Просвяти тьму мою

Johnny Cash

Hurt

      Разве могут у бесплодной пары родиться необычные двойняшки, обратное отражение друг друга? Как свет, исходящий от неба солнечным днем, согревающий, щекочущий кожу детскими кудряшками будто лучами. И ночь, которая прячет в тенях своих зрачков хаос, неся на кончиках пальцев погибель и смерть. Вот только свет оказался смелее и в результате погиб, обрекая тьму на вечное одиночество. Но был ли свет? Или его всегда хотят видеть там, где надежды никогда и не было?       

***

      Солнечный свет преломляется цветными витражами, окрашивая лучи рождающегося заката в разные цвета стекол. Зеленый играет с трибуной, красный, словно пролитое вино, застилает деревянные перекрытия пола. В воздухе пахнет плавленым воском, ладаном, миррой, высушенной древесиной и кисловатым запахом смерти. Последний — едва заметный аромат с нотками гниения, он совершенно неуловим для восприятия смертных.       Мужчина появляется на пороге церкви внезапно и беззвучно, словно он просочился мглой с холодным порывом ветра, не отворяя высоких дверей. Вся его фигура скрывается тенями, играя на скулах острыми чертами; мужчина не идет вперед по проходу между скамьями, он замер, будто задумываясь о разумности своего появления в доме Божьем. Он поднимает правую руку и касается пальцами сначала лба, потом опускает запястье и переводит на правое плечо, следуя к левому. Возмутительный жест для такого, как он, но от этого на губах появляется ухмылка, которая не предвещает ничего хорошего для священника, которого он разыскивает. Мужчина делает первый шаг, убирая руки в карманы черных брюк. Он идет не спеша, неся за своей спиной смерть; энергия клубится вокруг него мрачным, но незаметным облаком; он знает, что скоро произойдет, но поиски начались уже давно и он планирует стать первым, кто найдет нужный ключ. И в этот раз он будет идти до конца.       Священник давно закончил проведение службы, он расслаблен и не слышит приближения незнакомца; склоняется вперед и тушит пару горящих свечей, мысленно планируя сегодняшний вечер, еще не подозревая, что планам не суждено сбыться. Слабый порыв ветра заставляет серебристый дым от фитиля пошатнуться, священник вздрагивает от неожиданного осознания, что больше он не один, и оборачивается, натягивая на лицо улыбку, скрывая секундный испуг за маской доброжелательности. Он же служитель Бога, в его крови течет вера и праведность. Не так ли?       — Сын мой, — быстро выпрямляется и прикладывает руку к груди, нащупывая распятие, словно дорогой металл может успокоить разбушевавшееся сердце. Лицо мужчины ему незнакомо, он быстро останавливает взгляд на глазах и хмурит брови, замечая солнцезащитные очки, надетые в помещении; священник испытывает острое неуважение к себе и Богу, но молчит, лишь слабо улыбаясь, удерживая обычную маску. — Чем я могу Вам помочь? Служба завершилась еще до обеда.       Он предлагает помощь, но в его намерениях нет желания помочь. В этом храме давно нет и намека на Бога или его прощение, тут только коррупция, пожертвования и догорающие свечи.       Высокий незнакомец не отвечает, он лишь немного наклоняет голову вбок, пока священник изучает свое отражение в черных авиаторах; на мгновение ему кажется, что вместо глаз у него чернеют дыры. Служитель Бога прокашливается в страхе и отводит взгляд, стараясь не рассматривать игру витражных стекол и своего отражения, собираясь продолжать быть милым, так как это была его работа — слушать и поддерживать. Но мужчина в очках говорит раньше:       — Вы верите в Бога, отец? — от вопроса и звука голоса у священника холодеет в желудке, тембр низкий и проникающий под кожу опасными импульсами страха и беспокойства. Он делает шаг назад, увеличивая расстояние. Чутье подсказывает, что нужно не просто отступать, нужно бежать. Но разве можно убежать от палача, который уже закрепил голову в гильотине?       — Моя вера крепка, сын мой, — голос дрожит, как и вера, но второе пошатнулось уже очень давно.       — А в Дьявола?       Служитель церкви кашляет, пытаясь протолкнуть неясно откуда взявшийся ком в горле и вернуть себе возможность говорить без страха. Вот только он не знает, что ответить. Незнакомец рушит шаблоны диалогов, и его присутствие вызывает холод и плохое предчувствие. Священник приподнимает голову вверх, стараясь так компенсировать разницу в росте, но никак не может избавиться от тревоги во взгляде.       — Он искушает, — начинает говорить священник, но запинается, стоит мужчине перед ним рассмеяться, заглушая эхом своего веселья все звуки.       — О, это не так. Разве я похож на искусителя?       Под замешательство священника левой рукой мужчина снимает очки, позволяя увидеть кровавый цвет радужки. Больше не было смеха, был лишь ужас и неизбежность. Священник хочет отступить назад, разорвать зрительный контакт, но вся его воля во власти красной пелены глаз. В глубине зрачка он видит кровь и свою неминуемую смерть.       — Двадцать пять лет назад под двери этой дыры принесли ребенка, — мужчина наклоняется к священнику, что теперь их лица на одном уровне; зрительный контакт помогает считывать не только ужас, но и ответы. И они не устраивают своей скудностью. — Где он? — такой простой вопрос, но священник не может ответить на него — ни вслух, ни даже вспомнить в мыслях. Прошло слишком много времени: воспоминания давно стерлись, сменяясь на более значимые и интересные события.       Мужчина с красными глазами морщится от отвращения, перелистывая последние годы человеческой жизни, как на ускоренной видеосъемке; просто смотря в глаза, он видит все, но не видит нужного.       — Пощадите, — слово смешано с хрипом. Священник никогда не верил ни в Бога, ни в Дьявола. Он верил в то, что за грехи ему ничего не будет: не будет геенны огненной, не будет чаши весов или переправы через реку Стикс. Но сейчас его мировоззрение поменялось и он начинает шептать молитву. — Ты мне помоги творити волю твою, ты просвети мои мысленные очи сердечные, ты просвети тьму мою, яко тобою избавляюся от искушения, — он все повторяет и повторяет, стараясь заслужить прощение перед лицом Дьявола. Но незнакомец с алыми зрачками лишь улыбается, еще раз поднимая правую руку, чтобы перекреститься перед лицом божьего слуги.       — Конечно, — прикладывая руку к груди священника, соглашается мужчина. — Пощада уже здесь. Гори…

***

      Я снова поворачиваю пожелтевший снимок немного дрожащей рукой: края фотокарточки давно обтрепались, левый угол загнулся, а когда-то яркие цвета потускнели. Даже одинаковая одежда не делает нас на фото похожими: я с поджатыми губами, слишком серьезная, моя сестра — улыбчивая и счастливая. Мне нужно было выкинуть это фото, сжечь и развеять пеплом прошлого по этой грешной земле. Не я сейчас должна была быть тут, чувствовать смрад прогнившего мира, дышать воздухом, не принадлежащим мне, а она — маленькая девочка, которая так и не выросла, навсегда застывая улыбкой на снимке. Единственное, что ей было уготовано, — смерть. Сколько бы раз я не смотрела на это фото, всегда чувствовала затылком могильный холод, исходящий от нас, словно через него я возвращалась в весь прожитый ад.       — Я бы хотела поменяться с тобой местами, Тори, лежать в сырой земле в давно прогнившем гробу и не жить эту жизнь за нас двоих, не бороться ежедневно с самой собой. Я бы хотела проиграть еще тогда, двадцать лет назад. Но ты решила за нас двоих, оставив меня.       Не знаю, зачем я говорю с фото, как и не знаю причин хранить его все это время. Ностальгия? Напоминание, что я так и не стала цельной за последние годы? Единственные вещи, которые остались со мной после страшного покушения на всю нашу семью, — старая фотография и детский браслет. Я всегда меньше разговаривала, почти не плакала, это спасло от того, что меня в укрытии не нашли, когда тебя же… ты оказалась сильнее меня и пожертвовала светом во имя тьмы. Я не заслужила этой возможности и никогда не заслужу, как бы не старалась. Но проблема еще и в том, что я ничего не делаю ради того, чтобы оправдать свою жизнь. Лишь только существую, как тень, скользящая по мрачным холодным коридорам, выложенным белым кафелем.       Поворачиваю снимок с нашими изображениями вниз, больше не желая смотреть и чувствовать кровь на кончике языка, которая как проклятый яд спускается по горлу, вновь заполняя меня. Ненавижу это чувство паники и тревоги, с которым не помогают справляться даже лекарства. Я проваливаюсь в тот день — день, когда половина меня умерла.

2003 год. Двадцать лет назад.

      Мама открывает дверь, заходя к нам в спальню. Приклеенные на липкую ленту рисунки на стене приподнимаются от порыва ветра, и один отрывается, улетая в сторону.       — Нет, — сестра хочет поднять листок, но я останавливаю ее, махая головой.       Этот рисунок останется в этом доме, сгорая в воспоминаниях и детской боли.       — Вики, Тори, будьте хорошими и послушными девочками, — мама проходит по комнате и присаживается перед нами, не запирая до конца дверь. Она опускается на одно колено, а единственное, что я могу делать, — это рассматривать маленькие капельки пота на ее лбу. Она переживает, я чувствую это, но блестящий бисер сейчас кажется важнее ее слов. Мама говорит тихо и разборчиво, так, чтобы мы запомнили каждое слово. Тори шмыгает носом и кивает, а я молчу, я всегда предпочитаю словам тишину. Сейчас я маленькая девочка, которая должна вдруг повести себя по-взрослому. Одна из бисеринок соединяется с другой, скользит по веснушчатой щеке, очерчивает острую скулу и исчезает в вороте свитера. Я чувствую огорчение: это было красиво, мне очень нравится замечать красоту в мелочах, как сейчас. Я готова рассматривать маленькие линии морщин на мамином лице, черные крапинки в ее зрачках — все, что угодно, лишь бы не слушать слова, которые станут последними для нас.       Сестра не выдерживает и кидается к матери, обнимая за шею. Я не испытываю желания касаться других людей, не знаю, с чем это связано, но мне больно от чужих прикосновений. Кажется, словно я чувствую жизнь под кожей, как она покалывает иголками на кончиках пальцев. Мама знает это: она обнимает Тори и гладит меня по волосам почти невесомо, не прикасаясь к коже. Я благодарна ей.       Мама сегодня выглядит как обычно: волосы цвета корицы, что блестят на солнце, сейчас спокойно лежат за спиной — красивый цвет, он всегда мне нравился и напоминал горячее какао. И цвет совсем не такой, как у нас с Тори. Мама пахнет шоколадом и сладкими булочками, но сегодня я чувствую и другой запах, от которого меня воротит. Сейчас я еще не знаю, но скоро начну различать его — это запах смерти. Он скручивает горло тугой петлей и не дает возможности отстраниться, наполняет легкие гнилью, а в животе будто начинают ползать черви, пожирая изнутри.       — Вики, — мама шепчет, но я знаю, что она скажет сейчас. После того, как она разожмет объятия, я буду старшей из нас двоих с сестрой; сколько раз я уже переживала этот момент? — Позаботься о, — мама запинается, но исправляется быстро, но не так, чтобы я этого не заметила. — Тебя не должны поймать. Ты сделаешь это для меня, малышка?       Я киваю, хоть и не ощущаю уверенности, что смогу защитить сестру. Мама отстраняется в тот момент, когда с первого этажа слышится шум — звук бьющейся посуды и крик папы. Я вздрагиваю, напрягаясь всем телом. Мне хочется спуститься вниз и проверить, все ли хорошо с папочкой. Но мама привлекает мое внимание, беря за плечо и сжимая слишком сильно. Обычно мамины прикосновения мягкие и нежные, дающие надежду и почти минимальные, но сегодня все по-другому. На мою шею словно наваливается непомерная тяжесть, мышцы сводит, а кожа будто горит. Все прекращается, когда мама убирает руку.       — Поиграем в прятки, — она улыбается чересчур фальшиво, а ее челюсть дрожит, почти стуча зубами. — На чердаке есть ниша, ты знаешь о ней, Виктория, спрячься там и веди себя как мышка. Чтобы не случилось, чтобы ты не услышала, пообещай, что будешь молчать и откроешь дверь, только когда будешь готова?       — Мамочка, я не хочу играть, — Тори плачет и хлюпает носом, вытирая лицо рукавами розового платья; сейчас мне не нравится ее поведение, но, лишь став взрослой, я поняла, что тоже не хотела играть. Та игра стала последней. Мама не смотрит на сестру, а ждет от меня ответа, зная, что я выполню обещание.       — Хорошо, — соглашаюсь, но понимаю, что мы прощаемся. Не только с мамой, но и с детством в этот момент. Мы будем прятаться на чердаке не от монстров из сказок, сегодня к нам в дом пришла смерть, чтобы забрать все то немногое, что есть у нас.       Я беру Тори за руку, переплетая наши пальцы, и тяну за собой, быстро покидая детскую; кожа сестры для меня, как своя собственная. Ее единственную я не боюсь касаться. Она не спорит, не упирается, а просто поддается и быстро идет за мной к откидной лестнице наверх. Мы обе чувствуем, что случилось плохое, но лишь я понимаю, что чердак — это кладбище для нашего прошлого. Но, возможно, сестра тоже это понимает?       — Вики, — голос Тори немного дрожит, она всхлипывает, но продолжает идти, хоть и не так быстро, как мне бы хотелось. — Мы будем прятаться не от мамы?       Я немного злюсь на сестру за то, что она не понимает всей опасности. Нависаю на тросе, чтобы спустить лестницу с чердака, моего веса еле хватает, чтобы она опустилась, открывая путь к возможному спасению. Лестница скользит плавно и бесшумно, и я испытываю странное чувство, которое жжет под кожей: мне не нравится быть взрослой в этот момент. Пусть я родилась второй, сейчас мне как никогда раньше хочется снова быть младшей сестрой.       Лестница готова для подъема, и я вновь слышу шум на первом этаже. Мне страшно, ладони становятся влажными и липкими, я никогда не чувствовала этого ранее. Это хуже ночных кошмаров, эти монстры приходят при свете дня. Если от тьмы можно спрятаться, то эти — найдут всегда, они будут чувствовать, как бьется мое сердце и придут на запах страха.       Я пропускаю сестру вперед, смотря, как она вновь вытирает щеки розовой тканью рукавов. Нас всегда одевали одинаково, даже сегодня, в наш последний день. Ее голубые глаза блестят, волосы растрепаны мелкими светлыми кудряшками, но она все еще похожа на принцессу, просто заплаканную.       — Поднимайся, скорее, — тороплю, а сама хочу сорваться вниз и узнать, что стало с родителями, но обещание, которое я дала маме, сильнее любопытства; ответственность за сестру не позволяет мне поддаться порыву. Я дергаю за рычаг на механизме, и он возвращает лестницу наверх.       Мы больше не разговариваем. Тори послушно прячется в нише и обнимает колени, прижимая их к подбородку. Даже тут мы различаемся: кожа на ее ногах чистая и без ссадин, я же не успеваю замазывать болячки руками мамы. Но она ни разу не ругала меня за разбитые колени, словно зная, что я не умею по-другому. Мне, наверное, нужно обнять сестру, солгать ей, что все будет хорошо, скоро папа с мамой поднимутся и спасут нас, забирая из укромного места, но я не могу заставить себя протянуть руку, коснуться плеча.       В одну секунду мне становится слишком страшно.       Тори раскачивается и начинает тихо напевать что-то себе под нос. Это похоже на молитву, которую мама читала нам перед сном, но я никак не могу вспомнить слов.       — Тихо, — шепчу одними губами, борясь с собственным страхом. Я не могу показывать то, как трясусь внутри, не могу перестать ощущать запах смерти в носу: так пахла не только мама, Тори тоже так пахнет сейчас. Сестра замирает, переставая напевать ровно в тот момент, когда лестница вновь опускается с тихим щелчком, и это значит, что или мама пришла забрать нас, или мы проиграли в прятки с плохими людьми.       Я сижу в позе, в которой мама занималась йогой; она называется как цветок, но я забыла какой. Стараюсь не дышать, впиваясь поломанными ногтями в кожу выше колен, задевая недавнюю ссадину. Надавливаю на нее сильнее, заглушая ноющей болью шумы вокруг, создавая кокон из пульсаций на коже. Чем сильнее я давлю, тем больше заглушается шум. Нас ищут, и это не мама, она теперь осталась там, на первом этаже дома. Мама больше не придет, я чувствую это.       Плохие люди убили мамочку. Они пришли и за нами.       Закрываю глаза и вижу волосы цвета корицы, но теперь они грязные: испачканные красной краской, слипшиеся. Может быть, если бы я не прикасалась к маме, этого не случилось и всему виной мои прикосновения? Папочку я тоже представляю: он там же, он хотел защитить нас. Я уверена, что он рядом с мамой, пусть я не могу видеть их, я чувствую, что они ушли навсегда.       По моим щекам беззвучно стекают слезы, впитываясь в рюши на шее платья. Я открываю глаза, чтобы больше не видеть испачканные волосы мамы, за закрытыми веками слишком темно и страшно, а образы — они отпечатались в сознании навечно.       Тори смотрит в одну точку в кирпичной стене, молчит и продолжает бесшумно раскачиваться взад и вперед. Она больше не напевает, но мне все равно страшно, что это выдаст нас. Может, через перекрытие заметят движение? Я не хочу, чтобы нас нашли. Но уже тогда я знала, что в эти прятки не выиграть. Разве можно выиграть у смерти? У нее всегда меченые карты наших жизней и только козырная масть.       — Ты уверен, что у них есть ребенок? Может мы ошиблись? — голос со странным акцентом, в начале слова кажутся незнакомыми, но через секунду я начинаю понимать, о чем они говорят. Люди стоят за тонкой стеной перекрытия, их болтовня заставляет нас перестать дышать. Они ищут детей? Тори замирает, и ее глаза округляются, становясь как чайные блюдца из сервиза в пыльном шкафу чердака. Они больше не голубые и чистые, зрачки расширяются до такой степени, что напоминают бездонные черные колодца, в которые можно провалиться.       — Это уже пятая семья, — отвечает второй незнакомец, а сестра закрывает глаза и начинает беззвучно шептать, отчего мне становится еще страшнее. Я боюсь, что они почуют наш страх — он кислый, от него тошнит, но, кажется, одну меня. — Нам просто нужно привести им нужного ребенка, и мы сможем вернуться. Тут слишком грязно, я устал ходить по земле, хочется улететь поскорее из этого человеческого смрада.       Мы не первый дом, который они грабят? Мне становится еще страшнее от этого. Если они не найдут нас, то просто пойдут дальше, ища то, что им нужно? Я хочу, чтобы они ушли.       Люди за перегородкой смеются, а мы умираем от ужаса, скрываясь в липкой паутине и кладбище мертвых жуков. Нам запрещали прятаться тут обычно, но сегодня обстоятельства совершенно иные. Пока мы обливаемся беззвучными слезами, они смеются. Маленькая ниша чердака встроена в трубу неработающего камина, ее невозможно обнаружить, но я все равно ощущаю угрозу. Нам не выбраться. Чувствую кровь на своих руках: кровь родителей, сестры, которая сидит рядом. Кто следующий погибнет от того, что любил меня и прикасался?       — Я выйду, и они отпустят тебя, — Тори смотрит на меня так, что я забываю, как дышать, сильно сжимаю челюсть, проводя языком по выпавшему зубу три дня назад. Сестра шевелит одними губами, но мне этого достаточно, чтобы понять слова. Даже ее взгляд, который неожиданно стал другим, пугает больше, чем неизвестность за стеной нашего укрытия.       — Нет, — также шепчу одними губами. — Пусть уходят и ищут в других домах.       Рядом за стеной, в нескольких дюймах от нас, останавливаются двое, я вижу, как тень от их ботинок проникает в наше убежище. Тори улыбается и тянет ко мне ладошку. Первый раз ее рука ощущается по-иному: я больше не чувствую в ней свое начало и продолжение. За мгновение она становится чужая, и это пугает слишком сильно. Она уже все решила. Или Тори всегда знала, что все закончится так, и из-за этого улыбалась больше обычных детей, проживая драгоценные моменты?       — Они тебя убьют, — это страшно — говорить такие слова, пусть даже без звука. Я никогда не видела смерти, но сейчас я смотрю в ее глаза. Тори не вернется, и я знаю это. Без сестры я не смогу быть цельной, только половина меня, и она — ее хорошая половина. Она всегда свет, я же — тьма. Она маяк, без нее я не вернусь из собственного шторма черноты.       — Надо сосредоточиться: хоть они чисты, но мы все равно можем их почувствовать, хотя бы попробовать — говорит один, и после его слов раздается шум: что-то падает, судя по звуку, разбиваясь о пол. — Давай, это по твоей части, ищейка. Тебя же наняли для этого? Вынюхивай ключ.       Ресницы Тори дрожат, но взгляд прочищается, вновь становясь чистым и уверенным. Нам будто не пять лет, мы резко выросли в эти короткие минуты.       Люди за стеной переговариваются, отходят, и я немного выдыхаю, ощущая облегчение. Они уйдут, мы выждем еще время и сможем выйти из этой клетки, стены которой все сильнее и сильнее давят на меня, высасывая воздух из моих легких, но я держусь ради Тори. Пальцем я вновь нажимаю на ссадину, чувствуя, как по бедру вниз стекает горячая капля крови. Но не смотрю, все мое внимание сосредоточенно на сестре, я прощаюсь? Не знаю, но точно запоминаю ее лицо — чистое, светлое. Даже заплаканная и испуганная она излучает уверенность во всем хорошем.       — Я видел детскую, уверен, мы найдем тут ребенка. Можно просто сжечь это строение и дело с концом, отчитаемся, что выполнили приказ.       — Приказ — это доставить ключ, а не сжечь, хоть идея мне нравится. Но ждать еще шестьсот шестьдесят лет он не будет, — голоса отдаляются, а я пытаюсь представить число, которое только что услышала. Звучит как очень-очень много.       Мужчины смеются своей идее о поджоге, и когда они уже почти ушли и оставили нас, когда свобода осязаема, Тори поднимается и начинает двигаться к тайной двери, которая спрятана в старом шкафу с посудой у стены дымохода. Я дергаю ее за руку, но единственное, что остается у меня в пальцах, — это детский браслет и пустота.       — Они не должны убивать невинных, открой все двери, как будешь готова. Только тогда, Вики, только тогда.

***

      — Мисс?       Я выныриваю из кошмара, раз за разом проживая его, но не имея возможности что-либо изменить. Тори всегда покидает укрытие, и это последний раз, когда я вижу сестру. Только после того, как стук повторяется, замечаю мужчину в форме. Он сосредоточенно смотрит на меня через мутноватое стекло, а я просто молча пялюсь в ответ. Но потом понимаю, что заснула, припарковавшись на обочине, так и не поднявшись в квартиру. Я ненавижу сны: они всегда возвращают меня в прошлое, заставляя обнажать старые шрамы. Это было огромной ошибкой — провалиться в эту скользкую пустоту без снотворного.       — Добрый вечер, офицер, — стекло опускается с неприятным скрипучим звуком, и мужчина слабо морщится, а у меня волосы на затылке поднимаются; однажды я что-то придумаю и исправлю механизм. Позже.       — Вам не следует спать в машине, — он осматривает меня и салон оценивающим взглядом профессионала, ища запрещенное, и если бы он изучил дно моей сумки, то точно задал бы пару вопросов. Выглядит он тоже не слишком свежо: под глазами огромные темные круги, которые на светлой незагорелой коже кажутся еще более черными, а сами глаза необычно пустые. Может, как и я, он закончил дежурство и сейчас после долгой смены?       — Я на самом деле приехала, я тут живу, — показываю на серое здание за его плечами, и коп оборачивается и делает шаг в сторону, освобождая место для двери, которая в его понимании должна открыться.       Поддаюсь, сама понимая, что мне нужно отдохнуть и не в положении сидя. Вверх стекло поднимается без разрывающих перепонки звуков; закидываю фото в отсек с документами у руля, как всегда пряча его от любого взгляда, забираю холщовую черную сумку и выхожу, запирая автомобиль ключом. Первое, что меня встречает после выхода, — ледяной ветер, который после короткого сна кажется обжигающим.       — У вас все хорошо? — уточняет мужчина, не сводя с меня глаз. Уверена, выгляжу я весьма паршиво после смены. Но ответить придется в любом случае утвердительно, разве у меня есть выбор?       — Да, все хорошо, спасибо, что разбудили, офицер, — пытаюсь улыбнуться как можно более дружелюбно, но понимаю, что с этим у меня всегда были проблемы.       Он кивает; уверена, ему до меня нет никакого дела, и через минуту он забудет о моем существовании. Я забываю точно.

***

      В кухне всегда горит небольшой светильник в форме свечи, который может работать как от аккумулятора, так и от электричества. Его желтоватый свет немного пугал меня в начале, но спустя время я привыкла. Лучше так, чем неизвестная чернота. Если бы в мою квартиру пришел любой человек, он бы подумал, что тут никто не живет. Обстановка слишком удручающая и унылая. Стопки книг на полу, у окна металлическая кастрюля на случай осадков. Крыша в доме настолько плохая, что в межсезонье, как сейчас, мне приходится спасаться подручными способами, чтобы не затопить немногочисленную мебель. И с этим я тоже что-то придумаю. Однажды, если мне станет не все равно. Когда я только хочу умыться, телефон в заднем кармане джинс вибрирует, оповещая о новом сообщении.       От: Маркус       Приезжай, у нас труп.       — Дьявол, — ругаюсь и выключаю воду на кухне, так и не донеся влагу до лица. Выходной старательно стремится стать рабочим. Хоть я не могу спать много, но несколько часов за пару-тройку дней моему организму необходимо для того, чтобы я была не похожа на объекты своей работы и могла здраво мыслить.       От: я       Босс, отдай его напарнику. У нас каждый день трупы, этот просто дождется своей очереди.       Если Маркус ставит точку в конце сообщения для грамматики, то я это делаю, желая через знаки препинания выразить свое недовольство. Отправляю сообщение и не жду ответа, понимая, что умыванием тут не обойтись. Хочется смыть с себя запахи, которые впитались в волосы. Самый настойчивый — это формалин, и после смены я даже перестаю его замечать. Но стоит лишь вдохнуть свежей прохлады, как он вновь просыпается щекоткой в носу.       Даже когда я стою под струями горячей воды, руки остаются прохладными. Может это издержки работы или плохого кровообращения? Откровенно плевать. Если бы меня спросили, чего я боюсь больше всего, последнее, что было бы в этом списке, — умереть. Вокруг гораздо больше кошмаров нежели смерть. Это уже финал приключения, за чертой не будет темноты и страхов, тогда мне станет плевать даже на ящик гроба. Но на всякий случай я позаботилась и об этом: в результате летального исхода меня ждет кремация. Это, знаете ли, лучше червей и гниения.       Промокнув тело полотенцем и закутавшись в халат, я возвращаюсь на кухню, забирая немного остывший кофе, и опять смотрю на телефон. Первое уведомление напоминает, что мне пора пить таблетки, а второе — что выходной отменяется.       От: Маркус       Это другой случай. Священника убили, и от меня уже ждут отчет о вскрытии. Сон отменяется. Тут творится что-то странное, Вики, приезжай.       — Священник? — спрашиваю сама себя. — Какое отношение его смерть имеет к нам?       На секунду проклинаю, что выбрала для себя работу в морге. Но потом улыбаюсь. Радуясь тому, что там я не слышу шепот смерти в своей голове. Там ей некого забирать, ведь в нашем морге все мертвы.       Не сделав и глотка кофе, спешу в спальню, чтобы надеть чистые вещи перед тем, как вновь вернуться в место, которое стало для меня вторым домом.