Просвяти тьму мою

      Горит свеча. Ночь коротка.

Жду палача.

Смерть уж близка.

Боже, прости! Дай силы мне.

Не допусти сгинуть в огне.

Раба твоего, Господь, не оставь.

Услышь его. И на путь наставь.

Грешен я был. И ревновал.

Страстно любил, но, не убивал.

Клятвы любой, Всевышний, проси!

Я пред тобой! Мою душу спаси!

      Эбигейл ходила по своей гостиной из стороны в сторону: огибала диван с цветочной обивкой, потом шла до занавешенного окна и выглядывала на улицу, изучая ночь, и снова делала круг, и так до тех пор, пока тревога, разъедающая ее кости, не победила, вынуждая принять решение, которое одновременно спасло и уничтожило будущее для нее. Она положила ладони на едва заметный живот и прикрыла глаза, пытаясь почувствовать жизнь внутри себя — жизнь, ради которой она была готова пожертвовать всем. В уголке левого века появилась слезинка, первая за последние годы.       — Прости, малыш, что все так…       Женщина оплакивала и сожалела о своей молодости, о том времени, когда не имела сил бороться против Бога и своего брата, а просто принимала наказания. Казалось бы, человек родной крови, брат, но он причинял ей боль на протяжении всей жизни: в начале просто толкал, когда она даже не мешалась ему на проходе, потом начал бить. Любимой игрой Адама Филтхи было удушение собственной сестры, доведение ее до смертельного предела и потом — обжигающий вдох жизни, который он даровал. Так было до тех пор, пока Эбигейл, будучи подростком, не застала уже повзрослевшего брата — мужчину с саном священника местного прихода — с голым мальчиком в исповедальне. До этого момента Эбигейл думала, что Бог просто проверяет ее веру, испытывает, но после поняла, что Богу безразлично на ее боль и страдания, на молитвы и веру, он просто не видит или не хочет видеть ту боль, которая происходит на Земле.       В тот день он взял ее силой, чтобы доказать сестре и себе самому, что он настоящий мужчина. Сильный, уверенный в себе, а не любитель запуганных подростков. И доказывал он это после с завидной регулярностью, а Эбигейл не плакала и терпела, вновь молилась, стояла на коленях перед распятием Господним, чтобы потом после очередного удара опуститься перед родным братом и молить пощады уже у него. Но ни Бог, ни брат не смилостивились, а помощь пришла со стороны Дьявола.       Адам душил лишь сильнее, бил больнее и все чаще закрывался за дверями с подростками, чтобы засунуть свой член как можно глубже в их узкие рты. А она в это время фотографировала клумбы с цветами, лживые улыбки молодых мальчиков со страхом в глазах, выкладывала фотографии в социальные сети, пыталась казаться нормальной, вести обычную жизнь. Эбигейл знала все, что происходило за закрытыми дверями, но боялась пойти против, боялась до тех пор, пока не узнала, что беременна. Только после этого она смогла подать анонимную жалобу в полицию, которая оказалась бесполезной. Тело своего брата она нашла еще теплым, и там же она встретила его — мужчину в солнцезащитных очках, который пообещал, что теперь все изменится и для нее, и для ребенка под сердцем. Вот только незнакомец не уточнил, что ребенок родится особенным, а мать, вынашивающая плод, не сможет пережить появление отродья на свет.       — Все будет хорошо, — дрожащей рукой женщина погладила живот. — Мама тебя защитит, — она верила в свои слова, надеялась, что сможет спасти хоть одного ребенка, когда на жизни других просто закрывала глаза и делала вид, что ничего не происходит. Страх — это грех? Можно ли его искупить?       Эбигейл сняла кардиган с вешалки в коридоре и, просунув руки в рукава, открыла запертую на два замка входную дверь. Она вышла на улицу, сразу замерзая от, казалось бы, летней ночи. Было ощущение, что Кросспойнт остался по температуре в начале весны, что-то мешало теплой погоде победить холод, что-то стелил туман по улицам, заползая маревом в каждые уголки города, воруя надежду вместе с покоем.       «Проклятый год», — подумала Эбигейл и почти попала в точку: он и правда был таковым. Только далеко не первым, а двадцать пятым по счету. С того самого дня, как на земле появился ключ от врат, способных отворить Чуму, Войну, Голод и Смерть.       Женщина запахнула ворот кардигана, оглядываясь: ее преследовало нехорошее ощущение с тех пор, как она увидела мертвого брата. Тогда с облегчением появилась тревога, будто кто-то за ней наблюдает из темноты, кто-то, кто желает причинить боль и ей, и еще нерожденному ребенку, зачатому в страшном грехе.       Эбигейл нащупала в кармане ключи от машины и на мгновение засомневалась, стоит ли ей садиться сейчас за руль. Мысли путались, руки дрожали, и предчувствие шептало: беги. Беги так быстро, как только сможешь, не оглядываясь, не сожалея… Беги и смирись, что от судьбы не убежать, не переписать уже выгравированные строчки под костями ребер. Беги, но знай, что Дьявол всегда тебя найдет.       Женщина сжала замерзшие ладони в кулаки и сделала шаг вперед, замечая свой ночной кошмар. Асмодей — демон сладострастия — вышел вперед и на, казалось бы, ангельском лице была демоническая улыбка. Незнакомец поправил светлые волосы и помахал женщине рукой как добродушный сосед из преисподней, немного пружинистой походкой приближаясь к ней.       — Простите, — он протянул руку вперед, но вовремя убрал ладонь, чтобы не показаться слишком настойчивым, являя свою лучшую маску. — Я, кажется, заблудился, — Асмодей улыбнулся, смотря через глаза в душу женщины, стараясь разглядеть опасность для своего положения в смертной. И он увидел то, чего не хотел. Преемника.       Эбигейл не отвечала, взгляд мужчины помутил рассудок, заставляя забыть о причине своего побега из дома несколько минут назад. Ей хотелось бы прервать зрительный контакт, отвернуться, скрыться, но взгляд незнакомца туманил мысли и пьянил кровь. Он был слишком внешне красив, будто создан для греха из плоти и крови. Она хотела прикоснуться к нему, припасть на колени и делать вещи, которые всегда казались ей постыдными, но он… этот человек, точно демон, возбуждал, путал.       Она никогда не видела таких красивых мужчин, или может ей так только казалось?       — Как же это скучно, — Асмодей перестал говорить приятным голосом, а его улыбка превратилась в оскал, обнажая в секунду заострившиеся клыки. — Понимаешь, дорогуша, я не хочу преемника, меня устраивало мое положение, а ты, — он приблизился и сжал челюсть женщины указательным и большим пальцем, поворачивая голову из стороны в сторону. — Ты причина моего шаткого положения. Но я тоже это чувствую — тьму в твоей душе.       Демон седьмого круга ощущал черное сердцебиение в светлой душе. У этой женщины были все шансы на обретение покоя после смерти, если бы не грех, который вложил в нее семенем собственный брат. Если бы не страх, который тек по венам вместо крови, отравляя, очерняя.       Асмодей медленно спустил руку к шее Эбигейл, ощущая пульс яремной вены под пальцами.       — Ты будешь мне благодарна, — он сжал ладонь, забирая жизнь стальным касанием. — Твой выродок мне больше не опасен. А с тобой мы еще поиграем после смерти.       Эбигейл понимала, что проиграла в игру, о которой даже не подозревала, за власть, которая ей бы никогда не досталась и была не нужна. Она чувствовала, как жизни лишается не только она, но и мальчик внутри. Она не успела узнать пол, но чувствовала, что у нее должен был быть сын. Который бы стал лучше родителей, чище, чем первая слеза ангела. Родители же всегда так думают о своих детях?       — Боже, прости! Дай силы мне. Не допусти. Сгинуть в огне.       Когда сил на жизнь не осталось и Эбигейл была готова погибнуть в неравной схватке, рука на ее шее неожиданно расслабилась, и мужчина с лицом ангела и душой демона отлетел в сторону, отброшенный женщиной. Эбигейл упала на землю, теряя сознание, а причина, по которой смертная осталась жива, прикрыла ее тело своей фигурой, вставая на пути нападавшего.       — Я должен был догадаться, что тут будет сторожевая псинка, — Асмодей поднялся с земли, поправляя испорченную укладку. — Давно ты охраняешь смертных, Инвидиа?       От такого обращения женщина хотела поморщиться, но не стала исправлять его на «Ости» и показывать свою слабость. Для него у демона зависти не было слабости, кроме одной — той, которой она управлялась как собственным оружием. Инвидиа рассмеялась, оголяя ровные зубы, которые в сумраке выглядели устрашающими.       — Не твое собачье дело, Асмодей, — Ости посмотрела на свои заостренные ногти, вытаскивая кусочек вырванной плоти после нападения, а после слизнула кровь, пробуя. — А я думала, что твой удел — похоть, — она наигранно выдохнула, убирая иссиня черные волосы за спину. — А оказывается — страх? Так страшно, что тебя заменят? Маленький и обиженный Асмодей.       Инвидиа прищурилась, разглядывая мужчину, что стряхивал пыль с шелковых одежд. Когда-то они были близки, разумеется, не духовно, физически. Но все закончилось слишком быстро, так и не успев начаться. Инвидиа, даже будучи демоном, не была готова делиться мужчиной и его членом, а с Асмодеем, демоном похоти и властелином седьмого круга, это было предсказуемо.       — А ты? — он подошел ближе, обольстительно улыбаясь, словно несколькими минутами ранее и не думал об убийстве беременной женщины. — Что ты будешь делать, когда он и тебя заменит? Завидовать? — Асмодей рассмеялся собственной шутке, показывая свою истинную суть — похоть лишь скрывала его прогнившие принципы, позволяла казаться лучше, чем он был на самом деле: мелочный, трусливый.       — Ты этого уже не узнаешь, — Инвидиа сделала мысленный призыв Повелителя, понимая, что один на один ее шансы против Асмодея невелики. Он был сильнее физически, более опытен в сражениях и совершенно точно был готов переступить через труп Инвидии, чтобы убить Эбигейл.       Но, к ее удивлению, Асмодей не нападал.       — Ты боишься меня, правильно, — он сплюнул под ноги, переставая быть манерным. — Передай ему, что я его больше не боюсь и не подчиняюсь. И я такой не один. Ты знала, моя драгоценная Инвидиа, что из ангельской благодати можно изготовить амулет, который будет сдерживать силу твоего господина, — Асмодей вынул из-за пазухи небольшой, совсем непримечательный кулон, который всегда был на шее, сколько Ости его помнила.       — Эта побрякушка тебя не спасет, — Инвидиа еще раз повторила призыв, но Люцифер так и не появлялся.       — Эта побрякушка, как ты ее назвала, поможет мне не подчиняться.       Это было непреклонное правило всех демонов. Никто не мог ослушаться приказа Дьявола, никто не мог лгать ему в ответах и никто не мог смотреть ему в глаза. В противовес таким дарам только лишь ангелы могли не подчиняться демонам и говорить то, что вздумается. Зрительный контакт был и им недоступен.       Инвидиа не знала, как реагировать: правда ли то, что говорил Асмодей, или это ложь, чтобы напугать? Но если сказанное им было правдой, это могло в корне изменить устройство подземного мира и всех кругов.       — Откуда у тебя ангельская благодать? — решила уточнить, чтобы отвлечь от все еще возможного нападения. Просто так ангелы никогда не расстанутся со своей душой, Инвидиа прекрасно это знала, прожив не одну сотню лет.       Асмодей лишь оскалился, пряча кулон под ворот шелковистой рубашки, игнорируя стекающую по шее кровь из почти затянувшейся раны.       — В следующий раз я тебя не пожалею, назовем это великодушием с моей стороны. А твой господин, псинка, слишком занят. Очень неразумно было подбрасывать часть своей энергии смертной, но он, конечно же, не думал, что в рядах есть предатели. Как жаль, как жаль.       Асмодей рассмеялся, а после исчез, растворяясь в пространстве, оставляя после себя лишь приторный запах чего-то сладкого. Ости поморщилась и, поняв, что Дьявол на ее зов не откликается, повернулась на высоких каблуках и присела, проверяя пульс на шее у Эбигейл.       — Что же мне с тобой делать, человечишка…       Она не знала ответа: дом больше не был безопасным, у Асмодея могли быть подручные, от церкви Кросспоинта Инвидию уже порядком подташнивало, и она выбрала один, как ей казалось, верный вариант — доложить о происшествии, рассказать про Асмодея и узнать, что делать дальше.       Она хотела было закинуть Эбигейл на плечо, но остановилась, не зная, как отреагирует ребенок на такое, и подняла женщину на руки, удерживая за спину и под коленями. Ситуация Ости раздражала, как и ее положение в настоящий момент. Но если ее пороком была зависть, то сильной стороной — верность. До конца и до последнего вздоха. Ради Дьявола она была готова на все и даже больше, ей не нужно было приказывать, ей достаточно было веры в своего Повелителя. Инвидиа отследила путь до Люцифера по энергии и поняла, о чем говорил Асмодей: чувствовалось слабое ответвление силы, крошечное и почти не заметное. Удерживая женщину на руках, переместилась в Сиэтл, в темную квартиру, где ощутила присутствие Дьявола, странный запах сырости и старых книг.

***

      Последнее, что я помню, — красные глаза и прикосновение, которое первый раз в жизни принесло мне тепло, а не погибель. Но, кажется, это было и вовсе не со мной…       Я просыпаюсь или воскресаю, сказать вот так сразу сложно, перед глазами потолок явно моей квартиры, с яркими росчерками солнечных лучей, которые предательски проникли в дом, несмотря на шторы. И все бы было хорошо, если бы не одна несущественная деталь: как я сюда попала?       — Какого дьявола!       Мне хочется закричать, но по факту получается лишь стон, который почти не похож на человеческую речь. Мысли о солнечных лучах в мгновение сменяются болью по всему телу. Возможно, я не придала этому значения сразу, так как нет ни одного участка, где я не чувствовала бы пульсацию.       — Ебаный Джош, какого я вообще помню его имя?       Но с воспоминанием о имени приходит и понимание произошедшего: вырванные внутренности, оторванная голова. Блять. Я все еще лежу на кровати, которую использую по праздникам, которые не отмечаю: спальня слишком маленькая, и это осознание душит похлеще пальцев вчерашнего ублюдка. Возвращаются фантомные ощущения: шея неистово болит, а потом все внутренности словно выкручиваются, натягиваются и горят. Я предчувствовала его смерть? Я заранее почувствовала и пережила смерть нападавшего. Но это же невозможно? Или возможно? Так же было и с Ади: я чувствовала жжение в запястьях и слабость, а потом нашла его с перерезанными венами. Может ли вся эта боль, которую я чувствую всю сознательную жизнь, быть смертью? Это невозможно. Нет. Это не те мысли, о которых нужно думать сейчас. Я помогаю себе руками подняться на кровати, ощущая, как сжимаются легкие от ложного давления крошечного пространства спальни. Паника, страх, чертова боязнь замкнутых пространств.       Все хорошо. Нужно просто подняться. Комната не может меня убить. А вот нехватка воздуха — да.       Мне удается принять сидячее положение, на мне все еще вчерашние джинсы и рубашка, покрытая ошметками грязи и каплями высохшей крови. Больно слишком сильно, но чувство нарастающей паники внутри живота посильнее, чем физический дискомфорт. Если бы можно было снести стену между гостиной и спальней, я бы это сделала, поступив как с кухонной перегородкой, но тут оказалась несущая, и поэтому покинуть спальню — цель номер один, а потом я буду разбираться с второстепенными проблемами: три трупа на улице, подросток, которого я обманула и не пришла, священники-педофилы, ощущения от прикосновений.       — Дьявол.       Почти скатываюсь с кровати, приземляясь коленями и ладонями о ледяной пол. Если мне нужно будет ползти, я это сделаю, буду зубами вгрызаться в дерево паркета, лишь бы выжить. Уже не знаю, ради чего и кого, может, в память о Тори, или для того, чтобы отнести лекарства раненому рыжеволосому парню, который потерял сестру и почти жизнь, но я буду стараться…       — К вашим услугам.       Раздается за моей спиной, и я вскрикиваю от неожиданности, теряя последний кислород и равновесие. В последнюю секунду мне удается напрячь шею и не повторить вчерашний полет — удариться щекой и вновь расцарапать кожу. Я пытаюсь подняться на ноги, но единственное, что удается, — это сесть на задницу и отползти. Я, конечно же, узнала его голос: незнакомец с красными глазами, которого я в начале ударила, а потом потрогала перед тем, как отключиться.       — Это ты меня сюда привез? — отползать дальше некуда. Я у двери, которая может дать мне спасение, а он — в кресле на другом конце комнаты, в котором я ни разу не сидела за все время, что живу тут. Я могу попробовать сбежать, открыть дверь, вывалиться, ползти, но не делаю этого, всматриваясь в глаза, которые неестественные, сделанные словно из горящих рубинов. И в них любопытство, интерес, там нет агрессии, нет боли и печали, лишь… усталость?       — В каком-то смысле, — не отвечает, а скорее рассуждает. Только сейчас замечаю книжку у него в руках, какая-то одна из моих — не самое увлекательное чтиво для нормальных людей, но вот нормальный он и человек ли — это все еще для меня загадка.       — Как ты засунул руку в брюшную полость и оторвал голову голыми руками? — я поднимаюсь, подтягиваясь на дверной ручке. Меня словно окунули в болото из крови и грязи, очень нужно помыться. Я пропустила прием лекарств, а это значит, что скоро тишина закончится и я опять буду слышать бесконечный шепот. Мне нужно выбраться из комнаты, вдохнуть, выпить лекарства, но когда я смотрю на мужчину, который нагло проник в мою квартиру и занял нелюбимое кресло, клаустрофобия отходит на второй план. Главная опасность в этой квартире не стены, а он. Но по ощущениям, не для меня.       — Я талантлив, — мужчина бросает томик истории судебной медицины на пол, и книжка закрывается. — А теперь поговорим о тебе, Вики Уокер. Почему ты можешь смотреть мне в глаза?       Вопрос немного удивляет, он мог бы спросить, не знаю, что угодно. Я бы даже не удивилась вопросу, какой сегодня год. Но глаза? Почему кто-то не может смотреть ему в глаза? Да, они красные, но я же могу объяснить это с точки зрения медицины, может у него увеит, глаукома, да что угодно.       — Я талантлива, — возвращаю ему остроумный ответ. — Как тебя зовут? И откуда ты знаешь мое имя?       Подслушал в подворотне, следил? Я рассматриваю всевозможные варианты. Висок с силой пульсирует, и мне приходится прислониться к двери, чтобы вновь не упасть. Обычно, но не часто я изучаю увечья на других, а сейчас же не могу связать в одно: головокружение, тошноту и боль. Мне нужно лежать, пить лекарства и мечтать не умереть, но вместо этого я словно в детской песочнице спрашиваю, как зовут красивого мальчика.       — Странно, ты так часто меня зовешь.       Даже в сумраке спальни я чувствую его ухмылку, и мне почему-то хочется прикоснуться к ее углам и быть уверенной, что вчерашнее не было фантазией мозга с сотрясением, которое очевидно. Мужчина переплетает пальцы и подается вперед, позволяя рассмотреть лицо, а не только искры зрачков. Широкий подбородок, скулы, если его залить мрамором, он стал бы лучшей скульптурой. Но вот он — живой. И, судя по ухмылке, которая все еще не исчезла с его лица, наглый? Не знаю, скорее опасный, и он осознает свою власть над окружающим миром. Я молчу, ища изъян в лице, может небрежно уложенные черные волосы или слишком густые ресницы и брови. У всего прекрасного есть уродство, у каждой картины есть лишний мазок, который виден только создателю. Но он… не знаю. Я усмехаюсь собственным мыслям. Надеюсь, мне не придется делать его вскрытие и подтверждать теорию, что оно «покажет».       — Хорошо, раз ты не готов говорить, мне нужно выйти из этой комнаты, пока я не задохнулась, выпить лекарства, пока не сошла с ума, и сжечь вещи, надетые на мне. Если ты решишь обнести мою квартиру, начни с кастрюли у окна.       Я не жду ответа, эффекта, вечера или китайской пасхи, разворачиваюсь и не боюсь показывать спину этому «без имени». Не стал бы он меня спасать, чтобы убить?       — Можешь звать меня Люцифер, — говорит, и я хочу пошутить, что внешне не сильно похож, может больше на супермена на красном криптоните, который отрывает головы руками. Но когда я разворачиваюсь, он уже не сидит в кресле, а стоит в метре от меня, и за его спиной, блять, крылья. Настоящие и огромные, от макушки и до пола, бордовые и, так и гляди, загорятся. — Или Дьявол. Как тебе больше нравится?       А мне нравится никак. Совсем. Я открываю дверь в гостиную и захлопываю перед носом у этого с именем из преисподней. Сердце бьется где-то в районе горла, мне хочется проснуться от этого кошмара. Я прислоняюсь к двери лбом, будто могу остановить ее открытие своим телом, и сжимаю кулаки, ожидая не боли, во сне не должно быть больно. Но и это не сон. Разворачиваюсь, не открывая век. Скоро этому придет конец, я же очнусь?       — Ну, наконец-то.       Женский голос не вызывает у меня крик. Это где-то на уровне злости. Что вообще происходит, где моя нормальная обычная жизнь, я хочу на работу, хочу резать и шить, хочу рутину. Передо мной стоит женщина, и я узнаю ее сразу, даже без костюма монашки она слишком выразительная, чтобы забыть ненависть в зеленых глазах.       — Ты костюм монашки потеряла? — смотрю на нее гневно, и зачем-то показываю пальцем. — Какого дьявола ты тут забыла? — перед глазами все кружится и меня начинает тошнить или от сотрясения, или, может, от ситуации. Но женщина напротив лишь улыбается одной стороной рта, смотря на меня, как на насекомое, умеющее разговаривать.       — Ты не должна была запомнить, — она делает шаг ко мне, а я бы и хотела отступить, но за дверью, кажется, сам Сатана, которого я не планировала вызывать.       — А ты не должна быть тут. Неловко вышло, но дверь там, — указываю в сторону выхода. — Пока, храни тебя Господь.       Она морщится, а я отлипаю от двери и иду в сторону кухни; таблетки, желательно побольше и от всего, а с «этими» я разберусь потом, вызову копов, не знаю, да что угодно, главное, после обезболивающих и брекспипразола.       «Человеческое отребье, да как ты смеешь».       Шепот. Он в моей голове и говорит он голосом этой монашки, как в церкви в прошлый раз. Или это галлюцинации, с которыми мне больше не справиться.       — Что ты сказала? — я смотрю на нее, но губы, накрашенные темной помадой, не шевелятся. Она этого не говорила, или хотя бы не вслух.       «Чокнутая».       Опять звучит в моей голове и сопровождается смехом, громким, до резкой боли в голове. Я сжимаю виски и пытаюсь не упасть, оставшись без поддержки двери.       — Сама ты чокнутая, — оговариваюсь и смотрю, как комната кружится перед глазами, показывая мне обрывки кадров квартиры: стопки прочитанных книг, потолок, с которого почему-то не капает в кастрюлю, диван с лежащей на нем женщиной и Сатана из спальни. Как он вышел, дверь же не открывалась… Мне хочется провалиться в этот круговорот и остаться в той тишине, которую он предлагает, но я не могу, мне — нельзя. И я не падаю. С переменным успехом и, собрав пару стен, я дохожу не до кухни, как рассчитывала, а до ванной комнаты и пытаюсь умыться, но руки кажутся настолько ватными, что я даже не чувствую ледяную воду. Мне бы, наверное, нужно в больницу, проверить на внутренние повреждения, наложить пару швов, а может и воскресить, если состояние не улучшится.       Фоном звучат какие-то звуки, может, это мои нежеланные гости разговаривают, а может и голоса из головы, которые молчали так долго, что скоро начнут вопить от восторга, что я снова их слышу. В ванной комнате должны быть таблетки, где-то должен быть пузырек, мне нужно просто найти… я открываю шкаф за зеркалом, падают какие-то тюбики, крема, паста, и это все не то.       — Я не понимаю, что с ней, — голос женщины где-то за моей спиной, конечно, ей не понять, она не сидит на успокоительных всю сознательную жизнь. — Но в таком потрепанном виде она мне нравится больше, — внутри меня кипит негодование, хочется ответить хоть что-то, но чувствую лишь, как проваливаюсь в бездну, как тьма и холод засасывают меня, забирая возможность выбора, решения, ответов, голоса.       — Ее нужно вымыть, Инвидиа, — вновь голос Дьявола. Зависть, так ее зовут? Она мне не нравится, как и ее имя.       — Смертная прочитала мои мысли и не поддалась внушению, — отвечает монашка, — зачем мы в ее конуре, нам нужно скорее вернуться в Ад, круг зовет меня, я чувствую, как необходима душам. Асмодей подстроил нападение, конечно, человечишки захотели ее, он им это внушил. Отпусти меня. Отпустите, господин, — уже другим голосом добавляет.       Я прочитала ее мысли?       Я правда прочитала ее мысли, и это был не первый раз… тогда в церкви Кросспоинта, когда эта коснулась меня, я услышала в своей голове вопрос, заданный ее голосом, но тогда я просто списала это на недоразумение или на то, что заканчивается действие лекарств. Но сейчас их и вовсе нет в организме.       Мне становится еще холоднее, кажется, что вокруг меня пошел снег, а мороз заморозил кровь, превращая ее в ледяные кристаллы, царапающие вены изнутри.       — Асмодей глупец, и его восстание ничем хорошим не закончится, Геральд следит за ситуацией. А смертная, думаю, она сможет мне помочь в поиске ключа. Раздень ее и смой кровь.       — Геральд обычный демон, он даже не владеет кругом! Ему нельзя доверять!       — Говорю второй и последний раз. Подними смертную, раздень и вымой. Потом следи за той, что в отключке на диване.       Я смеюсь в своем бессознательном состоянии, если она попробует коснуться, я перегрызу ей горло, но не позволю дотронуться и уж тем более раздеть.       — С радостью на это посмотрю, — говорит мужчина с именем из преисподней. Наверное, я смогла сказать угрозу вслух? А потом звонит дверной звонок, и я пытаюсь подняться, перестать проваливаться в неизвестность. Но моей кожи касаются чужие пальцы, горячие. Это не монашка, я вижу его глаза, он смотрит, он держит, не дает упасть. — Открой, я сам.       И он правда делает это сам, поднимает меня на руки и кладет в ванну, включая воду.       — Отвали, — шепчу одними губами, а потом чувствую горячие пальцы на шее и груди, он расстегивает пуговицы на рубашке Ади, оставляя меня в майке, которая тоже испачкана кровью, раздевает, почти невесомо, мне нужно оттолкнуть его, но каждый раз, когда пальцы касаются кожи, внутри происходит ядерный взрыв. Мне не больно и почему-то не холодно, когда он рядом. Голоса молчат, и, кажется, ничего не существует вокруг, лишь ловкие движения рук, шум воды. Мне должно быть стыдно от шрамов и неумелых рисунков на коже, но нет совершенно никакой неуверенности и стеснения. Меня, наверное, слишком сильно приложили по голове, раз я чувствую себя спокойно в компании убийцы с крыльями, который стал причиной моей аварии.       — Зачем тебе эти татуировки? — спрашивает, но я не вижу его лица, чувствуя лишь прикосновения. Он ведет пальцами вдоль плеча, спускаясь к локтю и до ловца снов, который ни разу не выполнил своей функции. А потом задерживает палец на отметине, которая скрывается под слоем узоров и туши. — Это шрамы от сигарет, — угадывает мужчина. А я молчу, не зная, что сказать на это. — Будет печально, Вики Уокер, если придется тебя убить.       Мне бы фыркнуть, оттолкнуть руку, но я просто лежу в ванне, которая наполняется водой. Он стягивает с меня джинсы пропитанные кровью и грязью, белье, верх. Все его движения механические, словно я попала на стол доктора, который работает по инструкции, не позволяющей испытывать никаких эмоций и чувств. Намыленная мочалка движется по телу, бережно и аккуратно, шумит вода, а я молчу и не пытаюсь пошевелиться, во мне силы и энергии хватит разве лишь на дыхание.       — Ты можешь мне пригодиться, если и правда слышишь мысли, — рассуждает и моего затылка касаются пальцы с массирующими движениями, от чего мне хочется застонать от удовольствия. Рядом с ним будто становится легче…       — Я не слышу мыслей, — неуверенная в собственных словах шепчу, вспоминая монашку. — Я разделываю трупы и читаю книжки.       Мне слишком хорошо, непозволительно. Я обнаженная, в горячей воде, меня моет незнакомец, и пусть он представился, я его не знаю. Но рядом с ним даже головная боль кажется не такой сильной, а по телу вместо холода скользит тепло.       — Открой, — командует и движения пальцев в волосах прекращаются. — Посмотри мне в глаза.       Я слушаюсь, не не потому, что он это говорит, а из-за того, что мне хочется еще раз окунуться в магму его зрачка, проверить, правда ли они такого нечеловеческого цвета, а может… С усилием я приподнимаю веки, не сразу привыкая к яркости помещения. Дьявол стоит у правого края ванны на коленях и смотрит, по ощущениям, мне в душу, а не просто в глаза.       — Они красные, — зачем-то говорю и вынимаю руку из покрытой пеной воды. — Мне нужно проверить, — предупреждаю даже не его, а себя. Между нами пространства на один вдох, он нахмурил темные брови, даже не моргает, изучая. А я тянусь обессиленной рукой к его щеке и прикасаюсь, чувствуя щетину кончиками пальцев, и зачем-то улыбаюсь. — Не больно, — шепчу и прикладываю ладонь полностью, впитывая жар нечеловеческого тела.       — Тогда почему ты плачешь? Люди плачут от боли, — он говорит, но не отстраняется, позволяя мне касаться его.       А я понимаю, что по щекам стекают слезы, которыми я оплакиваю годы одиночества, тысячи часов себя самой.       — Люди плачут не только от боли. Помоги мне спасти Ади, — а дальше ничего.

***

      Утро у детектива Мартина выдалось паршивое. В начале он очнулся от кошмара, где ему приснился отец, потом позвонил Уокер, но та не взяла трубку. Дино надеялся, что патологоанатом спала, но внутреннее чутье подсказывало, что девушка вновь ввязалась в неприятности, не дожидаясь, когда затянутся все шрамы. Он еще раз посмотрел на телефон, который подозрительно помалкивал, потом — на оставшиеся от ночных посиделок бутылки из-под пива и полную накуренную другом пепельницу. «Пить со священником» — стало почти их шуткой, как и вызывать проституток с копом. Но Дино успокаивал свою совесть тем, что это было давно и заканчивалось разумно. Теперь они себе такого не позволяли, а после первого убийства священника детектив старался отгородить Маля от любых слухов и неприятных новостей. Но, как оказалось, все было зря: он был замешан в этом, пусть и косвенно, но это сделало его сторонним наблюдателем, иронично, что слепым.       Когда Мартин убрал остатки вчерашнего вечера, тревога, бившаяся внутри, никуда не исчезла после пробуждением; кофе и душ не спасли. Не спасало ничего — ни пролистывания ленты в инстаграме, ни новости в рабочем чате. Мысли то и дело возвращались к словам, которые произнес во сне отец: «Спаси ее». Помедлив, он еще раз взял в руки телефон, чтобы позвонить.       — Маль, это странная просьба, но мог бы ты доехать со мной до Уокер?       Никогда еще Дино так не презирал звонки как сейчас. Он чувствовал себя глупым подростком, который просил прикрыть его на свидании с девчонкой. Вот только свидание не планировалась, а слепой плохо мог «прикрыть».       — Ты рехнулся? — слепой священник задал первый вопрос, который пришел на ум. — Возьми напарницу, зачем тебе я?       Дино поморщился, понимая, что друг говорит логичные вещи. Но тащить Мильтон не хотелось.       — Просто в присутствии священника ей будет спокойнее, — Мартин сжал переносицу пальцами, пытаясь представить будущую встречу.       — Она обчистила слепого.       — И ты не заявил на нее в полицию, — продолжил уговаривать друга детектив, чувствуя, как тот сдается.       — Ты мне будешь должен, не знаю что, но я придумаю.       Мальбонте сбросил звонок, и Дино слабо улыбнулся, ища в почти пустой квартире ключи от машины. Скоро он успокоит себя после короткого визита: Уокер живая, здоровая и просто спит.       Адрес, который был указан в деле Виктории Уокер, привел детектива и преподобного к невзрачному серому дому с параллельной парковкой вдоль улицы. Через дорогу был припаркован автомобиль патрульных, которые пили кофе и создавали видимость работы. Детектив обратил внимание и заметил, что напарник в машине отсутствовал, но не стал придавать этому большого значения. У лестницы сидела черная кошка, и вся улица казалась слишком тихой и пустой. Звонить в квартиру с домофона не потребовалось: дверь была открыта. Лифт услужливо скрипнул старым механизмом и поднял гостей на третий этаж — последний. Сейчас найти дом такого старого фонда было сложно — с историей, своенравными жильцами и крышей, которая не текла последние сутки.       Дино аккуратно провел священника к нужной им двери и перед тем, как постучать, прислушался. Казалось, что в квартире никого не было, но это не помешало Мартину постучать, а после позвонить.       Он сделал шаг назад, ожидая, когда дверь откроет Вики. Но в квартире было тихо. И, кажется, никого не было.       — Теперь мы можем идти? — Маль прислонился с противоположной от двери стены и напряженно поджал губы. Пусть в квартире и было тихо, но невидящими глазами он чувствовал опасность.       — Нет, я сейчас ей наберу.       Но абонент был недоступен — и в первый раз, и во второй. В момент, когда Мартин был готов искать ключи по соседям, в квартире послышались шаги, напоминающие удары молотка: короткие, быстрые, отчетливые.       И, к удивлению детектива, дверь ему открыла не патологоанатом, это сделала другая. С черными длинными волосами и темной помадой на губах, которые не изогнулись даже на миллиметр в улыбке.       — Священник и святоша, — из-за двери девушку почти не было видно, она не спешила открывать ее шире, но и не торопилась захлопывать, нутром чувствуя предстоящее веселье.       — Я детектив Мартин, а это преподобный Мальбонте. Виктория Уокер дома? Нам нужно с ней поговорить.       Ости в дверях на секунду задумалась, как стоит поступить? Внушить им забыть встречу и отправить домой? Но ей так давно было скучно на земле, что она приняла решение открыть дверь и запустить цепь событий, которые многие хотели бы исправить, но это будет уже не дано.       — А знаете, проходите, — Инвидиа открыла дверь, а сама отошла в сторону, пропуская гостей, которые обещали веселье.       Детектив взял священника за локоть и указал направление, делая шаг в квартиру, замирая сразу от увиденной картины.       В полуразрушенном сером пространстве, мало похожем на жилую квартиру, в центре комнаты стоял мужчина и держал Вики на руках, за его спиной на диване явно в отключке лежала Эбигейл, с неудобно заброшенной рукой поверх головы, а девушка, открывшая дверь, изучала взглядом священника, думая, что будет делать слепой, когда его друг начнет перестрелку.       Это Дино и сделал. Стрелять, конечно, он не стал, но быстро вытащил пистолет из кобуры и, не взводя курок, навел дуло на мужчину, чувствуя странное желание опустить взгляд. Детектив сделал полшага влево, заслоняя собой друга, которого он так опрометчиво привел сюда.       — Мальбонте, — Дино еще раз посмотрел на лежащую на руках мужчины Вики. — Выйди из квартиры, вызови такси, я найду тебя позже.       — Что-то случилось? — слепой протянул левую руку вперед, ощущая неприятную давящую энергию тревоги. Тут был кто-то знакомый, он еще не слышал голоса, но знал — они встречались.       — Нет, — соврал Дино, взводя курок на пистолете с щелчком. — Просто выйди из квартиры.       — Боюсь, мне придется испортить ваши планы, господа, — Дьявол бережно посадил Вики без сознания в ноги к Эбигейл на диван; его не остановил приказ детектива «стой» и то, что тот был в секунде от выстрела. — Номер семь, — обратился Люцифер к священнику. — Я дал слово, что если ты встретишься мне еще раз, то я исполню единственное желание, которое ты не хочешь.       — Подними руки, я буду стрелять, — еще раз напомнил о себе Дино, но Дьявол даже не обратил внимания на угрозы. Что ему оружие смертных? Лишь детские игрушки.       — Я помню тебя, — Маль вновь потянулся рукой вперед, но все же сделал шаг назад, к входной двери, у которой караулила горгульей Инвидиа. — Ты приходил.       Дьявол не ответил, он лишь переместился за секунду к священнику и сжал голову двумя руками, сдавливая до хруста кости черепа. Дино хотел выстрелить, но его уже скрутила Ости, выламывая руки и сгибая пополам детектива, лишая возможности и смотреть и как-то действовать.       — Прозрей.