Глава 2. Вскрытие покажет
12 июля 2023 г., 08:00
В салоне стоит самый настоящий ядовитый туман; горький дым от сигарет станет единственным запахом, который будет жить в моих волосах этой ночью, никакого шампуня или формалина. Приоткрываю окно и смотрю, как белый пар ускользает в тонкую щель, сменяясь на ледяную свежесть. Погода в Сиэтле оставляет желать лучшего, особенно в межсезонье, когда на смену зиме вот-вот должна прийти весна, но вместо тепла — холод, серость и попеременный снег с дождем.
Тушу сигарету о пепельницу в двери; вот за что я люблю старые марки автомобилей — они были созданы для курильщиков вроде меня. Когда видишь смерть с самого детства, вредные привычки кажутся лишь забавами, не способными серьезно навредить. Умереть от рака легких — пожалуйста. Для этого даже не обязательно притрагиваться к сигаретам, достаточно просто дышать и иметь этот орган. Но если можно ловить кайф в первые секунды новой сигареты, то зачем себе в этом отказывать? На подземной парковке почти нет машин, а что самое приятное — ветер тут не стремится снять с меня кожу и обнажить мышцы, показывая всем мое внутреннее уродство. Пусть довольствуются внешним. По привычке запираю машину ключом, хоть она такая древняя, что мне бы пришлось доплатить, чтобы ее угнали. Но я слишком долго уговаривала себя, что внутри нее не слишком мало места и я могу там дышать, чтобы расстаться с ней так просто.
— Давно не виделись, — здороваюсь с дверью, используя магнитный пропуск, открывая ее со знакомым лязгом и прикладыванием физической силы. Люблю это место за его покой и тишину. Поднявшись по лестнице на второй этаж, киваю старой женщине на пункте досмотра. Как бы это печально не звучало, но скоро она сменит свой пост охраны на металлический поддон на нижнем этаже. Это видно по ее потускневшим глазам: чувствуется, как жизнь покидает тело, которое борется до последнего вздоха. Ей я даже не показываю пропуск, она давно привыкла к моему лицу: в начале за время практики, а теперь уже и работы судмедэксперта. Я буду по ней скучать: новому охраннику придется показывать пропуск первое время, а если он будет слишком правильным, то и всегда. Возможно, это единственное, из-за чего я буду огорчена ее смертью, но я никогда не была сочувствующей или, возможно, доброй. Эмпатию нужно проявлять к людям, а вокруг меня одни мертвецы.
— Ты же ушла на выходной, Вики? — спрашивает хриплым голосом Гретта, а после начинает тихо покашливать. А она не курила по пачке в день, и вот чем ваш Бог ее вознаградил — чертовым раком легких. Я всегда знала, что вселенная неблагодарная, а всевышнему, если он и есть, плевать и на меня, и на всех тех, кто взывает к нему через молитвы. Каждый раз, когда я молилась, думала, разверзнется потолок и свет избавит меня от боли и отчаянья. Но все, что происходило после вызова творца, — долбанное ничего.
— Тело привезли, говорят, срочно, — пожимаю плечами, проходя через металлоискатель, который издает сигнал присутствия металла в моем теле.
В стенах этого здания мы не храним секреты, нам безразлично, от чего умирают люди — пусть это сердечный приступ, потеря крови или что-то нелепое, например, смерть от тампонов в носу. Я как сейчас помню этого счастливчика, который решил бороться с храпом с помощью тампонов, взятых у супруги. В итоге несчастный задохнулся во сне, а супруга получила хорошую страховку. Но то тело получила не я; Гретта долго смеялась после этого случая, разбавляя веселье раковым кашлем. Пока мы тут, у нас нет морали, нет жалости и сострадания. Мы не оплакиваем погибших, они не услышат слез, и горе не вернет их. Горе не вернет никого, уж это я знаю точно.
Тут мы можем обсуждать все. Есть сэндвич и говорить о вздувшемся утопленнике на нижнем уровне, которого ждет скальпель.
— Ты так никогда замуж не выйдешь: мужчинам не нужны женщины, которые проводят ночи вне дома, — Гретта опять кашляет, запивая хрипы пакетированным чаем, заваренным в кружке. — Запишись, — она подталкивает планшетку мне навстречу.
Я опираюсь локтями на высокую стойку пропускного пункта и закатываю глаза на ее замечание, отмечаясь в списке пришедших на смену, вписывая свое имя и время. Кроме нас с Греттой тут только мой босс. Никто не хочет работать в морге ночью.
— Умру старой девой, буду брать пример с тебя, — пытаюсь сдержать усмешку: она всегда говорит мне о том, что я слишком много времени провожу на работе, и постоянно напоминает, что с годами я не молодею, а сама же всю жизнь провела в компании кошек. На мгновение думаю, что, может, и мне нужна кошка, но понимание того, что живность или сбежит, или погибнет, быстро разрешает мой вопрос выбора домашнего питомца — никто. Я не лучшая компания для сожительства и заботы.
Гретта цыкает, выдергивая планшетку из рук, и указывает на меня пальцем с пожелтевшим ногтем, слабо подергивая им в воздухе.
— Иди уже к своему трупу, язва, — я разворачиваюсь и иду в сторону раздевалки, а меня догоняет ее последнее замечание: — И кольцо это из носа вытащи, ты же не бык!
Уголки губ приподнимаются, совсем чуть-чуть. Недавно она хотела познакомить меня со своим внучатым племянником, потом с соседом, имя которого так и не вспомнила. Мне нравится Гретта; когда рак победит и окончательно разрушит ее легкие, мне будет не хватать ее сватовства, замечаний и, главное, быстрого пропуска. Такие, как я, не нравятся порядочным мужчинам — это я слушаю от старухи почти с первого знакомства. Даже забавно, особенно из-за того, что я в принципе не люблю людей вне зависимости от их пола. Ну, по крайней мере живых.
«Гори, дитя, смерть».
Шепот в голове заставляет меня остановиться; я сильнее сжимаю челюсть, вспоминая, что так и не выпила таблетки, отвлекаясь на сообщение босса.
— Дьявол, — на ощупь достаю из сумки пластиковую коробочку. Раньше на ней было мое имя «Виктория Уокер» и название «брекспипразол», сейчас же — лишь давно стертые буквы, написанные лечащим врачом. Пальцы дрожат, и крышка поддается не с первого раза, таблетки стучат о стенку упаковки и так и норовят выпасть из рук. Но я не могу уронить их, не могу рассыпать единственное спасение от шума в своей голове. Открыв крышку с огромным усилием, закидываю пару таблеток, превышая дозу, и проглатываю, еле проталкивая лекарство в желудок, ругаясь на себя за неосторожность. Тридцать минут, и я смогу вновь существовать в тишине. Тридцать долбанных минут ада.
О чем ты думала, Вики? Нельзя быть такой неосмотрительной. Только не тебе.
Переодеваюсь я быстро, завязываю волосы в тугой хвост, а потом из него мастерю небрежный пучок; обычно оставляю свои вещи в раздевалке, но сегодня сменная больничная роба остается в стирке дома, а халат я надеваю на свою обычную футболку, не задумываясь о том, что рисунок на ней не слишком серьезный. Но трупам же плевать на мой гардероб? Голоса в голове шепчут, но я стараюсь не думать про их слова, заглушить, забросить за стену, которую я выстроила между реальностью и тем, что происходит в моей голове. Каждый раз, когда я не вовремя принимаю лекарства, стена покрывается трещинами, она выпускает эти голоса, я ненавижу их. Я боюсь их. Я никогда не открою дверь в этот забаррикадированный внутренний ад. Никогда. Для этой двери у меня нет ключа, пока стоит стена — я могу жить, дышать.
Это не настоящее. Это просто голоса. Просто шепот.
Мне приходится склониться и упереться руками в бедра, я нажимаю на давно заживший шрам и пытаюсь вернуться, слышать только тишину. Это помогает: медленно, неэффективно, но боль возвращает меня в тело. Если я чувствую жжение, значит я жива.
Обычно морг представляется как нечто мрачное и пугающее, но на самом деле из мрачного тут только старушка на входе, а ночами — коридоры со слабым освещением. Но место для проведения вскрытий — нет. Там ярче, чем у бога в заднице. Света столько, что порой хочется надеть солнцезащитные очки, чтобы не ослепнуть. Если в раю так же светло, то я, пожалуй, выберу компанию с нижнего уровня. Забавно об этом думать и при этом не верить в реальность существования потустороннего.
— Вики? — шеф окликает меня, когда я почти открываю распашные металлические двери. Маркус бежит, ну пытается по крайней мере; круглое пузо явно против его быстрого передвижения. Вообще он мне нравится: невысокого роста, с лысиной, которую он компенсирует пушистыми усами. Маркус единственный не относился ко мне предвзято во время практики. Мне понравилось в морге, и я решила остаться, а он позволил мне работать под его началом. Пока мне тыкали в лицо возрастом, я возвращала им средний палец. Маркус запретил показывать неприличные жесты, но не был против моего присутствия тут.
Забавно, что в компании трупов мне спокойнее, чем в обществе живых людей. А может причина в том, что единственные важные для меня люди мертвы?
— Приехала, как только смогла, — толкаю дверь спиной, заходя внутрь, не слишком беспокоясь о том, что Маркус меня еще не догнал. — Даже не спала, с тебя кофе, а то засну в одной из камер. Это уже третьи сутки, имей в виду, босс.
Маркус хмурит брови и поправляет усы, я давно не видела его таким озадаченным и, кажется, даже напуганным. Он обычно человек с вечно хорошим настроением: сколько бы ему не было лет — наверное, уже за шестьдесят — в его глазах всегда искра жизнерадостности, что необычно для такого места. Сейчас глаза Маркуса хмурые, между бровей сложилась большая морщина от его настроения, и я понимаю, что все серьезно.
— Вики, там необычное тело, — начинает он посвящать меня в суть дела. Но меня такие необычности никогда не пугали, они скорее интересные и редкие — странные естественные смерти. Особенно в этом отделении морга. Наконец Маркус подходит и подталкивает дверь, которую я так и не открыла до конца, стоя на половину в дверном проеме. Я делаю пару шагов назад, прекрасно ориентируясь в морге.
— Будто в первый раз, — немного морщусь от яркого света, но знаю, что сейчас он необходим и как бы не болели глаза от недосыпа, придется потерпеть. Вскрытие и домой, сон необходим даже мне. Хоть и знаю, что при лучшем раскладе времени на изучение уходит около двенадцати часов, а в худшем можно провозиться и до трех дней. — Управимся быстро, сегодня я хочу спать в своей кровати, а не торчать в кабинете на диване: от него у меня постоянно болит спина и копчик. Задницу нужно беречь.
Я так и стою лицом к Маркусу, не обращая внимание, что происходит позади. Но судя по тому, что мои слова возымели эффект в виде покраснения кончиков ушей босса, то за мной скорее всего не просто труп, а кто-то явно живой.
— Детективы, — начинает Маркус явное отвлечение гостей от разговоров о заднице. — Вы приехали очень быстро, — босс старается запахнуть белый халат, который ни разу не сходился на животе, и поправляет узел широкого галстука, но я понимаю, что он хочет дать себе больше кислорода. Да и вообще на кой ему галстук? Обычно он не использует эти изыски. Но сегодня все по-другому.
Стоять спиной к «живым» становится уже слишком неуважительно, и я поворачиваюсь, пытаясь улыбнуться подружелюбнее, но это не моя сильная сторона. Двое стоят рядом с поддоном с лежащем на нем человеком в черной рясе. Детектив немного ближе, а женщина, наверное, его напарница — подальше. Сейчас меня больше интересуют офицеры нежели труп; обычно живые добровольно не спускаются в наш «ад» — так мы называем нижний этаж морга. Они предпочитают получать документы без личного осмотра тела, но эти двое спустились на лифте и сейчас тут. Но и это не самое странное: обычно я получаю карту и тело, готовое к осмотру, без необходимости заниматься описью одежды и раздеванием — для этого есть помощники. Но сейчас я отчетливо вижу подошвы черных туфель, а не привычные босые ноги с биркой.
— Маркус Боун, мы говорили по телефону, — протягивает шеф руку и подходит к офицерам, пока я остаюсь за его спиной, вытаскивая пару одноразовых латексных перчаток из пачки, привычным жестом погружаю в начале левую ладонь, неотрывно смотря на действие вокруг, а после — правую. И делаю я это не для того, чтобы как можно скорее взять в руки скальпель; это моя преграда и защита, и я уверена, она мне пригодится очень скоро. Изучаю прибывших: детектив со светлыми волосами, высокий, около шести футов, протягивает руку для приветствия Маркусу. А я оценивающе смотрю на его черты лица, по привычке ища изъяны во всем живом. Свежий порез на щеке, почти незаметный, но скорее всего он спешил, что не стал должным образом обрабатывать рану. Мужчина выглядит ухоженно, выбрито, отглажено. Он больше похож на модель журнала, чем на человека, который посвятил свою жизнь поискам преступников.
— Дино Мартин, детектив, — мужчина кивает и пожимает ладонь Маркуса, не сильно, но так, чтобы мой босс понял, что привлекательная внешность не определяет характер, а он не мягкий несмотря на черты лица. — Это моя напарница, Лилу Мильтон.
Он отпускает руку Маркуса и указывает на бледную девушку справа от себя. На ней, к удивлению для текущей грязной погоды, надет белый брючный костюм. Верхнюю одежду они, наверное, предусмотрительно оставили за стенами «ада».
— Добрый вечер, — она улыбается, и я вижу, как по ее шее ползет зеленая тень. Дамочка хочет избавиться от пищи, и очень старается этого не сделать в нашем присутствии. Держись, милочка, в начале всегда тяжело, а она явно новенькая. Смотреть на трупы и не терять сознание — это разве не обязательное условие для того, чтобы тебя приняли в полицию?
И правда, добрый вечер: священник, недосып, голоса, что дальше? Явление Дьявола народу?
Не люблю, когда ко мне спускаются незнакомцы, когда топчут тут своей обувью, оставляя следы в стерильном помещении. На меня они не обращают внимания. К этому я привыкла: мало кто готов воспринимать серьезно судмедэксперта с кольцом в носу. Но Маркус не дает им шанса не поздороваться и со мной, всегда представляя меня как равную себе, пусть не по возрасту, но по навыкам.
— Это Вики, — он не говорит моей фамилии, понимая, что она никому тут не нужна. — Она будет проводить судебно-медицинскую экспертизу трупа, я специально вызвал лучшего сотрудника.
Две пары глаз сразу сосредотачиваются на мне. Взгляд детектива Мартина холодный и оценивающий, а вот его напарницы — в нем читается немного отвращения, которое она старательно хочет скрыть за поджатыми губами. Мне больше не жаль ее, главное, чтобы ей не стало плохо прямо тут, иначе я заставлю вытирать пол ее же белым пиджаком.
— Но она же совсем молоденькая, — начинает девушка в белом костюме, теперь сдерживая не только еду, но и желчь в голосе. Мы не подружимся, впрочем, ничего нового. Отвращения там все же не немного, а хватит на целую неприязнь с первого взгляда. Лилу Мильтон выглядит старше меня на пару лет, но она старательно делает вид, что за дорогой тканью ее одежды и ухоженной прической она выше меня не только по росту, но и по положению.
Немного бесит, но не так сильно, чтобы думать об этом более секунды.
Дино Мартин суровым взглядом ставит слова коллеги на паузу. Он точно знает, что ругаться с судмедэкспертами — дело неблагодарное. И, как минимум, увеличивает время проведения всех анализов. Но обычно моих отчетов никто и не ждет, даже родственники погибших, которые зачастую и так знают причину — старость.
— Ну, меня хотя бы не тошнит, — сухо замечаю на брошенный в мою сторону яд, возвращая дозу.
— Дино Мартин, — вновь представляется детектив и протягивает руку, вынуждая меня испытать короткое замешательство. Ткань его черного пиджака натягивается и сгибается у предплечья, подчеркивая мускулатуру — он точно занимается спортом. Мне приходится приподнять руки и показать перчатки, я уже не готова к прикосновениям, а только к работе — все спланировано. Он кивает, сканирует мой внешний вид, и на его серьезных губах появляется тень улыбки. Но мне больше плевать, чем нет. Очевидно, он заценил принт на моей футболке, мне он тоже нравится.
— Вы и ваша коллега наследили, детектив, — указываю на разводы их следов на полу. — Больше так не делайте.
Теперь я не смотрю на «живых» и понимаю, почему Лилу стало плохо. Пройдя вперед, замечаю объект своей работы сегодня.
— Интересно, — шепчу и почти танцую вокруг поддона, не сразу веря своим глазам. — Такое я вижу впервые. Это… — я замираю и даже не думаю, что я тут не одна, — это красиво, — произношу на выдохе, и правда считая это не хуже картины Микеланджело. Смерть не всегда уродлива, порой она спокойна и мечтательна. Тут же она беспощадна и почти идеальна. Я не успеваю додумать, как слышу за спиной выдох, а потом стук каблуков, из-за чего разрываю зрительный контакт с телом и оборачиваюсь. Лилу не выдержала и после слова «красиво» быстро выбежала за двери явно в поисках уборной. Ну, что же, она пропустит все веселье.
— Что удалось узнать? — спрашиваю у детектива, а сама вновь обхожу тело. Черная одежда не пострадала, лишь слабо помята, и совсем немного пыли на ткани. Священника точно не валяли по полу.
— Это Вы мне скажите, — парирует мой вопрос детектив, но я могу его понять: мне тоже хочется знать то, чего я не знаю, например, имя убитого или точный возраст. Но я не огрызаюсь: обстоятельства не подходящие. Обычно я читаю карту и точно знаю, кто лежит передо мной. Но сейчас мне не дали ни карты, ни имени — ничего, кроме вопросов.
— Судя по внешним данным, которые остались целы, это мужчина от пятидесяти до шестидесяти. Священник, который очень следил за собой: у него аккуратные и чистые ногти со свежим маникюром, небольшая ухоженная борода, обувь — дорогая и сшитая индивидуально.
— Почему индивидуально? — Дино за моей спиной задает вопрос, перебивая, и подходит, становясь рядом с ногами погибшего. Его фигура выглядит громоздко: сейчас он заслоняет боковой свет, и я не отхожу, наслаждаясь укрытием, хотя обычно я по привычке увеличиваю расстояние от любого живого существа, скрываясь в тени.
— Размер обуви различается, плюс строчка по подошве. Это вообще-то могли сказать вам и ваши эксперты. Левая нога короче правой, такие изготавливают на заказ, — я немного наклоняюсь и указательным пальцем приподнимаю штанину на лодыжке священника, замечая подпаленные волосы, которые скрутились и стали похожи на обугленные иголки, торчащие из кожи.
— Они были только на месте преступления, но тела не видели, — оправдывает детектив своих коллег, но мне, признаться, все равно на то, что они не заметили, а вот то, что тело не рассматривалось сразу после нахождения — это вызывает вопросы, которые я не озвучиваю.
— Обычно мне дают объект полностью готовым для вскрытия, без одежды, все это уже изучается экспертами департамента полиции, кто ведет дело. Мы не занимаемся убийствами, и то, что сейчас тут священник, который явно умер от насильственной смерти, а еще и детективы, говорит о не слишком хороших вещах, — я непрерывно смотрю на Мартина, но он продолжает изучать подошвы.
— Этот случай отличается, — сухо говорит детектив, а Маркус прокашливается, намекая тем самым, что мне нужно меньше рассуждать не по делу.
— Думаю, даже вы при первичном осмотре, который самый важный, смогли установить очевидное. Вашего слугу, господа, поджарили как в микроволновке, вот только не целиком, а изнутри. Кожные покровы на первый взгляд чистые, но, думаю, и вы, и я видим черные обугленные дыры вместо глаз. Но вот что примечательно: края ожогов ровные.
Глаз и правда нет — это и вызвало мое удивление. Обычно в них считывается ужас, паника или смирение даже за мутными после смерти радужками. Но тут можно смотреть в черноту до самого мозга.
— Как такое возможно? — детектив начинает ходить за мной по кругу, пока я изучаю мелочи, которые слишком важны, чтобы просмотреть их.
— Это невозможно, — отрываюсь и смотрю в голубые глыбы льда напротив. Взгляд детектива тяжелый, глубокий, чистый, но в то же время затуманенный печалью. Мне кажутся его глаза отдаленно знакомыми, будто я уже смотрела в них. Я бы не хотела знать, откуда появился этот налет потери на его радужке. Так выглядит утрата, недавняя смерть дорогого человека.
— Но это случилось, — замечает Дино.
— Как видите, да, — перестаю разглядывать и искать причину его тоски, которая мне не должна быть интересна.
«Ад ждет, гори, гори, дитя».
Шум в голове слишком громкий и неожиданный, сознание немного кружится, и я цепляюсь за край металлического стола, чтобы вернуть равновесие. Конечно же, это не скрывается ни от детектива, ни от шефа.
— Вики, ты как? — Маркус подходит, но не прикасается ко мне, зная, как я это не люблю.
— Просто вторая смена подряд, нужно выпить кофе, — говорю, а сама думаю о том, что мне нужно время для контроля над своим разумом.
Понимаю, что не готова сейчас начать вскрытие. Пальцы немного дрожат, но не от трупа сожженного изнутри священника, а от голосов, которые по собственной неосторожности с лекарствами я вынуждена слушать.
— Детектив, Вы не будете против, если получите данные немного позже, скажем, минут на двадцать? Боюсь, без кофе я могу уснуть рядом с вашим трупом.
Слова не вызывают у детектива даже намека на улыбку, он меняется в лице, словно не приемлет результатов позже. Но ответа я не жду. Когда уже думаю, что уйду, останавливаюсь, почти отойдя от металлического поддона с выемкой для стока жидкостей, и замечаю на черной груди священника немного прожженную черную мантию. Если все состояние его внешне почти безупречное. То тут…
— Секунду, — останавливаю мужчин и беру с ткани образец странного пепла, который привлек мое внимание. Не знаю, что это, но точно изучу его подробнее.
— Вы что-то нашли, — детектив Мартин быстро возвращается и встает рядом — слишком рядом, это мешает мне сосредоточиться. Я буквально чувствую его дыхание шеей, и от этого холод поднимается по позвоночнику, впиваясь острыми иглами плохого предчувствия. Я не умею это контролировать кроме как расстоянием. Если бы я могла отойти, я бы сделала это. Мне нужна дистанция от мира и от живых людей.
— Детектив, — не оборачиваясь, я обращаюсь к нему тихо, но жестко: — Прошу, шаг назад.
В моем тоне нет просьбы, скорее озвученный приказ. Но он поддается и отходит, позволяя вдохнуть пусть и не самый свежий запах, но хотя бы так. Я не люблю людей, не могу переносить общественный транспорт, духоту и прикосновения, пусть даже случайные. Это всегда доставляло мне трудности в вынужденном социуме. Выдыхаю, усмиряя короткий приступ паники:
— Священники в приходах обычно ходят с распятием на груди, сверкая драгоценными камнями на крестах. У этого его нет, — продолжаю рассматривать еле заметный отпечаток на рясе, не сразу, но понимаю, что он подходит по форме на след ладони, большой.
— Он мог забыть его надеть или потерять перед смертью, — детектив за спиной не впечатлен моими словами. — Господи, что Вы делаете?
Восклицает, когда я поднимаюсь на подножку металлического основания каркаса и почти ложусь на священника грудью, пусть и не касаюсь его. Мне безразличны возмущения, как и то, что мое лицо в миллиметрах от убитого. Я смотрю, смотрю в эти черные отверстия глаз, ища там ответ. Кто убил тебя? Почему Бог отвернулся от своего служителя? Левой рукой я случайно касаюсь тела, пусть через ткань, но этого достаточно, чтобы услышать крики в голове. Голос больше не шепчет, он захлебывается в агонии боли:
«Тьму мою, пощади».
Паника вновь бушует во мне, но я знаю, скоро они затихнут, и сейчас кажется, голоса знают больше, чем я. Они присутствовали в момент смерти, они мой источник, который я не могу использовать из-за страха. Если бы я могла прикоснуться намеренно, почувствовать, услышать все, что они говорят. Но я не могу, я трусиха с комплексами. Смелость родилась и умерла в моей сестре, я лишь отвратительная тень из фобий.
— Пощади, — произношу одними губами, всматриваясь в выжженную плоть глазниц. Он умер быстро, и если его и ждут пытки, то только после смерти. Возможно, я слишком циничная: не верю в Бога, но при любом удобном и неудобном случае вспоминаю Дьявола всуе.
— Вики, — Маркус обращается ко мне, и я возвращаюсь в вертикальное положение, разрывая неприятное прикосновение с телом. — Что ты заметила?
Босс знает меня слишком хорошо, и мое поведение его давно не пугает. Жужжание светодиодных ламп становится слишком громким, и в нем я вновь слышу шепот, который привел меня однажды в кабинет психотерапевта. Мне приходится зажмуриться, и после того, как перед глазами появляются белые круги, покой возвращается, а голоса стихают и прячутся за ту часть стены, где им и положено быть. Трещины в моем восприятии восстанавливаются: время прошло, и таблетки подействовали. Как удачно я выпила двойную дозу, теперь я почти нормальный человек.
— Это, — я прикладываю руку на грудь священника, но не прикасаюсь к ткани, чувствуя тепло, которое должно было давно уйти из тела, но не из этого места. — Тут отпечаток ладони, большой, явно мужской. Можно предположить, что обладатель такой руки выше шести футов, он выше Вас, детектив.
Мне не нужно еще раз смотреть на его руки, чтобы понять различия. Я уверена, что на коже убитого должен быть след.
— Нужно взять образец, — подсказывает мне детектив Мартин. Но я даже не отвечаю, так как уже сделала это ранее. Если он хочет найти отпечатки, то это гиблое дело: ткань слишком ворсистая. Но вот получить ДНК скорее всего будет возможно. Беру рабочий фотоаппарат и делаю снимок. Опять же, это не то, чем я занимаюсь обычно, но сейчас уверена: это пригодится в дальнейшем. Вспышка срабатывает дважды даже в таком ярком освещении, и я заменяю камеру на ножницы.
Быстро разрезаю черную плотную ткань, стягивая с шеи белую вставку воротничка, потом и нательную рубашку светлого цвета. На первый взгляд, ничего необычного в моих действиях нет, кроме того, что действую не по инструкции. Но сейчас это кажется не важным. Детектив Мартин и Маркус не останавливают меня, и я затылком чувствую их любопытство.
— Дьявол, это же рука, — ругаюсь, не думая о том, как звучат мои слова в морге над телом мертвого священника. Это можно отнести к богохульству?
— Ожог в форме руки на груди? — детектив озвучивает свои мысли вслух. Уверена, он, как и я, видел множество трупов, но с отпечатком ладони на груди — никогда. Особенно с неповрежденными нательными вещами.
— Гомер считал, что душа человека находится в грудной полости, а точнее — в этом месте, — указываю пальцем ровно в центр отпечатка и, даже не прикасаясь, ощущаю исходящее тепло. — Ожог — не самое интересное. Как вам крест, вплавленный в кожные покровы? Ваш священник не забыл надеть его и не потерял. Распятие было всегда с ним с момента смерти, просто в коже. В теории, это можно объяснить логически: с жертвы могли в начале снять вещи, совершить насильственные действия, а после вернуть одежду на место.
— Звучит логично, — детектив кивает, явно ища хоть каплю здравомыслия вокруг.
— Не совсем, — опровергаю сразу же свою теорию, показываю на черноту на краях рясы. — То, что вплавило металл в кожный покров, проходило через сутану, не задев одежду.
Стоя втроем над телом, мы молчим, не зная, что говорить. Даже не представляю, что мне предстоит написать в отчете. «Мужчина скончался вследствии сожжения изнутри, и в тело вплавили распятие». Пока это звучит нереальным, но я уверена, что даже когда произведу все манипуляции, труп все еще останется мертвым по причинам, которые очевидны, но не могут быть логически обоснованными.
— Почему вы привезли его сюда? — я больше не смотрю на тело и немного расплавленный металл, теперь мне интересен вопрос, который нужно было задать первым.
Детектив оглядывается, смотря на Маркуса, и тот отвечает, вновь поправляя галстук, который совсем не подходит к его пиджаку под халатом.
— Это приказ свыше, власти боятся огласки о происшествии и увезли тело как можно дальше, — шеф дает объяснение, оно мне понятно и звучит логично, но это не объясняет, почему не пригласили «своих» судмедэкспертов, а вызвали меня после смены. Маркус выглядел немного взволнованным, а детектив напряженным.
— Мисс Уокер, — Дино обращается уже ко мне, зная фамилию, хоть Маркус представил меня по имени. — Я понимаю, что Вы следуете инструкциям, но еще раз хочу напомнить, что оглашать результаты вскрытия Вы не можете ни парню, ни родственникам, ни даже кошке. Это понятно?
Голубые глаза сужаются до размера щелок, уверена, он хотел бы меня напугать или хотя бы припугнуть, но безуспешно. Пока он не прикасается ко мне, это не страшно. Интересно, что я почувствую от прикосновения к нему? Это будет удушье, боль в груди или что-то похуже? Каждое прикосновение — оно всегда ощущается по-новому, но никогда приятно или хорошо.
— Не переживайте, детектив, я могила, — приподнимаю руки в перчатках, как бы соглашаясь с молчанием.
Шутка вновь не работает, но я и не пыталась его развеселить. Правда лишь в том, что у меня нет ни парня, ни родителей, ни даже кошки, но вот о последней мне определенно стоит задуматься, только желательно такую, которая сможет существовать без моего прямого участия. Мартин кивает и немного выдыхает, переводя взгляд на священника, который стал свидетелем наших переговоров о правилах неразглашения.
— Как думаете, что могло оставить такие отметины? — детектив сцепляет руки в замок за спиной и становится похож на учителя. Ему не хватает только очков для полноты образа.
— Честно? Не представляю.
— Может это было клеймо, поставленное раскаленным железом? — задает детектив почти логичный вопрос.
— Я могла бы в это поверить, если бы не выжженные глазницы, причем по наклону волокон, — я вновь смотрю в черные дыры и указываю пальцем на еле заметные чешуйки сожженной плоти, — этот жар шел изнутри. Раскаленной кочергой этого не добиться, даже если засунуть ее в задницу. Да и видимый волосяной покров на месте. Более точные замечания я смогу сделать после вскрытия.
Маркус кашляет в кулак, наверное, из-за того, что я опять не следила за языком.
— Простите, что я пропустила? — второй детектив, о наличии которого я уже забыла, появилась неожиданно, отвлекая нас от тела.
Лилу Мильтон все еще зеленоватая, но к цвету болота добавилась бледность и блеск в глазах. С обедом она точно попрощалась. Я не хочу ей отвечать, она похожа на высокомерную суку.
— Кофе, сигарета, и я буду готова распотрошить вашего священника.
Я просто иду к выходу, немного скрипя кроксами о белую плитку. Детектив Мартин и Маркус идут за мной: им, как и мне, нужно перевести дух от увиденного, хоть детектив и выглядит слегка недовольным тем, что я делаю вынужденный перерыв. Но вот Лилу явно не понимает, почему я не вооружилась пилой и не стала сразу выполнять работу.
— Вы тут так всегда работаете? Это срочное дело, Дино, ты же знаешь, что… — она осекается, не договорив, и недовольно скрещивает руки на груди, но отвечать я ей все еще не собираюсь.
— Ваш священник в надежных руках: Вики лучшая в своем деле, — Маркус встает на мою защиту, пусть мне это и не нужно. — Вы же сами просили профессионала.
— Поэтому она работает с естественными смертями? Не взяли в судмедэксперты — в место классом повыше? — высокомерная сука открывает рот, а я сжимаю руку в перчатке, удивляясь, как латекс не разрывается на коротких ногтях.
Не знаю, почему она брызгает ядом, и не понимаю, что именно во мне ее так задевает, и это вынуждает меня остановиться, не дойдя до двери.
— Лилу, — Дино вновь останавливает напарницу, как и я понимая, что она явно решила потрепать мне нервы сегодня.
Я разворачиваюсь на пятке, медленно — так, что от соприкосновения резины о кафель появляется отвратительный звук, примерно как у стекла моей машины. Я редко оговариваюсь, меня невозможно задеть — я думала так секундой раньше, но сейчас я чувствую себя спичкой, которой чиркнули по терке на коробкé.
— Я работаю с естественными смертями, — встаю с ней рядом, смотря снизу-вверх; пусть мой рост ниже, это не мешает мне чувствовать себя уверенно. У Лилу, как и у Дино, голубые глаза, но не такие яркие — более тусклые и водянистые. Она тоже лишилась кого-то: печаль чувствуется за всем ее презрением, но это не дает ей права вести себя так. — Чтобы не иметь дело с такими, как Вы, детектив Мильтон. Если вас тошнит от вида трупа, то меня — лишь от вас.
Чтобы не слышать их голоса. Множество голосов в своей голове. Погибшие кричат, они хотят отмщения. Но не те, кто умер по естественным причинам. Тут тихо… Обычно тихо.
Блондинка чем-то задела меня, не могу понять чем, чувствую, что злюсь, но в большей степени на себя, что позволила испытывать и выражать эмоции.
Я иду вперед по коридору, слышу шаги за спиной. Зная, что Маркус поедет на лифте, нажимаю кнопку, а сама прохожу к лестницам. Маркус с детективами разговаривает, и уверена, там прозвучал вопрос, почему я пошла пешком, и рада, что уже свернула на лестницу, чтобы не отвечать на неприятные вопросы о себе.
Мы больше не разговариваем, каждый из нас пьет кофе из автомата, думая о своем. Лилу выглядит обиженной и потерянной, она так и не сделала ни одного глотка, держа стаканчик с мутной темной жидкостью в руке. Пока Маркус и детективы возвращаются вниз, я выбегаю на балкон между этажами и быстро закуриваю сигарету. Я не пообедала сегодня, не поужинаю вечером и пожалею об этом позже. Перед глазами все еще черные выжженные глазницы и вплавленный в кожу крест, что совершенно точно отбивает желание перекусить, скорее выяснить происхождение этой аномалии.
Это не обычное убийство, и ближайшие двенадцать часов я буду изучать внутренности, сердце, чтобы вынести вердикт, который будет противоречить всем правилам медицины и здравого смысла. Интересно, могут ли уволить за правду в отчете?
Но разве слышать голоса в голове — это не аномально? Жить с ними всю жизнь, затыкая уши ладонями. Так почему не может быть нормальным сожженный изнутри человек? Пока я затягиваюсь сигаретой, на меня накатывает странное чувство тревоги. Я оглядываюсь: мне кажется, что за мной наблюдают. В животе скручивается странный узел, и я не могу понять, что это за реакция организма и, главное, на что? Пальцы странно покалывают, и я кожей чувствую горячее дыхание около виска. Вокруг никого. Минута — странное чувство пропадает, и я выдыхаю, придерживаясь рукой за металлическую сетку. Я списываю это на превышение дозы брекспипразола, на темное ночное небо и на недосып.
— Вы кому-то говорили? — детектив Мартин с силой сжимает мое предплечье через ткань халата, а я роняю сигарету будто в замедленной съемке.
Прикосновение даже не к коже пронзает холодом. Меня одолевает ужас, и я со страхом отшатываюсь, пытаясь вырвать руку. Сейчас я почти ничего не чувствую, как было в детстве до начала приема лекарств, но мне все равно хочется больше никогда не ощущать тяжесть его руки на своем плече. Раньше ощущения были яркие, сейчас же — более расплывчатые, уже не приносящие смертельную боль, но оставляющие засечки на моем сердце. В груди жжется, и я не могу прогнать то поганое чувство. Если бы не лекарства, наверное, я бы уже потеряла сознание от боли, которая даже не настоящая, а вызванная прикосновением.
Видя мою реакцию, детектив убирает ладонь, но не отходит, а я не могу дышать от такой чужой близости. В нос ударяет запах его тела, смешанный с моющими средствами с нотками чего-то свежего. Мартин слишком близко, и мне некуда бежать, а глаза детектива — они словно смотрят на меня из прошлого, очень неприятного прошлого, которое я не хочу помнить, знать и тем более вспоминать. Мы встречались раньше? Это невозможно.
— О чем вы? — еле слышно говорю, вжимаясь поясницей в решетчатое перекрытие. Синие глаза горят злобой и недоверием, в эти секунды в них уже нет печали прошлого и той поволоки, которая была легким туманом. Сейчас взгляд ясный, чистый, красивый, холодный. Я прерываю зрительный контакт, изучая стену за спиной детектива. Мне хочется сосредоточиться на чем-то, кроме невыносимой близости и слишком громкого голоса. Я разглядываю кирпичную кладку, выступающие подтеки застывшего бетона между — несовершенное совершенство. Красота в уродстве и ошибке создателя, в данном случае — строителя.
— Вы говорили кому-то о том, что тут тело? — почти по буквам произносит детектив, очевидно думая, что я не очень умная и со мной нужно говорить как с ребенком.
— Тут десятки тел, — возмущаюсь, понимая, что мужчина отошел и я могу дышать. Мороз колет оголенные участки кожи, слабо выводя из оцепенения, и я вновь возвращаю внимание к детективу, переставая рассматривать стену за его спиной.
— Вы понимаете, о чем я, — он буравит меня взглядом и, кажется, хочет вновь схватить за руку и, возможно, встряхнуть, получая ответы. Он не делает этого — не прикасается руками, но делает это взглядом, выворачивает меня наизнанку, будто заглядывая за фасад безразличия. Но внутри ничего нет. Там всегда пусто и холодно, там сердце существует в эмоциональной дыре. Я как черный квадрат Малевича, запертый в тело. Люди придумывают себе образ изображения, фантазируют, но в итоге там ничего нет, кроме запертой боли. И для этой двери у меня тоже нет ключа.
— Вообще-то нет, — совершенно правдиво отвечаю, не понимая, отчего такая реакция. Мы виделись пять минут назад на этаже. — У меня с собой даже телефона нет, чтобы сообщить кому-либо. Например, несуществующей кошке.
— Тело исчезло. Снова.
***
Люцифер оставил тело священника на том самом месте, где забрал его жизнь, проклиная своим прикосновением. Скоро тело заберут его прислужники и избавятся от него таким образом, чтобы не было возможности похоронить сосуд умершей души по всем правилам церкви. Люцифер никогда не любил правила, особенно навязанные и придуманные от лица почитателей его отца. Но когда он получил сообщение о том, что в церкви пусто и забирать нечего, дьявол был готов оторвать пару голов, чтобы немного выпустить скопившийся пар. Он никогда не был сдержанным или, не дай Бог, милосердным, но действовать на эмоциях, находясь на Земле, было слишком опрометчиво, как и привлекать лишнее внимание отца и его ищеек. А вереница не просто исчезновений, но и трупов, точно привлечет внимание архангелов. — Господин, — прислужник почти упирается лбом в пол, вымаливая прощение у Дьявола. Второй раз за день кто-то думал, что Люцифер может прощать. Второй раз они ошибались: в начале священник, сейчас прислужник, имени которого Дьявол не знал. — Когда я пришел, то уже ничего не было, я не лгу. Дьявол недовольно прикрыл веки, все еще не снимая очков с переносицы. Черное защитное стекло скрывало то, чего он не мог скрыть всеми своими силами — цвет глаз. Смертные никогда не смотрели в его лицо, интуитивно избегая взгляда, но все же, когда некоторые глупцы осмеливались на этот печальный подвиг, всегда впадали в состояние ужаса и паники, видя в кровавой радужке свои худшие кошмары. Люцифер любил ходить по улицам, скрывать свою сущность за авиаторами, прятать крылья от человеческих глаз и упиваться греховностью смертных душ. Ему даже не нужно было стараться, как и его демонам. Можно было просто наблюдать, даже не шептать и не подталкивать в сторону порока или зависти. Люди давно научились справляться самостоятельно, еще при жизни выбирая его сторону. — Посмотри на меня, — насмешливо приказывает Люцифер, удобно устроившись в кресле, наблюдая, как дрожит прислужник в его ногах, какой тремор проходит по слабым крыльям. — Господин, — умоляет худой мужчина. Он не хочет вставать, не хочет смотреть. Он готов умереть — это лучше и безопаснее, чем поднять голову. — Я найду его, дайте мне немного времени, — страх сквозит в его словах. Прислужник не знает, сколько потребуется времени, но готов потратить все свое на выполнение приказа. Лишь бы ему дали такую возможность. Люцифер цыкает языком и немного покачивает головой из стороны в сторону в неодобрительном жесте. Он не может дать времени, они давно утратили эту привилегию, когда отправились на поиски ключа слишком поздно. Но судя по тому, что всадники все еще были заперты, не они одни не нашли то, что искали все. — Найди мне еще священников. Если справишься, я позволю просуществовать тебе еще один день. Не вызывай меня, если не будешь уверен. — Г-господин, — заикается прислужник, но не поднимает головы, отползая назад, чувствуя, что ему дают не второй шанс, а возможность исправить первый. — Я слышал о приходе, где у священника Маль… — он не успевает договорить, так как чувствует, что Люцифер поднялся с кресла и теперь загораживает своей тенью сгорбившееся на полу тело. — Я сказал, что только тогда, когда будешь уверен. Мне нужны имена всех тех, кто мог быть замешан, — прислужник молчит, но кивает, не поднимая головы. А Люцифер продолжает: — Я сам заберу тело, а теперь исчезни. Дьявол не смотрит больше под ноги, он переносится на зов метки своего проклятия, оставленного на священнике. Он чувствует всех, кого коснулся с целью забрать душу, и свежее проклятие ощущается сильнее старых. В начале он хотел проскользнуть сразу за закрытые двери и просто перенести тело в нужное место, оставляя его определенному демону, но его останавливает что-то. Он сам не знает, что конкретно. Это что-то живое и закрытое, оно будто находится здесь, но заперто для себя и для мира. Душа — покалеченная, неполноценная и мертвая. Такой ему ощущается девушка на балконе. Он не может назвать ее смертной, это было бы неправильно, она выглядит и чувствуется так, словно уже переступила эту черту или стоит на ней, готовая сделать решающий шаг и завершить свою не жизнь — существование. Она курит, как многие люди, но движения механические, отточенные, как будто она училась выживать в собственном теле. Люцифер останавливается рядом с ней, хочет посмотреть в глаза и увидеть ответы, но она не смотрит, не видит, не существует в его скрытом мире. Она там, запертая в собственной реальности. Девушка — не смертная, не живая и не мертвая, она привлекла его внимание, и это неправильно. Это ошибочно и чревато ее смертью, если он захочет поиграть с ней. Она затягивается сигаретой и поправляет кольцо в носу, пару раз прокручивая его в плоти — опять же механически, совершенно не думая о действиях. Она не видит его, но чувствует? Он не знает еще ответа на этот вопрос. Люцифер встает за ее спиной и вдыхает воздух, ища в нем ее запах, желая запомнить и пометить его для себя, но она не пахнет ни страхом, ни грехом, она пахнет пустотой. Это ему не нравится. Он отступает из-за резко пропавшего интереса: такие пустые — не интересны.
