Адское пламя

      Двадцать один.       Ровно столько дней прошло с того момента, как финальная Битва окончилась.       Они победили.       Но сил не хватало даже на радость.       Единственное, чего хотелось Гермионе — это рухнуть на кровать и пролежать на ней несколько месяцев, потеряв всяческую связь с внешним миром. За этот год её тело исхудало, а моральное состояние было и того хуже. Ей требовалось время для восстановления. Ей нужен был покой.       Ей хотелось счастья.       Двадцать один.       Ровно столько дней Драко Малфой находится в Азкабане.       Ровно столько дней Гермиона Грейнджер не разрешает себе расслабляться, словно Битва ещё продолжается.       Стук в дверь вывел её из состояния оцепенения. Гермиона опустила глаза на руки, в которых продолжала сжимать кружку с давно остывшим чаем. Она смотрела в окно, любуясь закатом, и незаметно потерялась в собственных мыслях.       Кружка отправилась на тумбочку, а Гермиона проследовала к двери.       Конечно же, на пороге топтался Рон. Он предпринял не одну попытку поговорить с ней. Вот только теперь он хотел от неё не только дружбы, но и чего-то большего, однако Гермиона не могла ответить ему взаимностью, и она поняла это не сегодня. Мысли об этом начали посещать её ещё тогда, когда расстояние между ней и Малфоем на площадке Астрономической башни сокращалось всё стремительнее, и тогда она впервые осознала, что больше не думает о Роне и что его отношения с Лавандой ей безразличны. Ей потребовалось много времени и сил, чтобы признаться в этом самой себе.       Она не тешила себя призрачными иллюзиями, что они с Малфоем могут быть вместе. Что между ними может быть нечто большее, чем та тишина, образовавшаяся на Башне, которая согревала каждый треснутый осколок души. Которая дарила какое-то извращённое чувство спокойствия, что Гермиона уже давно перестала рассчитывать, но рядом с ним всё именно так и было. Естественно, между ними ничего не могло быть.       Но у них с Роном также нет никаких шансов.       — Можно войти? — его руки были в кармане джинсов, и он ссутулился, потому что нервничал.       — Конечно, — Гермиона отступила в сторону, несмотря на то, что желала побыть в одиночестве.       Уизли прошёл в гостиную и уселся на диван, начиная рассматривать книжный шкаф, который стоял напротив. Он делал так каждый раз, когда оказывался у Гермионы в гостях.       — Выпьешь чего-нибудь? — предложила она, останавливаясь в проходе и скрещивая руки на груди.       — Воды, — он слегка улыбнулся.       Гермиона проследовала на кухню, чтобы наполнить большой стакан с водой. Что-то внутри ей подсказывало, что впереди её будут ждать неловкие фразы, ответы и прощанье.       Как только Рон заполучил стакан, он осушил его в несколько глотков и поставил на стол перед собой. Он вытер ладошки о джинсы, пряча взгляд.       — Ты хотел о чём-то поговорить? — Гермиона решила начать сама, потому что молчание могло затянуться.       В такие моменты лучше действовать быстро. Срывать пластырь одним движением. Да, будет больно, но лучше сразу пережить эту боль, чем растягивать её, морщась при каждом новом движении.       — Гермиона, сядь, пожалуйста. Ты же знаешь, я не могу так разговаривать.       Она устало опустилась в кресло, внутренне молясь о том, чтобы всё это закончилось как можно скорее.       Но Рон продолжал молчать, и она видела, что он собирается с духом или же формулирует мысли.       — Рон…       После того, как Гермиона произнесла его имя, Уизли вскочил с места, начиная расхаживать по комнате взад и вперёд.       — Гермиона, я не знаю, как правильно начать и что вообще требуется говорить в таких случаях, но я очень хочу, чтобы ты была моей девушкой. Хочу попробовать построить с тобой семью. Мы ведь всегда были так близки, и нас всегда тянуло друг к другу, и я понял, что должен перестать бояться и упускать шанс быть с той, кто мне по-настоящему дорог. Ты согласна, Гермиона? Ты ведь согласна?       Рон проговорил слова на одном дыхании, отчего его щёки заметно покраснели. Кажется, Гермиона и сама перестала дышать, но не потому, что это стало для неё какой-то неожиданностью, а потому, что она не знала, как мягко ему отказать.       В начале шестого курса она бы умерла от счастья от этих слов.       Вот только то время и те мысли остались позади.       — Рон, понимаешь…       — Нет, Гермиона, ты не должна отказываться, — Рон подлетел к ней, присаживаясь рядом на корточки и стараясь ухватить Гермиону за руку. — Я готовился, и у меня есть много аргументов, которые…       — Рон, послушай меня, — она осмелилась его перебить, желая, чтобы он как можно скорее осознал то, что происходит между ними на самом деле.       — Ты отказываешь мне, Гермиона?       — Рон, правда, мне очень жаль, но я не думаю, что между нами может что-то получиться.       Ей было больно отказывать ему. Сложно смотреть в глаза родного человека, которые в один момент наполняются болью, печалью и даже слезами, но она не могла сделать счастливым Рона, пожертвовав собой. Ей не хотелось класть себя на алтарь, где будет проводиться ритуал жертвоприношения. Гермиона знала, что поступает правильно. Независимо от того, как дальше сложится её судьба.       Ей не суждено быть вместе с Роном Уизли.       — Почему? — надрывно поинтересовался Рон, так сильно напоминая маленького ребёнка.       — Потому что мы хороши как друзья, но не как пара.       Каждое слово давалось ей с большим трудом, но этот диалог нужно было довести до конца. Пути назад уже не было.       — Но…       — Прости, Рон. Я думаю, нам бессмысленно продолжать этот разговор.       — Это всё из-за суда? Из-за того, что ты завтра идёшь давать показания?       Настроение Рона моментально переменилось. Из парня, которого хотелось обнять и прижать к себе, окружив заботой, он превратился в капризного человека, который готов поднимать голос и истерить по любому возможному поводу.       Он вскочил на ноги, продолжая измерять комнату шагами.       — Суд не имеет никакого отношения к этому разговору, — Гермиона продолжала сидеть на месте, хотя больше всего ей теперь хотелось выставить друга за дверь.       — Ты думаешь, я не помню, как ты побежала в другую сторону, когда мы находились в Выручай-комнате?!       — Рон…       Она знала, что происходит. Получив отказ, он будет стараться отыскать любой повод для того, чтобы обвинить во всем её — Гермиону.       Затем он обидится, перестав с ней разговаривать и идти на какой-либо контакт. Такое было не один раз, и оставалось лишь гадать, сколько ещё это повторится.       — Не отрицай этого, Гермиона!       — Я и не собиралась это отрицать, Рон! — она наконец поднялась на ноги, и её взгляд стал более жёстким.       — Почему ты так поступила? Этому есть какая-то причина?       Что она могла ответить на данный вопрос?       Больше всего ей сейчас не хотелось обсуждать ситуацию с Малфоем. Потому что никто не знает. Потому что никто не поймёт. Потому что она не готова. Потому что это только их секрет.       — Ты прекрасно знаешь, в каких условиях мы находились. Некоторые действия не понятны даже мне…       Она врала.       Она знала, почему сделала шаг в ту сторону в ту самую ночь.       — Что происходит, Гермиона? — и снова эта смена настроения, от которой сжимается сердце.       — Ничего не происходит, и суд не имеет к нам никакого отношения. Я всего лишь хочу восстановить справедливость, вот и всё, — это было самым удобным оправданием.       Кто не поверит в справедливость?       — Но почему ты не хочешь быть со мной?       — Потому что я не люблю тебя, Рон, — выпалила она, на секунду зажмуриваясь. — Прости, но это правда.       Пластырь был оторван.       Она пыталась расставить все имеющиеся точки над "и" гораздо мягче, но Рон никак не понимал, продолжая предпринимать одну попытку за другой, а она устала. Так сильно устала, что хотелось выть волком в гордом одиночестве, прямо посреди леса.       Нужно было произнести эти слова, которые прозвучали как самая болезненная пощёчина, но только так Рон может всё понять. Она на это надеялась.       Он замолчал, а затем опустил голову и направился к выходу.       Входная дверь тихо закрылась, и Гермиона не предприняла никаких попыток для того, чтобы его догнать.       Она выдохнула с облегчением.       Хотелось верить, что дружба ещё не потеряна.