Дориатские волчата

Ты наш старший брат, нам второй отец;

Делай сам, как знаешь, как ведаешь…

© М.Ю. Лермонтов "Песня о купце Калашникове"

      Проснулись бывшие принцы по привычке рано — в шесть часов утра. Покойная королева Нимлот часто упрекала мужа за то, что он приучал детей к дисциплине в столь юном возрасте, но Диор в этом вопросе был непреклонен: будущие короли обязаны привыкнуть, что нужды подданных могут не позволить монарху долго нежиться в постели. Но не было уже на свете ни отважного Диора, ни его бесстрашной жены, отомстившей за себя и за мужа — да и королевства у Элуреда с Элурином тоже не осталось.       Больно, проснувшись, прежде всего вспомнить, что ты со вчерашнего дня сирота и изгнанник!       Вспомнили они и то, что спас, обогрел и накормил их Саурон. И опять, как вчера, это не вызвало никакого омерзения или хотя бы внутреннего противоречия. Внуки Лютиэн или не Лютиэн — какая разница? Теперь, по милости феанорингов, принц Элуред и принц Элурин — никто. И звать их никак. О них, замёрзших в лесу, и свои и чужие уже думают в прошедшем времени. И о сожжённом Дориате — тоже.       — Вы ранние пташки. Я только-только с охоты вернулся, — послышался низкий голос их гостеприимного хозяина. Юные полуэльфы, до этого с закрытыми глазами молча прижимавшиеся друг к другу в тщетной попытке приглушить душевную боль, взглянули на Саурона, сидевшего скрестив ноги у выхода из норы. Перед майа лежал довольно большой, пухлый, почти круглый комок серо-бурых перьев с тёмно-рыжими поперечными полосками.       — Это куропатка, — прокомментировал Саурон. — Весьма жирная. Я рассчитывал хотя бы начать жарить её до вашего пробуждения, но не учёл, что вы, видно, привыкли просыпаться рано. Не кошмар поднял вас ото сна… Не знаю, к чему вы привыкли на завтрак, но у меня, увы, разносолов нет: мясо, вода и порой ягоды. Любите рябину?       Он взял лежавший сбоку холстяной кулёк, который, видимо, в волчьем облике принёс в зубах, и развязал его. Конечно, сочные алые ягоды на полу норы, в слабом утреннем полусвете (медвежья шкура сейчас не загораживала выход) были не столь красивы, как в белом бархате снега — о, тогда каждая гроздь казалась драгоценной, выточенной из рубина! — но потребность в разнообразной, в том числе растительной, пище естественна для всеядных существ. Элуред и Элурин даже не думали о красоте, вместо этого с охотой взяв по грозди и смакуя каждую ягодку — сладкую, хранившую ещё в мякоти слабое ощущение морозца.       Саурон не с меньшим удовольствием съел одну из оставшихся гроздочек, потянулся к выходу из пещеры, сгрёб выпавшего за ночь снега и, растопив его прямо в ладонях, напился. Затем наполнил снегом шлем и, приложив ладони к стальной поверхности, нагрел воду, словно это было для него привычно — заботиться об осиротевших внуках эльфийки, которая одолела его в его же крепости. Элуред, глотнув воды, не утерпел, набрался храбрости и спросил:       — Владыка, отчего ты так предупредителен к нам?       — Майрон, — мягко поправил майа. — Пока я владыка только этой норы да волчьей стаи. А почему забочусь… Меня отчего-то тянет с вами возиться. Видно, — он усмехнулся, — я совсем с волками озверел: хочется приютить и накормить маленьких детёнышей! Если хотите, отвернитесь, пока я куропатку чищу. Поди, потрошение добычи вам ещё рановато видеть. Ягоды вон доешьте.       Братья решили последовать последнему совету и, отложив одну треть хозяину, с аппетитом уписали рябину. В головах у них пронеслось, что тем, кто видел битву и сам отчаянно дрался, кровь и внутренности пойманной на охоте еды уже не очень страшны. Ну подумаешь, отвратительно… "Омерзение" не значит "ужас". Да и к тому же они во дворце, понятно, такого не наблюдали, ибо в этот отдел кухни шестилетних принцев не пускали. А теперь волей-неволей жизни учиться надо — и они внимательно наблюдали, как Саурон методично освобождал пухлую птицу от перьев, начиная с хвоста. Взглянув на них, он ничего не сказал и лишь едва заметно шевельнул плечами.       Элурин рассеянно вертел в пальцах пустую веточку от рябиновой грозди. Элуред перекатывал во рту последнюю ягодку, не отдавая себе в этом отчёта. Они смотрели на майа и на куропатку в его руках, понимали, что он делает, но другая часть их сознания была не здесь, а в погибшем Дориате.       — Кстати, знаете, кого я видел нынче в лесу? — как бы между прочим спросил Саурон, заканчивая выщипывать перья из правого крыла невезучей куропатки.       — Кого, Майрон? — полюбопытствовал Элурин.       — Ни больше ни меньше как Маэдроса, — сообщил майа, искоса наблюдая за реакцией полуэльфов.       — Этого братоубийцу?! — одновременно вырвалось у мальчиков, и они вскочили как подброшенные, впившись глазами в Саурона, невозмутимого, словно вечные снега валинорских гор. Переглянулись, и Элурин уступил Элуреду основной волновавший их вопрос:       — Ты его… прикончил?       Майа отрицательно покачал головой.       — Он, между прочим, вас искал.       — Зачем это? — тяжело, мрачно, зло поинтересовался Элуред. — Добить пожелал? Подумал, что слугам покойного братца Келегорма, да морозу, да волчьим клыкам такое доверить нельзя?       — И ведь действительно нельзя, вдумайся-ка! — подметил Элурин. — Мы живы. Сумели перетерпеть мороз, а волчий вожак нас приютил. Мы и впрямь везучие! — он засмеялся, но как-то неправильно, навзрыд.       — Вы не поверите, — нарочно растягивая слова, произнёс Саурон, — но Маэдрос звал вас с искренней заботой и неподдельным раскаянием. Он явно хотел вас найти для жизни, а не для смерти. Разумеется, поиски его не могли увенчаться успехом. Но, если бы вы знали, какое драматичное зрелище представлял собой этот гордый лорд, в алом плаще, в ярких посеребренных доспехах, на высоком, широкогрудом вороном коне — настоящая картина в снежной пустыне — этот предводитель нолдор, отчаянно ищущий, чтобы спасти, двоих маленьких принцев врага! О, слышали бы вы его оклики: "Элуред! Элурин!", видели бы потерянное выражение столь благородного лица!       — Нам бы больше понравилась его голова. Желательно отдельно от туловища, — мрачно отозвался Элурин. — Если бы он не повёл своих прихвостней на Дориат, двоим маленьким принцам-синдар не пришлось бы оказаться в зимнем лесу. Мы чрезвычайно благодарны Однорукому за заботу, но между нами кровь не одного, не двух, не трёх наших сородичей, а кровь почти всего нашего народа — и руины отцовского дворца! Пусть Маэдрос отстроит сначала эти развалины, — голос младшего принца звенел, в подкатывающих слезах черпая силу, — пусть вернёт всех погибших вчера защитников Дориата, пусть найдёт в своей душе мужество сказать, что не он с братьями, а синдиэ Лютиэн и человек Берен сумели-таки отобрать Сильмарилл у Чёрного Врага! Пусть он сделает это, — сверкая тёмно-серыми глазами, закончил Элурин, — и тогда мы, так и быть, согласимся пожать ему единственную руку. Пусть он вернёт наших убитых родичей и друзей!       — И к тому же, — сурово напомнил Элуред, — этот достопочтенный лорд, кажется, забыл, что разыскиваемые им маленькие принцы смогли убить одного из его братьев! — он гордо переглянулся с точно так же приосанившимся Элурином. — Маэдрос простил такое? Мы вчера назвали его хорошим братом. Выходит, ошиблись. И как же, интересно, отнеслись к его затее другие феаноринги? Приближённые?       — У меня есть единственное предположение, — задумчиво заметил майа. — Единственное, потому что лицо и чуть не плачущий тон Маэдроса исключали всякую возможность его намерения отыскать вас для убийства. Очевидно, он надеялся как-нибудь объяснить вам, что и у нападения на Дориат был свой резон… Молчите! — повелительно поднял руку Саурон, и гневные слова замерли у близнецов в горле. — Вы можете принимать или не принимать это, но даже вчерашнее — из тех случаев, когда правда у каждого своя. Да, Лютиэн и Берен, рискуя жизнью, отвоевали Сильмарилл у Моргота — но Феанор, как ни крути, создал Сильмариллы. Ваша правда сильнее потому, что нолдор утратили право на Камни уже с Альквалондэ, обагрив мечи, кинжалы, копья и стрелы в крови тэлери (оборонявшихся, насколько помню, лишь из луков — а стрелы имеют обыкновение кончаться). И ведь не сразу ещё одолели!       — Трижды откатывались, — подтвердил Элурин.       — А потом подоспел племянник Феанора, Фингон, — добавил Элуред, не хуже брата знавший историю своих сородичей тэлери, — и нолдор с новыми силами, само собой, победили.       — Как говаривали люди у меня в крепости, "молодец против овец, а против молодца и сам овца", — подытожил Саурон. — Самому удивительно: вот вроде нолдор и сильные, а одолели слабо вооружённых корабелов только с четвёртой попытки — и то с численным превосходством… Странный народ, что и говорить! — В его голосе иронии не услыхал бы разве что глухой. — Логично тогда, что не они и Сильмарилл свой заветный у Мелькора из короны свистнули — предоставили эту работу мужчине-человеку, деве из синдар и охотничьей собаке из своры валы Оромэ. Такую разношёрстность даже не на всяком пиратском судне встретишь… Ну да ладно, не про достойных речь. Это, конечно, лишь моё предположение — но, возможно, Калека намеревался воспитать вас, заменив родителей… Я повторяю: не прерывать меня! — произнёс майа медленно и не повышая голоса, но тем крайне убедительным тоном, который называется железным.       Вскинувшиеся было близнецы вновь сгорбились, слушая.       — Другого объяснения действий Маэдроса я не могу предположить. Приканчивать же вас, скажу ещё раз, он явно не намеревался. Скорее всего, он действительно проявил редкое, необычное для сына Феанора прощение и решил воспитать вас, совершенно ничего не скрывая — даже того, что очень во многом был с братьями неправ. Я согласен признать за Маэдросом такую способность. Я даже допускаю, что первым чувством, побудившим его искать вас, было неподдельное раскаяние. Я всё допускаю. Но внезапная доброта и поистине беспримерное всепрощение Маэдроса, лишившегося троих братьев (причём одного — убитого вашими маленькими, но крепкими руками) — эти чувства вскоре могли… не-ет, не уступить место, а просто разделить его с более рациональным чувством.       — Каким? — спросил Элуред, поджав потрескавшиеся вчера губы.       — Расчётом, — пожал плечами Саурон, казалось, даже слегка удивившийся, что принцы не догадались сами. — Расчётом. Повторяю: в первые секунды, как это всегда бывает с порывами, стремление спасти вас владело Маэдросом безраздельно. Может быть, даже до того момента, как он оседлал коня и помчался на поиски, хотя здравый смысл (да, у феанорингов это тоже может быть) наверняка поднял голову раньше. Но, стоило первому порыву схлынуть, Маэдрос — хотя уже не мог повернуть назад, коли совесть проснулась — вряд ли не задал себе вопрос, который вы озвучили: "А зачем мне спасать их, если они убили моего брата Карантира?"       — Не очень-то он, видно, любил Карантира, если даже практически не задержался перед его трупом, — зло прервал Элурин. — И в самом деле, братишка, зря мы Маэдроса и остальных двоих назвали "хорошими" братьями. Куруфина они почтили, а мимо этого краснолицего прошли, разве на миг остановились и взгляд кинули. Я, кажется, понимаю их: при кинжале в глаз ничем не поможешь. Видно ж было, что по рукоятку. Но неужто жажда захватить Сильмарилл…       Он оборвал себя, коротко и невесело рассмеявшись: уже резня в Альквалондэ дала понять, что выберут феаноринги свои Камни, а не братскую любовь. И что там тэлери! Феанор, лишь бы не отправлять брату Финголфину, чтобы тот переправился через море тоже, сжёг трофейные суда. Правда, при этом случайно спалил… своего младшего сына Амрода, который остался на корабле и, как и другие, предупреждён отцом о сожжении транспортов не был.       Дойдя до последней мысли, Элурин издал новый смешок и улыбнулся — и странно было видеть злорадство на исстрадавшемся детском лице! Элуред любопытно посмотрел на близнеца.       — Что ты вспомнил, брат? — осторожно спросил он, мысленно перебирая в памяти, что бы могло вызвать у Элурина такие чувства. Элуред почему-то был уверен, что даже скорая расплата, постигшая троих врагов Дориата почти одновременно, не настолько радовала его почти единственного теперь (ибо судьба сестры, трёхлетней Эльвинг, была покрыта мраком) родственника.       — Часом, не то, как Феанор устроил огненные похороны ещё живому сыну? — с какой-то поразительной интуицией предположил Саурон.       Элурин зашёлся в истерическом хохоте, найдя силы только на интенсивные кивки. Саурон пристально взглянул на него, раздумывая, не встряхнуть ли за плечи, но вместо этого просто подался вперёд и резко выплеснул из шлема ему в лицо успевшую остыть до холодного состояния воду. Мальчик вздрогнул и, словно разбуженный от глубокого сна или пришедший в себя после обморока, несколько секунд переводил недоуменный взор со внимательного хозяина на встревоженного брата.       — Ещё бы после вчерашнего у вас нервы не расшатались, — заметил майа. — Дал бы я вам вина, но у меня его нет. Не так-то легко найти хорошее вино в деревнях, люди сами там не роскошествуют. Признаться, невезунчика Амрода немного жаль даже мне — чисто из-за иронии, что его укокошил собственный искренне любящий отец. Но не беда, если и все собаки Феанорова помёта будут дрыгать ногами под одной перекладиной, — беда, если волки меж собой перегрызутся. А в Ангбанде давно перегрызлись уже, да и не была это настоящая волчья стая. Как глупо… Прихлопнет их воинство Валинора, когда сподобится, и дело с концом. Ну да ладно, мне главное — то, что меня не накроют с Мелькором и его присными! — вдруг развеселился Саурон. — Я вовремя получил отставку, спасибо Берену, Лютиэн и их незабвенному псу Хуану. Опозорили они меня знатно, зато освободили. О чём у нас шёл разговор-то?       — Расчёт, — у Элуреда у первого всплыло в памяти слово. — О расчёте Маэдроса на нас с братом.       — Да, точно. Пожалуй (я теперь поразмыслил), этот расчёт мог прийти Маэдросу в голову даже до того, как он сел в седло. Должен же был Калека как-то объяснить оставшимся братьям, с какого бешеного балрога отправляется искать сыновей Диора, не просто виновных в родстве с покойными королём и королевой синдар, а ухитрившихся лично (в шесть лет!) заколоть Карантира. Должен был объяснить, где тут смысл, — и, думая об этом в процессе разговора, вряд ли не пришёл к мудрому выводу: они втроём воспитывают вас (не перебивать, повторяю!), честно извиняются перед вами за Дориат, прощают вам смерть Карантира, разъясняют ситуацию, в которой, надо признать, у феанорингов тоже была своя правда. И наконец они говорят: так и так, милые принцы, мы уж вас простили и приютили, не откажите в услуге — попросите ваших выживших родичей мирно, тихо вернуть нам Сильмарилл.       — Да орка с два! — крикнули Элуред и Элурин, поняв, что такое очень даже могло быть. В самом деле, возможно (нельзя отрицать, подумали близнецы, вынужденно учившиеся хладнокровию раньше времени), что спасти их Маэдрос хотел искренне. Но если и не сейчас, то по прошествии нескольких лет мог прикинуть: а почему бы, раз уж так сложилось, не извлечь из этого выгоду? Если феаноринги убивают эльфов не хуже, чем слуги Тьмы, то и грязные помыслы в "Светлых" головах вполне могут появиться.       — Это не "грязные помыслы", — с притворным неудовольствием поправил Саурон, в своей, видимо, обычной манере беззастенчиво втогнувшись в их осанвэ. — Королевичи вы теперь или нет, а знание политической терминологии не помешает.       — И как же "грязные помыслы" переводится на политический? — иронично полюбопытствовал Элуред.       — Деловой подход, — ёмко и серьёзно ответил майа. — Впрочем, большей частью эту формулировку применяют, когда злодеяние уже свершилось или вот-вот свершится. "Это деловой подход".       Братья усмехнулись, признавая удобство словосочетания.       — Значит, когда феаноринги рек-ви-зи-ро-ва-ли корабли у убитых тэлери, это был "деловой подход"? — уточнил Элурин.       — Именно, — кивнул Саурон. — Альквалондэ, Дориат, насильное удерживание Лютиэн фактически в плену, попытка застрелить её, когда стало ясно, что мужем принцессы будет какой-то человек Берен, а не высокородный нолдо Келегорм — всё это было продиктовано соображениями пользы. И, что касается меня, пытки схваченных нолдор и эдайн на Тол-ин-Гаурхот — это тоже деловой подход. Не хочу оправдываться, поэтому напомню сам — вы говорите с Гортауром Жестоким, убийцей эльфов и людей, с Гортауром, который сам знает, что он сволочь похлеще Феанора с сыновьями.       — Вот это уж преувеличиваешь! — воскликнул Элуред. — Само собой, мы не могли наблюдать тебя в застенках, Майрон…       — Майрон? "Восхитительный"? — с невыразимой иронией прервал майа. Он не мог не расслышать, что старший полуэльф специально, словно показывая, что жестокости Саурона для них с братом на втором месте, с нажимом произнёс настоящее имя своего спасителя.       — Ты сам сказал нам, что тебя зовут Майрон! — в запальчивости подался вперёд Элурин. — Звали или зовут, без разницы! Заслужил ты свои прозвища — ну и пусть, но нас ты спас от гибели. Мы не вправе обзывать тебя. Мы видели от нолдор только зло, и на фоне пепла Дориата и крови синдар нам всё равно, были ли у нолдор подвиги иного рода. А от тебя мы пока видели только добро — и, клянусь именем великого Эру, будем помнить это добро: не подымем против тебя оружия!       — Клянусь именем великого Эру! — как эхо, твёрдо прозвучал голос Элуреда. — Мы в долгу у тебя. Что бы ты ни сделал другим эльфам и людям, от этого не исчезает твоя доброта ко мне и моему брату.       — Я принимаю вашу клятву, диоринги, — спокойно промолвил Саурон. — Но вы, наверное, осознаёте и сами, что обеты, принесённые перед лицом Создателя, нельзя нарушить. Ты, Элурин, впрочем, сформулировал клятву очень мудро: она удержит вас от войны против меня, но вы не будете наказаны Илуватаром, если не пойдёте в бой и ЗА меня.       — Илуватаром, — уцепился Элуред, — но… тобой?..       — Я сам себе удивляюсь, но мне не хочется вас принуждать, — заметил майа. — Равно как (и это-то вполне понятно) не хочется и освобождать вас от клятвы: она мне всё же выгодна. Меня просто любопытство гложет: допустим, я пошёл войной на вашу сестру или её потомков…       — Жива ли она? — мрачно прервали его близнецы. Они слушали внимательно, но упоминание Эльвинг (единственной из диорингов понявшей, что надо спасаться, — хотя ей-то, трёхлетней, как раз особенно непонятно и больно было разлучаться с матерью!) сразу заставило их вспомнить о её судьбе, сокрытой за непроглядным дымом пожарища.       — Следы уцелевших иатрим разыскать будет нетрудно, — ответил Саурон. — Вряд ли погибли все: королевство затеряно в лесах, и через чащу — не с этой стороны, здесь прошли войска нолдор — можно было уйти. Где-нибудь да объявятся… Впрочем, на пути, если быть птицей или обладать способностями айнур, тоже возможно заметить беглецов.       — Мы очень надеемся увидеться с Эльвинг. Живыми, а не в чертогах Мандоса, — сдержанно сказал Элурин. — Прости, что перебили тебя.       Майа кивнул. Руки его, с сильными длинными пальцами, чуткие и ловкие — как у всех, имеющих дело с искусной обработкой металлов и огранкой драгоценных камней — уже закончили потрошить куропатку, и в данный момент засапожный кинжал отделял от птицы левое крыло.       — Итак, предположим, я напал на ваших родных. Что предпримете? — Саурон смотрел на юных полуэльфов, чуть наклонив голову к левому плечу, смотрел изучающе, но без малейшей насмешки. — Клятва не забудется, станет жечь вас, как сыновей Феанора. Повезёт, если мгновенно не убьёт. Хотя, — хмыкнул обладатель прозвания "Гортаур Жестокий" с видом того, кто по опыту очень хорошо знает, о чём говорит, — это можно опровергнуть. Насчёт везения. Как вы намерены защищать своих — без мечей, копий, стрел?       — Если у нас будут щиты, — невесело усмехнулся Элуред, — мы хоть на какое-то время задержим тебя и при этом не нарушим клятву. Да и собственные тела на что? Мы уже убедились, что в бою даже секунда спасает. Как, как только хватило её нам, чтобы заколоть Карантира? — прошептал мальчик, потрясённо покачав темноволосой головой.       — Удача. Да и отец тренировал. Без него бы не смогли, — тихо произнёс Элурин. Элуред, конечно, знал это и сам, но взором поблагодарил младшего: озвучить было не лишне. Озвучить — и в который уже раз признать правоту покойного короля.       — С языка снял, — похвалил Саурон. — Терпеть не могу идиотов (а у меня, увы, в гарнизоне и такие встречались, среди людей), которые с дурацким фатализмом считают: чему быть, того не миновать. Оттого-то, как замечали солдаты поумнее, должного внимания ближнему бою и не уделялось. Самоуверенностью страдали (ладно бы только сами — так ведь у меня гарнизон уменьшался!) дубиноголовые громилы, которые, очевидно, рассчитывали в схватке банально давить силой. Ну а если попадётся юркий противник, который сможет обнаружить щель в их доспехах, — судьба! Мол, коли случится такое, то значит — не повезло. Логично, что любой хорошо владеющий мечом противник любезно и избавлял меня от таких тупиц…       Он вздохнул, философски пожал плечами и насадил куропаткины крылышки на стрелу, как вчера — оленину. Мановением руки развёл костерок.       — Как показали наблюдения за здоровьем людей и орков, частая жареная пища вредна, — заметил майа, явно находивший удовольствие в том, чтобы выговориться на знакомую тему. Элуред и Элурин были детьми умными и, понимая, что, возможно, тоже когда-нибудь будут командовать крепостями (почему-то этот шанс не казался блажью), запоминали. — Солёная, впрочем, тоже. А орки, видимо из природной любви к сырому мясу, которое я им настрого запретил (не смотрите на мой нынешний образ жизни и не называйте это двойными стандартами), как раз предпочитали солонину. Но вам пока придётся обходиться жареным — не стану же я использовать свой шлем как котелок! Отмывай его потом. — И вдруг Саурон весело, заливисто, неподдельно рассмеялся: — Право слово, я сумасшедший! Меня действительно как-то тянет о вас заботиться, мне приятно с вами возиться! Дожили… Наказание, что ли, за уход к Мелькору?       Он смолк. И со внезапной серьёзностью, безо всякого перехода, быстро спросил:       — Хотите быть моими приёмными сыновьями?       Братья, приоткрыв рты, взглянули на майа — и увидели во взгляде карих глаз изумившую самого Саурона поразительную нешуточность нежданного предложения. Но, к их собственному удивлению, отторжения не было. Никакого. Выморозило все чувства, что ли, жестоким холодом в охваченном смертоносной сказкой лесу? Нет, живы неутихающие тоска, горе, боль… Но всё это — по прошлому. А впереди у них — голая, чистая снежная пустыня, и только им решать, куда пойти. Нет дорог, надо самим прокладывать путь.       "А чем Майрон хуже феанорингов? — сказали полуэльфы друг другу. — Он, по крайней мере, не виновен в гибели Дориата. Жизнь наша. Нужно её под крылом кого-то сильного начинать. Если живы наши родичи, примут ли они нас уже сейчас по-прежнему, когда мы скажем, что нас обогрел и накормил Саурон? Может, и так, но косые взгляды… Лучше стать под этот огонь взрослыми, раз мы всё едино теперь — отверженные. Волчата…"       Но, конечно, произнести было боязно. Братья крепко стиснули друг другу руки, встретили взор больших тёмных глаз майа, ещё исполненный сосредоточенности и изумления самому себе, но не отвращения к сказанному, — и промолвили твёрдо, в унисон:       — Мы согласны.       — А не пожалеете? Не раскаетесь? — тихо уточнил Саурон, тоже, видимо, успевший попривыкнуть к своей неожиданной и странной мысли. — Будущее мне неведомо: как знать, не придётся ли вам и в самом деле своих настоящих родных грудью от меня закрывать?       Близнецы, сжав челюсти так, что вздулись жилки на висках, напряжённо взвесили "за" и "против".       — Мы согласны, — повторил Элуред. — Нам уже нечего терять. Нас, даже если мы вернёмся к своим, всё равно будут считать твоими… питомцами, — слова "выкормыши" он не знал. — У нас из безраздельно нашего только имена и остались: сестра — наследница… вернее, уже королева народа, который знает тебя как Саурона, Гортаура Жестокого. А если это скрыть, назвать тебя Майроном — так когда-нибудь всё неизбежно обнаружится! Да и мы почему-то просто не хотим расставаться с тобой…       — Семья тебе нужна, — прошептал, догадавшись, Элурин. — Я не знаю, что заговорило в тебе, как и почему, но я чувствую, голову готов на отсечение отдать! Может быть, я несу чушь, и мне навязчиво кажется…       — Ваша прабабушка Мелиан была из майар, — задумчиво отозвался Майрон. — Чувство интуиции у айнур сильнее, чем у эльфов и людей. Ты, пожалуй, прав. Насчёт семьи. Я не понимаю, отчего мне, именно мне, вздумалось стать семьянином, но, может быть, такие необъяснимые добрые стремления — воля Эру? Не мне противиться ей. Может быть, по замыслу Илуватара вы спасёте кого-то, против кого я буду воевать, или ещё что-нибудь сделаете так, как выйдет лучше всего для блага Арды именно в моих рядах… — майа улыбнулся. — Что-то мне подсказывает: таких предопределений как ни избегай, а выйдет по-предначертанному.       Скоро сготовилось мясо, и братья, чувствуя, что так и без соли есть привыкнут, с удовольствием закончили прерванный завтрак. А потом тот, кого они решились назвать своим новым отцом, пожарил несколько кусков куропаткиной грудки (не очень много — но, как он заметил, охота не каждый день бывает удачна), посоветовал не вылезать на жгучий холод из норы и ушёл. Полуэльфы даже около костра признали справедливость сказанного про холод — наверное, рядом с огненным айну в принципе было теплее — и закутались в добротный, тяжёлый тёмно-бордовый плащ Майрона, оставленный возле стены.

***

      Отсутствовал Саурон долго. Вернулся, когда холодное зимнее солнце уже клонилось к закату, — довольный, как кот, наевшийся свежей рыбы. Сначала пропихнул в нору один за другим два немаленьких, туго набитых мешка, в которых что-то знакомо звякнуло, затем пролез сам и с гордой улыбкой развязал первый мешок.       Тускло сверкнуло белое, молодое серебро монет. Во втором мешке оказались золотые, жарким блеском отозвавшиеся на свет костра, зажжённого не столько для лучшей видимости, сколько для тепла. Полуэльфы, в отличие от огненного майа, воплотившегося лишь по желанию, не обладали способностью не мёрзнуть — а возиться с простуженными детьми, не имея лекарств, как заметил Саурон, неизмеримо муторнее, чем лечить боевые раны. Там сила айнур почему-то более лояльна, и рану от меча или стрелы исцелить можно, не будучи при этом учеником валиэ Эсте. Руками согреть, при ознобе… Но избавить хоть от насморка — орка с два! Даже те, кто учился у Эсте (кузнец Майрон и таким опытом не пренебрегал), не могли вылечить простуду и другие болезни без целебных снадобий.       — Вор у вора дубинку украл, — сообщил майа, кивнув на серебро и золото. — Дориатские сокровища, честно стибренные у феанорингов. И обоз их, скажу я вам, охраняется откровенно плохо.       — А кого им бояться? — мрачно спросил Элуред. — Одни перебиты, другие бежали…       — И ведь наверняка за наши же деньги будет организован новый поход на наших родичей… Майрон, — почти взмолился Элурин, — ты не видел: Сильмарилла у них не было?       — Нет, — покачал головой Саурон. — По крайней мере, если злые и угрюмые, несмотря на размер награбленного, физиономии даже рядовых нолдор о чём-то могли поведать, то вряд ли о достижении основной цели. Маэдроса, Маглора и Амраса, кстати, я тоже видел: все трое — как побитые собаки. Калека, возможно, оттого ещё невесел, что вас не нашёл.       — И не найдёт, — хмыкнул Элурин. — О волках он если и думает, то только в том смысле, что они нас съели.       — А мы его сами найдём. Когда научимся владеть луком, копьём и мечом, — пообещал Элуред. В его голосе зазвучали обида на непонятную несправедливость кровного наследования и отчётливая ирония. — Мы, конечно, почему-то не эльдар (хотя бо́льшая часть крови в нас — эльфийская!), но, надеюсь, продолжительности и людской жизни хватит, чтобы подняться до уровня хорошего мечника.       — На это при должном отношении к делу хватает нескольких лет, — невозмутимо ответил майа. — Но искать феанорингов будет неразумно по одной простой причине — которую ты, Элурин, уже озвучил: они заявятся к вашим родичам с повторным визитом сами, не пройдёт и полувека. Зачем искать того, кто сам имеет склонность нарываться? Трата сил. Я думаю, что смогу вовремя узнать об их намерениях, — я ведь не только в волка, летучую мышь и змею умею обращаться, а обычную лесную или полевую птичку никто и не подумает заподозрить. Хорошо быть айну… Они в очередной раз из-за своей клятвы, хотят или не хотят, пойдут войной. А мы ваших предостережём. — И при мысли о последующем сражении Саурон улыбнулся, поскольку отлично знал: если осаждённые успевают приготовиться и сидят за крепкой стеной, нападающих гибнет очень и очень много. — Ну ладно, это ещё когда будет, а сейчас я опять отлучусь, наверное, до ночи. Вот уж не думал, что когда-нибудь… — он резко выдохнул, в смущении поджав губы. — Мясо у вас есть, вода тоже сейчас будет: прислоните шлем к стене, тогда удастся не разлить. — Потянувшись к выходу, майа отодвинул медвежью шкуру и щедро зачерпнул шлемом снега. — Кажется, я знаю место, где можно будет вам жить до конца зимы. А потом в какую-нибудь человеческую деревню переберёмся. Стаю пока бросить не могу: зимой и волкам трудно.       И, плотно набив серебром карманы штанов (тёмно-вишнёвая одежда очень шла ему), застегнув под горлом крупнозвеньевую серебряную цепь плаща, протолкнув наружу лук и колчан, Саурон принял уже привычный братьям облик зверя и выскользнул из норы. Перекинулся человеком, чтобы подобрать и повесить на плечи оружие, вновь встал на лапы и — видели выглянувшие близнецы — волчьим галопом отправился куда-то на юг.