются снега или земли, а ветер доносит свежие ароматы листвы, хвои и добычи!       Он мечтательно прикрыл глаза.       — А, вы думаете, что не сможете научиться обращаться в волка? Ха! Вы фактически люди, но наследники целых трёх рас: как в ваших жилах бежит и эльфийская, не только человеческая, кровь — так и из ваших феар никуда не делась магическая составляющая айнур. Мелиан была вашей прабабкой, но даже если бы между нею и вами легли сто поколений, магия (не кровь — айнур по природе своей бесплотны — а именно магия) дремала бы в вас, как дремлет вулкан, ежеминутно готовый проснуться. Эльфийское наследие пробудить в вас властен только Эру. Только Эру нужно просить, чтобы он позволил вам быть бессмертными, как ваш прадед Тингол, ваша бабка Лютиэн и ваша мать Нимлот. По праву крови бессмертие должно быть вашим с рождения — и вы сознаёте это сами. Признаться, я тоже не понимаю, почему при смешении крови Старших и Младших детей доминирует Младшая…       Близнецы поджали губы. Саурон шевельнул плечами, как тот, кто безразлично оставляет неведомое ему идти своим порядком, если не может исправить.       — Ну да это, повторюсь, в ведении Эру, а не в моём. Но магию майар я в вас всколыхнуть и развить сумею. Бессмертие предначертано, а магические способности, к счастью для вас, наследуются или (абсолютно во всех человеческих случаях, что я до этого встречал; вы исключение!) взращиваются с нуля. Да, — усмехнулся огненный майа, увидев шокированные лица близнецов, — человек, не имеющий в роду одного из Нерождённых, может стать волшебником. Причём даже без участия учителя вроде меня! Я готов сдаться на милость валар, если понимаю, каким образом гадалки и ведуны из глухих сёл ухитряются ни разу не ошибиться в предсказании… Восемь раз видел, и все восемь — сбылось! В указанный день и час. Я сам не гадал, смешно это: айну — и ждёт, когда ему человек напророчит… Ладно, я без еды могу, а вы словами сыты не будете. Сейчас испеку немного мяса на углях, а с завтрашнего дня — какие-никакие похлёбки. Предупреждаю: если что, я не пытался вас отравить. Иными словами, не стреляйте в арфиста: он играет, как умеет.       Элуред с Элурином рассмеялись — и на этот раз звонко, совершенно по-детски.