Просвяти тьму мою

      Квартира у детектива Мартина была довольно проста: тут не было фигурок из путешествий, семейных фотографий. Каждый, кто увидел бы убранство, мог сказать, что это «холостяцкая берлога», но гости бывали тут не часто, а единственный регулярный, кто заходил, был слепым. Лаконичный серый цвет мебели смешивался со светлыми оттенками стен, совершенно не отражающих владельца, будто он въехал сюда недавно, что не успел привнести в дом своего характера, но на деле же детектив жил тут более пяти лет, просто не видел необходимости в декорациях. Если однажды его не станет, кто будет выгребать все эти воспоминания?       Мальбонте стянул с шеи удушливый белый воротничок и аккуратно положил его на кофейный столик, оставив рядом с ним и веру в Бога. Его друг, Дино Мартин, не поддерживал любовь к курению, но приобрел пепельницу, чтобы та стояла на столе в ожидании, когда станет необходима. И сегодня был такой случай. Дино вернулся из кухни с упаковкой пива, он быстро открыл одну бутылку и слегка ткнул донышком в плечо друга, чтобы привлечь его внимание.       — Ты знал? — Мартин задал интересующий вопрос. Ноутбук погибшего священника сейчас находился в отделении и был приписан к делу. Чтобы не выдавать историю появления улики, решили, что Мальбонте «принес» его как вещественное доказательство, сообщив, что случайно нашел в кабинете. И попросил проверить: вдруг там зацепки, которые помогут найти убийцу. Но видео, которые были обнаружены на жестких дисках, не помогли — они повесили клеймо позора на всю церковь и на ее служителей, отчего все исчезновения держались в секрете, строжайшем. А сама история дошла до вершин духовенства.       — И да, и нет, — Мальбонте перехватил бутылку и сделал глоток пива, прикрывая невидящие глаза. — Скажем, догадывался, но не мог сообщить: тайна исповеди — это единственное, что осталось достойно уважения. Но напрямую — нет, не знал. Они могли это делать в моем присутствии, и я бы этого, как ты понимаешь, не увидел, — он сделал затяжку, глубокую и сильную, стараясь не думать о том, как был духовно слеп. Однажды ему на исповедь пришел неизвестный мальчик и не мог четко сформулировать свои слова: говорил, что должен сделать нечто ужасное, чтобы спасти сестру, упомянал домогательства и вымогательства. Священник, как положено, порекомендовал обратиться к властям, но это было единственное, на что он был способен.       Мальбонте знал имена всех своих прихожан, он мог определить их по смеху или вздоху, но этого слышал впервые, до своей первой проповеди в приюте — там он вновь услышал этот подавленный голос и теперь после того, как были обнаружены видео, знал наверняка, что его окружали не божьи люди, не святые праведники, достойные своего сана. Это были монстры в рясе и с белыми воротничками, отчего священник больше не хотел надевать отличительный атрибут, хоть и знал, у него нет вариантов. Если он отречется от Бога, то на пособие по инвалидности он сможет позволить себе пачку дешевых сигарет в месяц и приют. Денег не будет хватать ни на аренду квартиры, ни на еду. Вот она цена его веры — минимальный комфорт.       — Ты никогда не хотел для себя такой жизни, — Дино вздохнул и похлопал друга по спине, усаживаясь в соседнее кресло. Детектив был готов поддержать Маля, если бы тот хоть раз в жизни выбрал то, что хочет на самом деле, для собственного счастья. Иногда друзья позволяли себе развлечения, порой даже выходящие за рамки закона и религии: употребляли легкие наркотики, пользовались проститутками и меньше всего были похожи на священника и копа, но все это не давало чувства счастья ни одному, ни второму.       — Это был единственный способ не сидеть на шее у вашей семьи, особенно после… — он запнулся, не желая вспоминать о событиях, которые произошли двадцать лет назад. Мальбонте тогда был сиротой, которого ждало унижение от сверстников и после — нищета. Но семья Мартина приютила парня. Маль был слепым от рождения, и мать, даровавшая ему жизнь, отказалась от сына, когда только увидела его глаза. Потом он нашел ее не без помощи друга, но единственное, что осталось от женщины, — это сгнившие кости и могильная плита. Ни записки, ни сожалений, только дешевый гранит с датой рождения и смерти.       — Это был твой выбор, мы бы справились, — Дино приложил холодное стекло бутылки к виску и прикрыл глаза: вспоминать трагедию совершенно не хотелось. Душевная боль от смерти отца была давно затихшей, почти забытой, но в такие тяжелые вечера затянувшаяся рана болела как в тот день, когда на пороге появился весь пожарный отряд без единственного важного человека среди них. А после того, как Мартин узнал новую информацию об участниках пожара, заживший шрам вновь кровоточил.       — Нет. Двое детей, один из которых слепой, на молодой вдове — нет, Дино, я поступил правильно, что ушел обучаться. Я не хотел быть обузой, тебе ли не знать, ты сам начал работать, когда тебя только стали выпускать из-за забора, но я не мог поступить так, мне нужно было уйти, главное, не в приют. И вот я здесь, — Мальбонте приподнял бутылку пива, отсалютовав ей. — Грешник в теле священника.       — Ты не виноват, — Дино хотел приободрить друга. — Ты не мог видеть, что делали эти… — он не смог произнести слово педофилы, не до конца веря, что все это происходит с ними на самом деле. — Они никогда не трогали тебя?       — Нет! — Маль поморщился от такого вопроса. — Я бы написал на них заявление в полицию, — он улыбнулся в направлении друга, точно зная, что тот бы ему помог. Они некоторое время молчали, детектив не мог делиться деталями расследования, а священник не мог рассказывать про исповеди, которые подтвердили бы некоторые из теорий Мартина. А потом говорили о простых вещах, которые могли рассказывать без опасения нарушения правил и законов. Стрелки часов спешили, при каждом взгляде на них Дино понимал, что все меньше времени остается на сон, но закрывать глаза он не хотел: боялся встретить кошмары, которые не часто, но приходили в его сознание.       Когда на столе стояли четыре пустые бутылки из-под пива, а последние две допивались маленькими глотками, Дино прокашлялся, собираясь силами на признание, которое разъедало его в последнее время:       — Та девушка из приюта, Вики Уокер, — он сжал бутылку крепче, не желая смотреть другу в лицо, изучая горлышко. — Это ее семья сгорела в пожаре. В последнем, который тушил наш отец, — говорить было больно, признаваться неприятно, словно это очерняло память и отца, и Уокер. — Помнишь нам говорили, что девочка вопила, что на втором этаже была ее сестра, и папа понесся искать ребенка? Вопившим ребенком была Вики, укравшая ноутбук у тебя из-под носа.       — Оу, — это единственное, что смог произнести Мальбонте. В начале рассказа его приятно согрело, что Дино сказал, что отец был их. И пусть для Маля он был не по крови, а приемный, и всего на год, но это было важно — знать, что у тебя была семья. — Ты винишь ее в смерти отца? — Маль спросил напрямую, зная, как тяжело их семья переживала утрату.       — Не знаю, — Дино поставил пиво на столик и сжал подлокотники кресла, стараясь ответить честно и разобраться в эмоциях. — Я не хочу ее винить: не она устроила пожар. Но не могу отделаться от мысли, что если бы отец не полез на чердак искать уцелевших, этого не случилось. И он остался бы жить.       — Но тогда погиб бы ребенок, Дино, ребенок, который вырос в очень проницательную девушку. Ты злишься из-за того, что она тебе понравилась? — Мальбонте всегда чувствовал настроение людей, атмосферу, ему не нужно было видеть их эмоций, он улавливал тембр голоса, как менялись слова и звуки. Это было на уровне инстинктов, как бонус свыше за слепоту.       Дино усмехнулся, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки, которая неожиданно стала давить.       — Нет. Точнее, я думал, что да, но сейчас понимаю, что нет, это не то. Я не знаю, как это объяснить, — сдался детектив, прислонившись затылком к спинке кресла: мысли о Вики вызвали у него улыбку, почти незаметную, но настоящую.       — Объясни, как чувствуешь. Ты же знаешь, я не осужу.       — Мне кажется, — начал подбирать слова Мартин, — что я должен ее защитить, не могу выразить правильно эмоции, мне не хочется ничего романтического, просто ощущение, что я за нее в ответе. Может, это из-за того, что я втянул ее в это дело, а может — из-за нее самой. Не знаю. Но это чувство ответственности смешивается с пониманием, что она одна из причин смерти папы, и я разрываюсь от спасения до чего-то дурного, словно мне нужно отмщение…       — Она тоже тогда потеряла семью, у нас осталась мама, а у девочки из пожара, кто остался у нее? Сестру нашли? — Мальбонте прикрыл веки и надавил на глаза, пытаясь снять напряжение, которое не должно было быть ему знакомо.       — Я покопался в ее деле, — начал Дино, на что Маль лишь вздохнул, понимая, что друг не просто покопался в деле, а изучил все возможные файлы. — Там фото ее семьи, на обороте есть дата — май 1998 года, а Вики родилась по документам в июле.       — И? — Мальбонте не понимал, что может быть не так в простой фотографии, сделанной почти двадцать пять лет назад. — Значит, скоро у этой воришки день рождения.       — Рене Уокер должна быть на седьмом месяце беременности на снимке, но у нее нет и намека на живот, а еще в деле нет свидетельства о рождении второго ребенка.       Данные, произнесенные Мартином, звучали странно и нелогично, и оба это понимали, но если Дино уже изучил каждую мелочь, то Мальбонте мог лишь только гадать.       — Они ее удочерили? Может, также было и со второй девочкой? Может, ты что-то напутал, — предположил Маль, прикуривая очередную сигарету, когда прошлая продолжала тлеть на углу пепельницы, создавая вокруг себя облако густого дыма.       — Проверил все, что смог найти. Данных про усыновление нет, одно свидетельство о рождении, но они даже внешне не похожи: у матери были рыжеватые волосы, у отца светлые, а у Уокер черные. Может, конечно, дата на фото указана неверно, — Дино рассуждал, пытаясь найти хоть одно оправдание, которое было бы логичным, но все эти кусочки мозаики не складывались, создавая не картинку, а хаос.       Мальбонте уехал на такси, а Дино долго засыпал, еще раз прогоняя мысли по кругу — от улик по убийствам до истории Вики и ее семьи. Он не стал говорить Малю, что перед тем, как нашли ребенка на чердаке двадцать лет назад, по данным врачей Уокер просидела там около сорока восьми часов без еды и воды, а причины возгорания так и не были найдены.       Сон совсем не хотел застилать его разум покоем, и в момент, когда Мартину посчастливилось задремать, он увидел отца, который так редко приходил в его сны. Он всегда виделся ангелом, который присматривал за ними с небес, но сегодняшний сон был иным — пугающим, мучительным. Дино видел, как тело отца высыхает на его глазах, как кожа покрывается кровоточащими нарывами и сереет, словно от недоедания, как начинают выпирать кости, а с головы сыпятся волосы.       Спаси ее. Спаси всех нас.       Детектив быстро сел на кровати, с испуганными глазами изучая чернеющую пустоту спальни. В его мозгу все еще звучал надломленный голос отца, как на повторе прогоняя слова.       — Спаси ее, — повторил он, не понимая, о ком говорит. — Спаси всех нас…       А потом он вспомнил патологоанатома, миниатюрную девушку с кольцом в носу, которая своим внешним видом бросала вызов, а принтом на футболке сразу показывала, куда может отправиться каждый, кто посмотрит на нее не так. Детектив быстро свесил ноги с кровати и потянулся за телефоном, снимая его с зарядки, надпись вызова гласила:       «Вики Уокер, патологоанатом».       Но три слова не описывали всего, что было на сердце. Дино не хотел звать ее на свидание, не хотел прикосновений, он просто хотел защитить, сам не понимая от чего. Это казалось важным, особенно после резкого пробуждения от кошмара, когда в окно смотрела одинокая луна, словно указывая на дорогу из желтого кирпича, которая приведет его к цели. Но цель не отвечала, и Дино очень надеялся, что она просто спала, а не была в опасности. Он надеялся, но чувствовал, что это не так. До начала рабочего дня осталось еще несколько часов, и Дино знал, как проведет их.

***

      Я осознаю скверность своего положения слишком поздно для побега или для того, чтобы позвать на помощь. Ко мне никто не придет: ни Бог, ни Дьявол, ни случайный прохожий. Вокруг меня темные стены переулка, ночная тьма и полное отсутствие вариантов для спасения. Вот так и заканчивается жизнь? Интересно, пахну ли я сейчас смертью? Или это мое проклятое зловоние с рождения?       — Заблудилась? Малышка…       Тусклый свет от луны очерчивает рябое лицо в рытвинах. Мужчина усмехается, обнажая зубы, которые сейчас кажутся мне похожими на клыки; он начинает выходить из тени. Монстров же не существует? Но сейчас я так уже не думаю. Он почесывает заросший щетиной подбородок, склонив голову, смотря на меня как на кусок мяса, который готов сожрать. А я перестаю дышать, кожей чувствуя опасность. Он тут не один, я еще не вижу, но слышу их смешки, они за моей спиной, их не меньше трех человек. А я — одна. С едва затянувшимся рубцом на животе. Выбраться живой и целой — это кажется уже совсем невозможным.       Дьявол!       Мне хочется кричать, но понимаю, что это раззадорит этих ублюдков еще больше. Они начнут чувствовать мой страх, они услышат его и будут действовать быстрее, не давая мне и возможности на подумать, пусть это и не сильно помогает.       — У меня с собой есть немного денег, — вру: у меня только телефон. Голос не срывается и кажется спокойным, но все тело пробирает дрожью страха. Им не нужны деньги, им не нужен мой телефон. Им нужна я.       — Ну что ты, малышка, зачем нам твои деньги. Мы хотим поиграть, хочешь поиграть с нами?       Из тени снова раздаются смешки, я сжимаю руки в кулаки, готовая драться до последнего вздоха. Мужчина еще не дошел до меня, ему осталось буквально несколько шагов, а я прикидываю, как много увечий успею нанести до того, как они убьют меня. Им даже не нужно меня душить или бить, достаточно просто прикоснуться: действие лекарств в последние часы ослабевает и уже заранее знаю, что буду чувствовать не только физическую боль.       Втягиваю носом воздух, первый раз в их присутствии позволяю себя ощутить смрад переулка. И первый раз — запах смерти как райский сад для моего обоняния. Мужчина стоит на расстоянии, но даже отсюда я чувствую это — он умрет. И, надеюсь, от моей руки.       Капля уверенности смешивается с горячим адреналином. Даже если я не убью этого урода, это сделает кто-то другой, и даже с того света я буду улыбаться и плевать на его могилу. Мне всегда смерть казалась красивой, успокаивающей, шедевром мироздания, как финальный ответ на все незаданные вопросы, но надеюсь, что смерть этого монстра будет больной, будет уродливой, и я хочу ее увидеть.       — Ты воняешь смертью, — выплевываю то, что никогда не произносила вслух, ни одной живой душе. Меня бы упекли в психушку, но сейчас я хочу, чтобы он знал, чтобы боялся и ждал. — Что бы ты не хотел сделать со мной, ты умрешь скоро. Так скоро, что я, надеюсь, это увижу.       Я провоцирую его — глупо, бездумно. Но устоять невозможно. И моя глупость быстро оборачивается ударом по щеке, вызывая искры и помутнение зрения. Но физическая боль — она ничто по сравнению с фантомной. За короткий физический контакт я ощущаю жгучую боль в шее и всех внутренностях в груди, я почти слышу хруст собственных костей, как разрываются мышцы. Но это лишь в моей голове, этого не существует. Это нереально… Но такого я не ощущала никогда: боль всегда разная, но эта словно с особой жестокостью. Меня начинает тошнить от этих ощущений.       Падаю на колени от удара, упираясь ладонями в грязный асфальт, смотрю на мокрые серые разводы, замечая очертание своего отражения в луже. Как бы я хотела, чтобы это все было нереально, не со мной.       — Что ты там сказала, сука?       Второй удар приходится мне по ребрам, скорее всего, ногой. Я не знаю, на каких силах все еще держусь, может, на ярости или на уверенности в летальном для него исходе, но я смеюсь, пока с моих губ стекает кровавая слюна, смешиваясь с грязной водой на асфальте.       — Ты умрешь, урод, сегодня, — я сплевываю слова с кровью. Его дружки больше не смеются, они молча спрятались в тени и просто наблюдают за избиением девушки. Уверена, что они тоже воняют смертью, и надеюсь, что я запомню их лица, чтобы знать, кому захочу отомстить.       — Я знаю, как сделать, чтобы твой рот заткнулся.       Третий удар достигает моей головы и на секунду я теряю реальность из виду. Но так нельзя, так он не умрет сегодня, так погибну только я, предам ожидания Ади, который сейчас ждет лекарств. Это глупо думать о спасении другого, когда я сама на волосок от смерти, но это помогает проморгать кровавую пелену, посмотреть на небо и увидеть сияющий лунный диск, который через секунду заслоняется фигурой мужчины, напавшим на меня. Мне хочется отстраниться, увеличить расстояние между его ботинком и моей головой, но сил хватает только на то, чтобы проверить языком наличие всех зубов.       — Че, шлюха, замолчала? Так-то! — эта сука сплевывает в мою сторону, а я улыбаюсь, приподнимаясь на одном локте, словно специально подставляясь под его ботинок. Но он не бьет меня по лицу, вместо этого он с силой хватает меня за затылок и дергает за волосы вверх, вынуждая подняться на трясущиеся ноги. Мне хотелось бы выцарапать его глаза, смотреть, как мутнеет зрачок, но я просто пытаюсь не падать, чтобы не лишиться волос, которые этот урод точно вырвет. Вся внутренняя боль возвращается, шея горит неестественным и новым чувством, внутренности скручивает в узел. Мне приходится сжать зубы до скрипа, чтобы не закричать.       — Джош, давай уйдем, брось ты ее, — раздается голос из тени, я слышу его лишь отдаленно: боль такая адская, что хочется потерять сознание, чтобы это прекратилось. Но мне нельзя. Я не могу быть слабой. Не могу… Я уже однажды испугалась, и это убило сестру.       Я бью кулаком по груди названного Джоша, стараясь вывернуться из хватки. Мне нужно просто перестать это чувствовать, и я смогу бороться, сражаться, пусть и не ради себя. Я обещала вернуться к Ади, я вернусь. Мои жалкие попытки не увенчаются успехом: этот урод перехватывает меня за запястье и разворачивает к себе спиной, заламывая руку и натягивая волосы на затылке. Я чувствую его эрекцию, и от этого начинает тошнить еще сильнее, теперь не только от боли. Каким нужно быть конченным человеком, чтобы возбуждаться от нападения в подворотне?       — Смотри, какая красивая, — он толкает меня в сторону тени, а я пытаюсь вырваться, но это только причиняет мне боль. — Я знаю: ты хочешь ее выебать, — обращается он к своему другу, который сейчас похож на силуэт, вырывающийся из оков ночи.       — Пошли нахрен, уроды, — наступаю на ногу ублюдку, а он освобождает мою руку на секунду и задирает рубашку, оголяя уродливый шрам. Он сам его не видит, но его друг, который скрывается в тени, отступает, явно не впечатляясь внешним уродством. Я готова показать им внутреннее, свою душу, которая давно превратилась в скверну.       — Молчи, сука, — влажная ладонь ложится на мой рот, одновременно закрывая мне нос, лишая возможности дышать. Это самый долгий и больной тактильный контакт с человеком на протяжении всей жизни, и мне хочется вылезти из собственной кожи, чтобы перестать чувствовать все это.       Нет, нет, нет…       Я кричу, выпуская последний кислород из легких, пока он смеется, облизывая мочку уха своим гадким языком, словно меня касается змея. Я не могу сдаваться, но я не представляю, как бороться, как спасаться из ситуации, когда я в меньшинстве, и пусть даже его друзья из тени не подходят, они и не останавливают, смотрят и наслаждаются унизительным зрелищем. Когда думаю, что сейчас встречу облегчение в виде смерти, урод ослабляет хватку, и я впиваюсь зубами в вонючую плоть его руки, с желанием откусить все, куда смогу дотянуться. Сейчас мне плевать на то, что по моим зубам стекает его кровь, главное — я причиняю ему боль, я сражаюсь. Но это борьба опять неравная.       — Ах ты дрянь, — он вырывает руку из моих зубов, а я сплевываю кровь, которая кажется кислой, и улыбаюсь, но нет сил на то, чтобы сделать это заметно. Он отбрасывает меня в сторону, и я опять встречаюсь с асфальтом, но в этот раз не успеваю выставить руки вперед и царапаю щеку. Он говорит что-то еще, но в голове только шум бьющегося сердца.       Он умрет. Я знаю, и это согревающее ощущение скользит по венам, вытесняет кровь, поджигая меня изнутри. Это дает мне сил, внутренне я хочу сражаться, но физически даже не могу открыть глаза. Его противные руки касаются пояса моих джинс, и я знаю, что ждет меня дальше. Если это цена для его смерти, я заплачу, подпишу договор кровью, чтобы потом увидеть, как мутнеют его зрачки и душа покидает тело, надеясь, отправляясь в ад.       — Пойдем, Джош, забей на эту девку, — один из друзей нападавшего опять говорит, но теперь выходит из тени. Я не вижу его лица, он просто образ в ночи.       — Отвали, — хриплю, стараясь отбиться, пусть и бесполезно. — Я убью тебя, — угрожаю, и почему-то верю в собственные слова.       — Попробуй.       Джинсы прилипли к коже из-за крови и не поддаются, но этот ублюдок старательно их тянет, но потом сдается и переворачивает меня на живот, упираясь коленом в спину, не давая возможности вздохнуть. Его гадкие руки сжимают мою задницу через ткань, и я пытаюсь перевернуться, игнорируя боль. Его прикосновения убивающие, уничтожающие меня. Я чувствую себя спичкой, которой осталось жить несколько секунд. Мгновение — и пламя погаснет, превращаясь в пустоту. Я не спасу Ади? Не вылью кастрюлю у окна и залью соседей, не почувствую жизни под пальцами, только боль? Только этот запах гнилой смерти. Он ругается, пытаясь стянуть с меня джинсы или порвать их, и в момент, когда я готова сдаться, перестать сражаться, все прекращается. Секунда — и я не чувствую тяжести на пояснице, меня не пытаются осквернить, раздеть, унизить или убить. Мне нужно три секунды, чтобы воспользоваться моментом и попытаться сбежать.       Я должна.       Разворачиваюсь на спину и хочу начать ползти в сторону проезжей части, но замираю, не веря собственным глазам. Мой нападавший стоит на одном месте, а его за шею удерживает высокий мужчина в черном, но потом я понимаю, что он не просто держит, он поднял его на вытянутой руке, а урод Джош болтает ногами, но не пытается ослабить хватку, он просто смотрит перед собой как завороженный. Если смерть выглядит так, как этот мужчина, то я полюбила ее еще до того, как увидела. Когда делала первые стежки на коже, когда чувствовала спокойствие от того, что тело передо мной прожило долгую жизнь и боль ушла на покой, но там смерть отличалась. То, что я вижу мутным взглядом сейчас, — она другая, опасная, сильная, и я чувствую ее.       — Что ты планировал сделать? — незнакомец в черном говорит, обращаясь к болтающемуся телу, а от тембра его голоса у меня на коже появляются мурашки. Я больше не думаю о боли, не думаю о том, что почти умерла, я могу только прислушиваться и улавливать любое изменение в движении. Нападавший кряхтит, он точно что-то хочет сказать, но его горло сжимается слишком сильно для ответа, но незнакомец не торопится отпускать и дать возможности вдохнуть кислорода. Мне бы нужно отползти, но я зачарована зрелищем. — Что ты планировал сделать? — он опять повторяет вопрос, и я снова ощущаю вибрации его голоса кожей.       — Ты сжал трахею и подъязычную мышцу, он не сможет ответить, — хрипло, медленно, но я шевелю языком, чтобы сказать это, ни в коем случае не думая спасать урода, напавшего на меня.       Воздух и пространство замирает, или это мне лишь кажется? Урод больше не дергает ногами, но я знаю, он еще жив. Но это скоро изменится. Мужчина в черном хочет повернуться в мою сторону, он почти это делает, его профиль склоняется лишь на чуть-чуть, и, когда я думаю, что сейчас он посмотрит на меня, то этого не происходит и он возвращает голову в исходное положение и разжимает руку, отчего тело, висевшее тряпичной куклой, падает на сырой асфальт, даже не пытаясь смягчить удар.       — Я не разрешал падать, — властным тоном говорит он. И я на подсознании чувствую, что мне тоже хочется повиноваться приказу, но вместо этого я смотрю, как тело поднимается, трясясь от страха, и, главное, Джош непрерывно смотрит на лицо мужчины в черном, и, кажется, это причиняет ему боль. — Что ты хотел сделать, Джош? Они знакомы? От этого страх возвращается и в спасителе я чувствую соучастника. Он закончит то, что начал этот самый Джош? Мне нужно сбежать, спасти себя, но я смотрю, отчего-то спасение кажется менее важным, чем ответ и то, что за ним последует. Он мог следить, как и его дружки из темноты, и услышать имя? Мысли не поддаются контролю.       — Я хотел трахнуть ее со своими парнями, но эта сука была слишком бойкая, она укусила меня! — урод поднимает руку и показывает кровоточащий укус, словно жалуется, а мне хочется врезать ему по яйцам, и я заставляю себя подняться и еще раз сплюнуть то, что скопилось у меня во рту.       Мужчина в черном еще раз замирает и реагирует легким поворотом головы на мой подъем с асфальта, я опять не вижу его лица, лишь острый профиль, скрытый тенями. Мне нужно посмотреть ему в глаза, мне нужно сбежать, пока у меня есть такая возможность, мне нужно не искать ответы там, где их нет. Но я опять не поступаю так, как требует логика, я смотрю и жду, сама не зная чего. Смерти? Да, я жду ее, так как чувствовала ее приближение.       — Что еще, Джош? Я знаю, ты хочешь рассказать.       Незнакомец убирает руки в карманы брюк — таких же черных, как и, по ощущению, его душа и мысли, — и смотрит сверху вниз на этого Джоша как на мусор на дороге, который скоро приберут и про него никто не вспомнит. Дружки, на удивление, которые смеялись в тени, молчат. Они не убежали, а просто стихли, сливаясь с текстурой ночи.       — Я хотел выебать ее и убить. Она слышала мое имя, я не хочу подставляться: у меня уже есть условка, мне не надо за решетку.       Он говорит так честно и открыто — так, словно не может или не хочет лгать, а может, наоборот, гордится своими мыслями на мой счет. Предсмертная исповедь. Вот только мужчина в черном ни разу не похож на святого, готового отпустить грехи.       — Сука, — шепчу, делая шаг в их сторону и вдыхаю воздух в болезненные легкие, которые явно пострадали от ботинок этого урода. — Я убью тебя, — я не убью его, я хочу, но физически это не в моих силах, но мне хочется, чтобы он выпил собственного смертельного яда, который он готовил для меня. Но я не могу прикасаться к нему, не могу и не хочу чувствовать опять эти спазмы по всему телу. Я все еще ощущаю опасность от незнакомца, но мне физически необходимо знать и, главное, видеть, что будет дальше.       — Так банально и скучно, — мужчина в черном качает головой в неодобрении на нападавшего. — Вы, люди, такие предсказуемые, что мне даже не нужно читать тебя, все и так тут, на поверхности. Но ты, Джош, совершил ошибку, что привлек мое внимание: ты хотел навредить тому, что принадлежит мне.       На секунду я не понимаю, о чем он говорит, но не похоже, что про меня, больше смахивает на какой-то предмет, когда я же — живой человек, его милостью, правда. Но я не успеваю додумать мысль или построить новую теорию, все происходит слишком быстро.       Незнакомец поднимает руку, освобождая карман, и протягивает ее вперед, будто на Джоше нет футболки. Рука просачивается сквозь ткань и оказывается в брюшной полости. Чувствую, как мои брови встречаются с ростом линии волос от шока, я такого не видела. Я сплю? Это не страх, это не ужас и не паника, меня не тошнит, это другое… я не верю в произошедшее. Кошмары обернулись новыми картинками, и теперь во сне я не вижу детство, теперь вижу это? Но все слишком настоящее; запах гнили никуда не делся, он еще тут, витает в воздухе как проклятое облако смерти.       — А-а-а-а-а!       Джош кричит, но незнакомец тихо машет один раз головой из стороны в сторону, без слов говоря о том, что нужно молчать, и урод слушается. Из глаз стекают слезы, но они не стирают его вину, они лишь топят его в поступке.       — Посмотри на нее, Джош, извинись, и, может, она тебя простит? — в тоне насмешка, а рука все еще в животе мужика, словно он не человек, а кукла для чревовещания. Светлая и без того грязная футболка Джоша пропитывается кровью вокруг образовавшейся раны, а по запястью незнакомца стекает темная жидкость, насыщая черную рубашку смертью.       Джош поворачивает голову ко мне, так, словно делает это насильно. Все тело стоит по стойке смирно, а на лице прописаны все эмоции и боль, губы дрожат, а в глазах — затухающая жизнь.       — Прости, — шепчет губами, и изо рта стекает слюна с кровью.       — Ты не искренен, — недовольно говорит незнакомец и немного поворачивает руку в животе. Как он сделал это? У него был нож? Но мысли не могут сформироваться, все происходит, как в сюрреалистическом фильме, где я не хочу быть главной героиней. — Повтори, — приказывает, и Джош подчиняется.       — Прости, — он весь дрожит, на лбу и висках выступает пот, и он не красивый, он не собирается в яркие ледяные искры и не мерцает, сейчас он лишь показывает слабость и отчаяние.       — Ты прощаешь его, Вики? — незнакомец все еще не поворачивается в мою сторону.       Откуда он знает мое имя?       Этот вопрос не дает мне даже возможности подумать над прощением, он интереснее и важнее.       Кто ты, черт тебя подери?       Крутится у меня в голове. Как ты оказался тут? Отчего ты кажешься мне знакомым? Мы не могли встречаться, я бы запомнила, но я знаю… чувствую? Вот только что?       — Боюсь, Джош, милосердия не будет — ни тут, ни там. Я позабочусь, чтобы тебя встретили с особыми почестями и агонией. Думаешь, жизнь тут была плохой? Нет, ты ничего не знаешь про плохо и больно.       Он толкает руку глубже, и я смотрю только за этим, не за умывающимся слезами мужчиной, не за тем, как он беззвучно кричит глазами, а за тем, как запястье погружается так глубоко в полость живота, что теряется край рукава рубашки.       Это все нереально? Да?       А после незнакомец дергает резко вперед руку, и в отверстие вываливаются перемешанные органы с кровью, падая на пол с отвратительными шлепками, обдавая брызгами начищенные блестящие ботинки.       — Кх, — Джош жив, не знаю как, но его сердце продолжает биться, а ноги стоять, когда половина жизненно необходимых органов свисает из дырки в животе или уже лежит на асфальте.       — Можешь помолиться, Джош, — усмехается мужчина, вытирая руку черным платком, аккуратно стирая кровь с каждого пальца. — Правда, это не поможет. Добро пожаловать в Ад.       Незнакомец кладет левую руку на плечо умирающего, а правой тащит голову вверх, и я понимаю, что сейчас будет: кожа на шее белеет и растягивается, из живота продолжает вытекать кровь, а глаза — все более и более мутные — смотрят на меня и молят, молят, молят о прощении, но при этом не произнося ни слова.       — Я не прощаю тебя, — сама не знаю, зачем говорю, но хочу, чтобы он знал: я не прощаю его за причиненную боль и за то, что он не успел сделать. — Надеюсь, ты будешь вечно гореть в аду.       «В который я не верю», — добавляю про себя.       Голова отрывается от тела как бутон от розы. Так, что от жизни остается ничего: мертвые глаза все еще смотрят на меня, но теперь они не просят ни о чем, в них боль, в них пустота. Джош мертв, его выпотрошили, как индюшку перед Днем благодарения, и оторвали голову…       Тело обмякает и падает, рядом с ним падает и брошенная голова, а я смотрю на это, как на сломанный пазл, как на испорченный эксперимент. Потом кто-то будет пришивать эту голову обратно, зашивать рваную рану. И это буду, надеюсь, не я.       Мужчина, убийца, сама чертова смерть, Дьявол во плоти, делает шаг в сторону тени, и после я слышу два быстрых и коротких хруста. Я не вижу, но догадываюсь, что он свернул шеи тем, кто не притронулся ко мне, а просто в начале смеялся, а потом не смог сбежать. Он убил троих, а я просто смотрела за этим, как за представлением.       Это все нереально.       Единственная, кажется, здравая мысль в моей голове. Мужчина все еще в тени, и я не хочу и одновременно мечтаю, чтобы он из нее выбрался. Но если я увижу лицо, его глаза, то не забуду их никогда, они будут преследовать меня в темноте, в каждом переулке, каждый раз, когда я буду закрывать веки. Я тянусь к бедру и нажимаю на старый шрам, я жду, причиняя боль, словно мое тело только что не подверглось нападению. Я хочу привычную, ту, которая была со мной с самого детства, но она не отрезвляет, не пробуждает, а лишь дает понять.       Это настоящее, это произошло, это реально. Он существует, человек скрытый тенями, которые окутывают его как своего господина — я не придумала его. Он делает шаг вперед, совсем небольшой, но достаточный, чтобы я поняла, чтобы вспомнила скользкую дождливую дорогу, фигуру на проезжей части и глаза, которые после нахождения рисунка показались мне знакомыми. Я уже видела их там, на трассе Кросспоинта.       — Ты, — я делаю шаг вперед, наступая ботинком на лужу, вытекшей из тела крови, но сейчас мне совершенно плевать, скорее всего так будет и завтра. Эта смерть ничего не стоит, она дешевле медяка, а он…красные глаза смотрят на мое лицо, потом блуждают по телу, будто сканируя на наличие чего-то, что знает только он.       Красные зрачки…       — Твои глаза, — голос не дрожит, лишь только боль делает слова тише. — Я помню их.

***

      Люцифер совершил непоправимую в его случае ошибку: он дал четкие указание своим демонам — не причинять вреда смертным, пока они ищут ключ, и не привлекать внимание, но сам и нарушил собственное правило. Он убил трех человек на глазах смертного, вырвал кишки и потом оторвал голову, не напрягаясь ни одним мускулом. Ему нравился сам процесс и очень раздражала образовавшаяся грязь в виде крови и органов, но забрать жизнь было превыше правил и законов.       — Твои глаза, — голос на границе излома. — Я помню их.       И она смотрит, прямо в глаза. Не пытаясь отвернуться или разорвать зрительный контакт. Она смотрит не просто в красные глаза неестественного для человека цвета, она проникает глубже радужки, вскрывая его привычное зрительное уединение как ножом, не боясь, что причиняет боль.       Она смотрит. Она видит. Его.       Вики делает еще один шаг, все еще не приближаясь слишком близко, возможно, опасаясь? Люцифер думает так: он же убил на ее глазах троих, грязно, жестоко, конечно, она должна его бояться. Но она идет, медленно, неустойчиво из-за ушибов, по виску девушки стекает кровь, смешанная с грязью от падения, но Вики даже не думает об этом.       А Люцифер не думает ни о чем другом, как о черных глазах, прорывающих его огненную пустоту. Он тоже видит. Он тоже смотрит на нее и знает, что она не чувствует в нем свою смерть, она не боится, она другая? Сломанная? Пустая? Особенная? Он еще не дал ей определение, но он готов признать, что подходит другое определение для этой девушки — его.       Он убил за нее, ради и во имя. За то, что к ней прикоснулись, за то, что причинили боль. Он бы убил и еще, засеял Ад душами живых праведников и грешников, если бы они попробовали повторить нападение.       — Это ты был на дороге, — шепчет, стирая мешающую кровь с губы, которая скоро нарисуется фиолетовым кровоподтеком от удара. Она идет на Дьявола и в ее тоне — угроза. А в ее руках ничего, ни одного доступного оружия, чтобы причинить ему хоть каплю боли.       Люцифер не видит причин для лжи.       — Да, — честно отвечает и вновь достает платок из кармана, продолжая стирать кровь, которая уже начала стягивать кожу как перчатки. Его движения механические, он не смотрит на то, что делает, думая, что если отведет взгляд, то она исчезнет, перестанет разрушать его огненный поток одиночества взглядом. Он впитывает ее черноту, пустоту, одиночество, запоминает, изучает, ищет ответы, которые не хочет знать.       — Ах ты ублюдок, — Вики подходит, оказываясь совсем рядом, черные глаза сияют искрами гнева, но боли или страха в них нет. Она вскидывает руку вперед, инстинктивно, Вики готова почувствовать секундную болезненную смерть, но она хочет причинить боль в ответ, хочет ударить так, чтобы остался синяк. И она бьет в широкую обтянутую черной тканью грудь, бьет, вкладывая в удар всю имеющуюся силу, бьет, морщась в момент соприкосновения, готовая ощутить что-то новое из боли, и замирает. Когда кулак раскрывается, она перестает смотреть в глаза Люцифера и смотрит на свою руку, не веря. Будто что-то изменилось или у нее отключили чувства, которые отвечают за привычную боль.       А Дьявол смотрит, считывает и пытается понять, разгадать загадку, скрытую в невысокой девушке, которую он мог бы сломать одной рукой. В хрупкой смертной, которая осмелилась поднять на него руку, назвать ублюдком, смогла посмотреть в глаза. Потом девушка неожиданно протягивает руку вперед, Люцифер думает, что для нового покушения, но она не бьет. Вики возвращает взгляд на его красные зрачки и касается, аккуратно, словно нежно, но на самом деле сгорая от страха и искушения повторить. Нет боли, нет неприятного чувства, нет ничего. Только жар, исходящий от тела, проступающий через ткань рубашки.       Прикосновение.