по следам светлячков, ведущих нас к звёздам

— сердце у себя в груди

ты видел хоть раз?

дайте танк (!)

четвёртая

вырви сердце, свяжи из счастья свитер

— А ты? Ты там есть? Ну в зáмке.. — Я… — протянул Хан. — Нет, нам лучше перестать заглядывать туда. На что Минхо замычал: — Почему-у-у? Сони, расскажи-и! — мальчик картинно скрестил руки и зажмурился. Джисон покачал головой и протянул один край белоснежной марли, подобными иногда перевязывают кровоточащие коленки, оттирают кровь с больничного кафеля: — Поможешь мне с занавесками? Давай-давай. Минхо забыл об обиде, механически развернулся телом к волшебнику, послушно взял ткань. Они накрыли ею окна, чтобы солнце не пугало светлячков. Хан что-то шептал про светобоязнь у светлячков. Да, у существ излучающих свет и магию фобия яркого света — бред! Ещё у некоторых одомашненных светлячков огоньки загораются синхронно, а у лесных так нечасто. И взрослые до сих пор не верят в дружбу и чудо? Теперь их лазейка скрыта от солнечного света. Следом Джисон взялся подключать удлинители, рассказывая: — Я сходил в разведку. Теперь у нас будет электричество. Смотри, — он переключал удлинители один за другим, и теперь в доме загорелась первая новогодняя гирлянда. Запах ягод и чая. Так пахнет детское мыло, утро после ночёвки в гостях, пирог, купленный у бабушек на улице… так пахнет Джисон. Такого парфюма ещё не придумали люди, скорее всего, запах пропитался в ткань, тело, душу и сердце. Или волшебники умеют варить из природы и уюта духи́? Теперь же аромат въелся в голову, как след от фломастера в бумагу: спиртом стол отмывать придётся. Минхо зевал, распутывал разноцветные клубки и продевал в петли пальцы, вспоминал вкус клубники. — Нитки эти тебе зачем? — Пряжа, — подсказал Хан. — Хочу связать что-нибудь: ты точно замёрзнешь здесь, а с свитерами всем будет уютнее, не так ли? — О, у меня бабушка вязать умела. У неё был свитер с нашими кошками! — У вашей семьи были коты? — У нас с бабушкой, — уточнил он. Джисон замолк, не осмелившись что-то сказать. Он созерцал призрачные уши на голове Минхо, казалось, за его спиной дёргается хвост: длинный, худой, однако пушистый, с приклеенными на шерсть объемными наклейками, полупрозрачный, почти неживой. — А сколько у тебя… ой, у вас их было? — Три: два рыжих и серый, полосатый. И спросил на прямую: — Что с тобой не так, мальчик похожий на кота? Минхо захлопал веками, пару ресниц выпало, разлетелось, как конфети. — Что? — не знал как ответить Минхо. — Я хочу узнать твой секрет. — А я пока не раскрою. Джисон отвёл взляд на входную дверь и хрустнул костяшками пальцев. — Когда? — Когда пойму, что мне хорошо рядом. И Хан молча отсел в другой уголок домика, укрылся одеялом, принялся вязать. Но Джисон не умел. Как он вязал? И впрямь, зачем ему что-то уметь, когда есть волшебство, да? За каждым движением спиц, таяли цветастые нити, из которых сами собой образовывались узоры, переплетаясь и создавая изящные композиции. Под картонно-вечерним небом родилось несколько свитеров. Минхо изберательно прошёлся взглядом по красочным сборникам мудрённых петель — по настроению подходил тот, который второй в стопке: абсурдный узорчик, не поддающийся ассоциированнию засел в душе, а материал, коловший тело идеально сел на Минхо. А кололся он не из-за пряжи, скорее пропитавшиеся излишки магии били током. — Уютно, тепло, колиться немного, — согласился мальчик-кошка, — и чай вкусный. — Тебе нравится малиновый? — поинтересовался рыжеволосый обитатель леса в вязанных шарфах и свитере цвета какао и обняв колени, прибрал ноги к себе. — Мне нравишься ты, — необдуманно произнес мальчик в ответ, лежа, раскинув руки и ноги, будто он собирался делать снежного ангела. А ведь он ни разу не занимался чем-то подобным зимой, лишь наблюдал, как дети играют издали. Слова подействовали на Хана, будто это было настоящее заклинание. Смертельное или целительное — неважно. Чародей замер на месте, а пухлые щеки залились краской. Оно взглянуло на Минхо, тихо шептало, собираясь с мыслями: — Я тебе нравлюсь? Неземной красоты зверёк (который на самом деле был красив не только внешне) потупил взгляд. Минхо же сощурился в теплой улыбке. Ответ был понятен, но с губ сорвалось: — Да. Твои глаза, твои щечки, твой чай, твои пушистые волосы…Люблю! Больше чем звёздочек на небе, осень, малиновый чай и уличных кошечек. — Я.. Я не умею любить, Минхо. Не могу. Мальчик вздохнул и протянул Хану ладонь. Джисон бросил неуверенный взгляд на него, сделал глубокий вдох и протянул свою руку навстречу. Маленькая ручка расстворилась в чужой, переплетая пальцы. — А я научу.

***

— Я люблю осень, может и ты полюбишь? — Осень? Как можно любить осень, когда есть весна? Время, когда не холодно, не жарко, не дождливо и тоскливо, лишь звёзды, растения, солнышко и блуждающие в лесу куклы. Хан так считал, пока не вышел на крыльцо с Минхо. Осень и весна ведь схожи, значит, можно и её полюбить. Обещанный дракон так и не появился на поверхностях деревянного домика. Забылся и улетел. В будущее, наверно. Минхо отмахивался: — Потом подаришь, — будто у них достаточно времени в запасе. Мальчики молча вглядываясь в небо, усыпанное мелким бисером, сидели в траве среди последних живых цветков. Откуда-то из под земли или коры дерева доносился звон и механическое тявканье. Нет, точно не собаки: звук металлический, неживой. Деревья — народ разговорчивый. Когда спрашиваешь Джисона о чём-то интересном и близком, он говорит о будущем, латыни, неизлечимо больных и смертях, будто совсем не видит простейших вещей. Он, с ног до головы пропитанный магией мальчик смотрит на волшебный мир и видит лишь выцветшие листы текста. А мог бы забыть обо всём, взглянуть на жизнь глазами бессмертного и всевидящего волшебника, услышать речь леса, увидеть исходящий с его тела свет и понять, что бояться смерти глупо. Взрослеть тоже. Люди лишь твердят о взрослении и развитии, соперничают, убивают магию в детях. Рано или поздно многие взрослеют, фантазия стирается, человек слепнет. Слепой ребёнок, убивающий в себе взрослого увидит светлячков, немой расскажет сказки, святые деревья заговорят, неслышащий услышит пение. Пока взрослые изучают строение мира, дети вспорют шов ножницами, которыми вырезали снежинки, проникнут в изнанку, созерцает латентные миры. Вязанный свитер, обновка в гардеробе мальчика с кошачьими глазами грел тело. Мерцание непрерывно исходящее от тела Джисона грело душу. — У тебя есть сердце, — ручка ткнулась в грудную клетку, дотронулась до органов, погладила рёбра, хотя на самом деле повисла на узоре вязанной шерсти. — Этого вполне достаточно, чтобы любить. И не будь у тебя сердца, я бы отдал тебе своё, лишь бы ты смог чувствовать. И… — И тогда мы бы наколдовали тебе ещё одно. Моё бы не выдержало — больно любить кого-то, у кого нет сердца. — Я люблю звёзды. — Мы вдвоём влюблены: я в тебя, ты в звёзды. Минхо прервал полу-монолог издавна интересовавшим вопросом: — Ты светишься или мне кажется? — Свечусь? А, вообще-то все люди светятся. Просто не у всех это так заметно, и не все это так хорошо видят. Это аура, — пояснил юноша, — И у тебя она… розовая, почти персиковая. Минхо заметно помрачнел: — Розовая? Я не сильно люблю этот цвет. Раньше Минхо думал, что чуда не существует. Он боялся в него верить. Ведь, если верить в существование того, что могло вытащить тебя из ада, но почему-то не сделавшего это, то на душе появлялся тяжёлый камушек. Мальчик придвинулся ближе, чтобы лучше чувствовать приятное тепло и нарастающую вибрацию от ауры Сона. — Минхо… ты сказал, что любишь меня, — делая паузы между словами, будто обдумывая каждое последующее. Или же мельком засматривался в будущее, прокручивая тревожные мысли. — Почему?