Всё лучшее во мне (18+)

Не то чтобы Чан был угрюмым отшельником, которого положение младшего сына одного из самых богатых людей Королевства сильно коробило, нет. По крайней мере, сам он так не считал. С другими было труднее. Чан был очень хорош собой, отменно воспитан и образован, так как учился всегда очень хорошо и с удовольствием, обладал, по его собственному мнению, благородным нравом и полным представлением о том, каким следует быть настоящему дворянину, чтобы со спокойной совестью уважать себя. Всё чин чином, всё вроде как правильно. И — опять же, на собственный свой взгляд — не так уж он и отличался от двоих своих братьев, если смотреть со стороны на них, когда они, вызванные во дворец на Большой Традиционный приём, дружно и изящно склонялись перед Его Величествами или стояли на стрельбище с арбалетами в руках, прищуриваясь на дальнюю цель. Однако и Сухо, и Сехун были гораздо ближе к отцу, полностью разделяя его представления о жизни, потому что все надежды он возлагал именно на них, особенно на старшего, Сухо. И тот был воистину достойным человеком, Чан им восхищался, правда. Его острый ум, его умение найти общий язык с любым, проникнуть в мысли своего собеседника и заставить следовать своим планам — всё это не могло не вызывать огромного уважения. Да и Сехун, образцовый альфа, увлечённый военной службой, в свои двадцать пять уже командовал большим подразделением Королевской гвардии, которая охраняла столицу. Он был человеком сильным, мужественным и гордым. С Чаном он был всегда строже, чем Сухо, но младший любил его не меньше, так как Сехун был суров, но справедлив. Может, поэтому жизнь во дворце давалась ему с трудом. А Чан... А Чан был бетой. Это было ничего, бет тоже признавали, и прошли те тёмные времена, когда рождение беты в семье было позором, их прятали в дальних поместьях и часто они умирали монахами или одинокими владельцами дальних земель, никому не нужными, часто преследуемыми. Было это давно, сейчас всё было иначе. И отец, который никогда не был ни с кем ласков, тем не менее из всех братьев самым терпимым, наверно, был именно к нему, к Чану. И младший сын дома Банов спокойно выучился дома, а потом был отправлен сначала в лучший университет столицы, а потом по своему желанию за границу, в Пьёнский университет, чтобы получить такое желанное для него и совершенно не нужное в той жизни, которая его по идее ждала, образование. Он бы и оставался в Пьёне, потому что там было спокойно, свободно, там не было той массы развлечений, которые могли порадовать юношу его лет в Столице, это был город учёных и поэтов, однако отец внезапно вспомнил, что у него всё-таки три сына. Сухо уже взял замуж омегу, жил на широкую ногу в большом доме напротив Дворцовой площади и сам готовился стать отцом и отцовым преемником при дворе в должности королевского советника, а Сехун пропадал на сборах, жил в гвардейских казармах, так как всерьёз собрался пройти путь от офицера до маршала. Чан своего брата знал, и если Сехуну что в голову взбредало, так он и делал всё, чтобы этого добиться. У него тоже был жених, совсем ещё юный омежка из самого почитаемого рода Королевства, очаровательный Ким Минсок, и Сехун просто ждал, когда мальчик станет старше, чтобы взять его замуж. И отец, оставшись в своём огромном столичном доме в одиночестве, заскучал. Так что — "я жду, приезжай немедленно, как получишь письмо, обучение ты закончил, пора тебя пристраивать в этой жизни". Чан сыном был хорошим и в принципе послушным, но сначала этот каприз отца не вызвал у него понимания: уезжать обратно в шумную и суетную столицу не хотелось, там его спокойный нрав воспринимался всеми как угрюмость, его стремление к знаниям — как занудство, а его убеждения — как нелепое вольнодумство. Там не преследовали бет, но и перспектив в них не видели. И отцу, как понимал Чан, нужен был просто компаньон, которому можно будет вечно жаловаться на двор и молодёжь, дёргать его по пустякам и посылать за всякими своими нелепыми делами, словно секретаря, но с особым доверием. Отец и не скрывал своих намерений, назвав его прямо в письме "утешением на старости лет". Ещё бы: беты редко выходили замуж, они могли служить при дворе, и там их даже очень любили за ответственность и безупречность манер, однако не с характером Чана было идти на такую вот службу. Отец манил его должностью профессора в том самом университете, где он учился, но Чан не очень любил людей, и мысль о том, чтобы учить туповатых и самодовольных альф-дворян, которые будут — конечно, будут, это в их природе — смотреть на профессора-бету с высокомерием, его не прельщала, а наоборот, вызывала угрюмое недовольство. Омег в университет не брали, а если бы брали, то Чан мгновенно бы отказался от мысли о профессорстве: омеги вызывали у него невольную неприязнь. Те, кого он знал там, в Королевстве, с кем встречался при дворе и на балах, что давали в его доме или на которые звали их с братьями, были напыщенными, жеманными и очень неискренними. А Чан не мог почувствовать их природные чудные ароматы, которые кружили головы альфам, но остро, почти телесно чувствовал их фальшь. Он видел, как за белоснежными улыбками таилась туповатое любопытство и высокомерное презрение к нему, как похотью загорались их глаза при взгляде на Сехуна и как жадность кутала их прекрасные лица, когда они смотрели на Сухо, пока тот ещё не был замужем. Старший сын, всё основное наследство — ему, конечно... Нет, если так посмотреть, то и Чаном некоторые из них интересовались, так как беты были достаточно редким видом людей и вызвали у них отчего-то то самое любопытство. И не раз ему присылали записочки от разных высокородных омег, в основном уже не юных и невинных, конечно, которые приглашали его в дом на вечера, где, как он знал, его будут испытывать на потеху гостям. Отец настаивал, чтобы он туда ходил, так как эти омеги были знатными и влиятельными, так что семье могла пригодиться их заинтересованность в бете Банов. А он после первых нескольких раз, поняв, что он для них всего лишь развлечение, игрушка, возненавидел такие визиты. Они по непонятным ему причинам любили нагло и откровенно заигрывать с ним, пытаясь вызвать у него ответный огонь в глазах или хотя бы видимое телесное желание. Кажется, они даже спорили на то, смогут ли в этот раз возбудить юного и совершенно не готового к их жестоким играм юношу. Несколько позже он понял, что им было забавно смотреть на то, как проявляет себя тот, кто не может выдать себя запахом, кто не чует запахов других, кто остаётся до самого конца для них загадкой, ведь не лезть же к нему в штаны, чтобы выяснить, выиграли они или проиграли. И они проигрывали, ведь он оставался показательно холоден и спокоен, что, однако, было для этих жестоких людей лишь подтверждением его мужской слабости, неспособности к обычным и таким правильным в их понимании ответным чувствам. Находились даже те, кто прямо спрашивал у шестнадцатилетнего мальчишки, которого они наперебой и напоказ друг перед другом хотели развратить, а правда ли, что он не способен возжелать кого-то по-настоящему, чтобы встало. А может, ему на самом деле нужны альфьи ласки? Не хочет ли он попробовать оказаться в объятиях у мускулистого сильного мужчины, чтобы хоть что-то ощутить? И Чан, у которого на самом деле как раз-таки всё почти всегда мучительно вставало на омежьи заигрывания, дико краснел и убегал, скрипя зубами и вызывая волну смеха за собой. О, да, они были жестоки и прекрасны — омеги столицы. Он ненавидел и боялся их. И если и была какая угрюмость в его характере, то это была их вина. И если и ходили о нём слухи как о каком-то чуднОм, страшноватом и нелепом бете семейства Бан, то это именно они распускали эти слухи, чтобы оправдать своё бессилие перед ним. Он не поддавался им, он мог удержать себя в рамках, даже будучи очень молодым человеком. Это, конечно, не было доступно альфам, но он — мог. И более того: считал это своей обязанностью — не идти на поводу у страстей животных, чтобы оставаться и иметь право считать себя человеком. Они это ненавидели в нём, видя в этом свою слабость. Он это всеми силами развивал в себе, видя в этом своё спасение и единственную возможность на хоть какой-то реванш у этих злых и прекрасных существ, которые на самом деле его всегда телесно очень привлекали. И глядя в их налитые похотью глаза, он именно держался, отвечая холодом, под которым кипело его жаркое истерзанное его собственной волей сердце. В Пьёне, кроме науки и искусства, он познал омег по-настоящему. Его товарищи, будучи всё же и постарше, и посвободнее, особенно местные, отвели его на Красную улицу, где жили и "работали" жрецы продажной любви. Вот они были искренни с Чаном. Им от него нужны были деньги, которых у него водилось много — отец его баловал до поры до времени — и они готовы были на всё ради этих денег. Они не испытывали его, не клялись ему в страсти, не пытались изображать из себя невинность. Они отдавались ему откровенно, стонали, правда, порой фальшиво (особенно поначалу, когда он был слишком неопытен, чтобы на самом деле их удовлетворить), но он и не ждал от них искренних стонов. Однако несколько месяцев регулярных посещений особенно нравившихся ему шлюх — и они стали стонать иначе, а потом, когда он с ними рассчитывался, гладили его по тёмным густым кудрям, целовали его руки и плечи и шептали ему томно, что именно с ним, с бетой, им так хорошо, как ни с кем иным. И это было правдой: Чан это слышал, он чувствовал, что он их любимый клиент. Это было... противно, но и приятно почему-то. Кроме того, именно здесь, в Пьёне, он, как только приехал, смог спокойно брать уроки фехтования. Те, которые ему давали в доме отца, всегда были очень слабыми и часто пропадали, заменяемые разными другими занятиями. И Чан, скрипя зубами, понимал, почему именно так относится к его обучению этому альфьему занятию отец: бете, если и выпадало счастье обрести семью... ну, то есть, скорее, вступить в брак (детей-то всё равно не могло быть), то с альфой. А значит, бете лучше было сразу смириться со своей "омежьей" ролью в жизни. И уж конечно, никакому омеге не станут преподавать фехтование и владение арбалетом или ножом. Но Чан не чувствовал в себе омежьей сущности. Арбалетом лучше него среди всех, наверно, дворянских детей их круга владел разве что Сехун. И мысль о том, что ему придётся когда-нибудь лечь под грубого и сурового альфу, которому будет отчего-то вдруг наплевать на своё потомство (младший сын какой-нибудь, скорее всего, которому ничего и не могло достаться), — такая мысль вызывала у Чана тошноту и ужас. А вот отец несколько раз заговаривал с ним об этом осторожно, видя, как неплохо умеет Чан обращаться с оружием и как злобно огрызается с учителем вышивания и рисования. Музыку Чан любил, а вот с этими "омежьими" занятиями не ладил совершенно. И каждый раз, встречая упёртый Чанов взгляд и его упорное сопротивление, отец сердился, а потом вообще свёл его занятия фехтованием на нет. Так что, приехав в Пьён и пересчитав свои средства, Чан первым делом нашёл отличного учителя фехтования и стал к нему ездить на занятия. И достиг больших высот за эти три года, сумев заслужить у этого маститого, грубоватого и весьма сурового альфы себе уважение. — Ты на самом деле мужественнее многих альф, что я видел, — сказал Мастер Ги ему через два года, покровительственно похлопывая его по плечу. — В поединках с тобой их сила и мощное телосложение играют против них. А тебе твоя гибкость и невысокий рост играют на руку. Даже и я бы уже не хотел бы оказаться на твоём пути, когда у тебя в руках шпага. Но это — шпага. Хочешь быть ещё и сильнее — надо попробовать оружие потяжелее. Меч, например? Хочешь попробовать? Чан хотел. И попробовал очень удачно. И когда сражался с Мастером, и когда побеждал его лучших учеников, чувствовал себя счастливым, душа его пела и радовалась. И все вокруг с восхищением удивлялись, что он — такой мирный, спокойный и рассудительный в обычной жизни — во время таких поединков так дико рубился, получая раны, ничуть не боясь и не стесняясь их. Он учился владению оружием так же усердно, как учился математике и астрономии, стихосложению и философии (вот это было для него, честно говоря, самое трудное) — а учиться он любил. И, как и во всём, за что брался, достиг в этом больших результатов, что делало его по-настоящему счастливым. И вот из этого чудного места отец приказал ему уезжать. Он попытался возразить. Написал длинное и подробное письмо, рассказывая, как ему хорошо в Пьёне, как здесь много у него товарищей-бет, которых сюда присылали их семьи за знаниями и подальше от тех, кто не понимал их, кого они раздражали. Как много здесь интересного, какие здесь библиотеки, какие вечера поэзии и музыки он посещает в этом городе мирных, вдохновлённых музами, а не телесными утехами людей, как нашло здесь успокоение его сердце, как... "Немедленно в карету — и в Столицу! — написал отец. — Я не привык повторять и ждать долго. Здесь тебя ждёт дело огромной важности и, поверь, ты точно будешь в восторге, когда узнаешь, что это за дело! Но надо поторопиться: не успеешь, я тебе шею сверну!" Не то чтобы Чан испугался, но его покоробило от такого безапелляционного и жестокого тона отцовского письма. Со слезами на глазах он попрощался с товарищами, с которыми учился, а потом занимался изучением свойств разных веществ, которые его особо увлекли в университете, красиво расстался с парой омег, которые пришли на смену красавчикам с Красной улицы и на тот момент помогали ему коротать долгие зимние вечера и горячие летние ночи, и вернулся под крыло родительского дома. Отец встретил его слегка настороженно: понимал, что обошёлся с ним, возможно, излишне сурово. Но Чан молча принял всё и никак не проявлял ни злости, ни упрямства. Вежливо поклонился и мягко поцеловал хмурящегося альфу в щёку. Он и сам был насторожён, ведь вообще-то отец ему что-то там важное пообещал. Но какое-то время ничего особенного не происходило. Никаких серьёзных разговоров, никаких ни к чему приготовлений... Просто отец отчего-то взялся со рвением возить его по балам и светским вечерам, представил всем своим значительно важным друзьям, торжественно объявил его Их Величествам как своего младшего сына и запретил селиться где-то в другом месте, хотя Чан, уже привыкший жить один, и попытался отстоять своё право на свой дом. Всё же ему было двадцать, не мальчик уже. Но отец и слышать ничего не хотел. Распоряжался им как своим прямым помощником по родственным связям. Именно Чан стоял по правую руку от него на семейных балах и приёмах, если отец был занят или ему было тяжело (он на самом деле прихварывал в последнее время), он выслушивал рассуждения своих дядюшек о том, что нынче времена не те, раз уж бете такая честь оказывается, и как это модно, как это прогрессивно, как это хорошо, что именно их семья стала одной из первых так рьяно проповедовать новые веяния. И все они, как один, думали, что говорят что-то приятное Чану, но он лишь стискивал зубы, стараясь, чтобы его лицо выглядело не слишком злобным, и заталкивал подальше в своё собственное горло язвительные слова о том, что вообще-то уже весь просвещённый мир давно относится к бетам как к полноправным членам общества, а Королевство в этом безбожно отстало, так что прогресс здесь носит странный характер, нечем тут особо-то гордиться. Но говорить этого было нельзя. Так что он лишь вежливо кланялся и опускал глаза. Улыбки у него выходили кривые, так что он почти не улыбался. И слава угрюмого и злого беты, которая была за время его отсутствия забыта, снова накрыла его мрачной тенью. Ему было всё равно. А вот отец сердился, раздражённо указывал ему, что надо бы улыбаться пошире, кланяться пониже и разговаривать повежливей или хотя бы просто — разговаривать с людьми, которые подходят к нему на балах. Но Чан не понимал вообще, о чём с этими напыщенными и туповатыми альфами или высокомерными и похожими на одинаково размалёванных кукол омегами, одетыми по последней моде и не умеющими улыбаться хоть сколь-нибудь искренне, можно было говорить. О погоде? О последних скандалах, в которые были замешаны маркиз А. или барон Б.? О том, как граф В. переспал с полудюжиной светских омег и теперь имеет на руках картели на ближайшие полмесяца? Чану претили и эти темы, и то, с каким сладострастным упоением это пережёвывалось, обсасывалось и смаковалось и альфами, и омегами высшего света. Они не жили без такой вот грязи: без неё они чувствовали себя неполноценными, и жизнь казалась им скучной и нелепой без таких разговоров. А Чан... Он находил утешение в книгах огромной дедовой библиотеки, которая была завещана именно ему и которую он держал в отцовом доме до обретения собственного. Одно он отстоял у отца: трижды в неделю к нему приходил учитель фехтования — лучший в Столице. И он начал оборудовать большой, но пустовавший доселе зал в левой части дома под тренировочный, для рубки на мечах. Отец пришёл сначала в ужас, когда Чан твёрдо сказал ему, что теперь владеет несколькими видами холодного оружия, но вынужден был разрешить сыну эту вольность. И, кстати, разрешил достаточно легко. Сначала Чан очень удивился, так как настраивался на длительную борьбу. Потом обрадовался: подумал, что отец наконец-то признал в нём альфью сущность. И только спустя пару месяцев понял, почему вдруг так случилось. В тот самый день, когда отец объявил, зачем он его так спешно выдернул из прекрасного Пьёна. — Ты не поверишь, ведь и сам себе не верю порой, что смог это сделать для тебя, но... — Отец сделал паузу и значительно улыбнулся. — ...ты выходишь замуж! Чан замер в кресле и уставился на него, не мигая. Что?.. Какое-то время в кабинете, где проходил этот важный разговор, царила тишина. Потом, утомлённый ею и ожиданием хоть какой-то понятной реакции сына на его слова, отец нетерпеливо вскинул голову, тряхнул густой, несмотря на возраст, гривой чёрных волос и повторил твёрже и уверенней: — Ты слышишь? Да, Чан, ты выходишь замуж. И не за альфу, не бойся. — В голосе его послышалась насмешка. — Нет. Я нашёл тебе отличного омегу. Именно такого, какой будет тебе в пору. Из небогатого, но очень старого, уважаемого рода. Правда, усыновлённый от любовника, но и тот был — я точно узнал — из дворян, так что никакой чёрной крови. И, говорят, жених твой — красавец редкий. Ты знаешь его отца, это граф Хван Ёнджу, помнишь, я представлял тебя на балу у герцога Мони и сказал, чтобы ты его отметил для себя? Помнишь? Чан, который пытался заставить себя осознать то, что только что услышал, смог лишь качнуть головой. Он не помнил никакого графа Хвана, он ведь и не старался никогда никого запоминать. — Ну, что же ты! — Отец сердито нахмурился. — Я просил тебя отмечать нужных людей и кланяться им пониже. Впрочем в любом случае, это уже неважно. Ваш брак — почти решённое дело. — Отец, — хрипло перебил его Чан и кашлянул, пытаясь привести голос в норму. — Омега? Даже незаконный... — Усыновлённый! — почти оскорблённым тоном резко поправил его альфа. — Не смей так его называть! Он внесён в семейный реестр, так что всё законно! Ни с каким бастардом мы бы не связались! — Отец! — Чан почувствовал, как его захватывает отчаяние: старший альфа, кажется, на самом деле ничего, кроме своих странных амбиций, не видел. — Отец, послушай! Омега? Мне — омегу?.. А он... — Голос ему изменил, он сглотнул и закрыл на пару мгновений глаза. Нет. Нет... Не может быть такого. И он продолжил тише и чётче: — Отец, а он знает, что я бета? — Он пока ни о чём вообще не знает, — хмыкнув, ответил отец. — Они привезут его в конце следующего месяца сюда, в Столицу. Этот Хёнджин, говорят, странный малый, так они его не возили никуда, дикий совсем, ничему не обученный. Вот они его и готовят там спешно. Но граф меня заверил, что ничто не помешает тебе взять его в мужья уже к первым летним балам. Отец смотрел на него с нескрываемой гордостью и, кажется, всерьёз ожидал его жаркой благодарности. Ещё бы... Если подумать, то ведь это было просто чудо чудное: бете в мужья сосватали омегу, да ещё и настоящего дворянина, пусть и с одного бока незаконного. Но это пустяки, дело житейское, такого добра было навалом в каждой семье. У Чана, скорее всего, тоже были незаконные братья, но их отец никогда никого не узаконивал — нужды не было. Два великолепных сына-альфы, один очень интересный бета — всё было отлично. Но если вдруг понадобится и им какой-то серьёзный брак, где семья жениха-альфы будет согласна, Чан был уверен: и у его отца найдётся какой-нибудь завалящий сынок-омега в дальнем замке. Или при замке, что скорее всего. И дело было не в этом, совсем не в этом! А в том, что они обрекали какого-то неизвестного Хван Хёнджина на жизнь с бетой, лишая его возможностей иметь законных детей! Омега не альфа, его нагулянные дети, особенно в той ситуации, в которую его ставил брак с бетой, будут позором — и страшным! — Ты почему не рад-то? — недовольно спросил отец. — Я столько старался для этого брака! Столько мёду влил в уши графу о тебе, столько всего пришлось опровергнуть о твоём поганом характере! А ты сидишь тут и губы дуешь, показывая, как я был не прав! — Отец... Ты же понимаешь, что обрекаешь меня на судьбу рогоносца? — тихо спросил Чан. — Пусть только попробует, — цинично хмыкнул альфа. — Держи его в ежовых рукавицах, воли не давай. А попробует бунтовать — кнутом приструни. Всего-то и дел. Чан в ужасе поднял глаза на отца, молясь, чтобы тот шутил, но, судя по выражению жестокости на лице того, — нет, не шутил. — Бить? — сухо шепнул Чан. — Бить? Мне? — Я не понимаю тебя, — раздражённо ответил отец. — Я видел, как ты дерёшься. Ты помощнее многих альф, что я видел во дворце, ты таким выглядишь... ну... — Отец замялся. — С-суровым что ли. И что тебя тогда пугает в необходимости поставить на место омегу? Ну, я знаю, что у тебя с ними нелады были, с местными, что ты их избегал, как огня. Но доходили до меня слухи, что в Пьёне-то ты был тем ещё ходоком! Научился обращаться с этими суками? Так примени знания по назначению! Что я тебе скажу: как поставишь себя с мужем, так и будет он к тебе относиться. Размямлишься — будешь ходить, задевая рогами двери. Пожёстче выпорешь после первого же дерзкого взгляда — не посмеет и дохнуть без твоего разрешения. Говорю же: дикий он, никогда не был в свете, в каком-то там монастыре что ли воспитывался, лишь недавно его оттуда выправили, когда нужда пришла нам породниться с Хванами. — Нужда? — тихо переспросил Чан и заметил, как досадливо скривился отец: явно эту информацию он не собирался сыну сообщать. — Ну, да, — вынужденно усмехнулся он. — Хванам нужны деньги, а мне позарез нужны их земли при Кородце, где сейчас, кстати, твой будущий благоверный и пребывает. Его там готовят к поездке. Это недалеко от наших Бренцов, ты знаешь. — Знаю... Моё имение, — выговорил Чан с болью. Бренцы ему завещал дед, но отец запретил ему туда ехать, утверждая, что это небольшое милое место, где Чан мальчиком провёл столько счастливых дней у деда, нужно отдать Сехуну, когда тот возьмёт замуж своего Минсока. А Чану пообещал взамен дальний и мрачный Солоник, огромный тёмный замок на окраине Королевства. Тот был и впрямь больше и богаче милых, уютных, почти деревенских Бренцов, но Чан не любил то место, так как окраины те, хотя и были плодородными и богатыми на пушнину и рыбу, всегда казались ему местом для ссылки, а не для жизни. И он упорно не желал отказываться от дедова наследства в пользу брата, которого отец хотел держать ближе к себе, к Столице. И они не раз ссорились с отцом из-за этого в прошлом. Но сейчас... — Твоё, твоё, упрямец, твоё, — легко согласился отец. — Не будешь выделываться и примешь брак с Хванами, получишь его, больше Сехуну оно не нужно. Они с этим малахольным, его женихом, решили, что будут жить в каком-то там пригородном крохотном замке, рядом со Столицей, которое родители Кима дадут за ним в приданое. — Отец недовольно хмыкнул, но потом его лицо снова озарилось благостной улыбкой. — Впрочем, пусть делает, что хочет, с ним в последнее время и не сладишь, с этим Сехуном: наглым стал до ужаса. И грубым. Это всё военная служба, уж я знаю. Бог с ним, не о нём речь! Подумай, Чан: с Хёнджиновым приданым мы закруглим наши владения, и все земли по подножию Чёрногории нам будут принадлежать. Такие деньги будем за королевские прогоны по этим землям брать — загляденье! Золото будет течь рекой, и частью — тебе же, щенок неблагодарный, в карман! Чан глубоко вздохнул и стиснул зубы. Хорошо. Хорошо же. — Я так понимаю, что моё слово ничего не значит уже, — процедил он, глядя в сторону и стараясь успокоить сердце, которое колотилось от гнева в груди смертным боем. — Но до свадьбы я хочу съездить в Бренцы. И после свадьбы буду жить именно там, а не здесь. — Нет, — снова нахмурился отец. — Ты должен быть здесь, когда этого Хёнджина сюда привезут. Мы планировали вас сразу свести, чтобы вы познакомились и на свадьбе не выглядели надутыми и незнакомыми. — Чан изумлённо поднял на него глаза, а он вдруг как-то смущённо отвёл в сторону свои и кашлянул. — Ну... Просто сейчас принято уже осуждать, если брак заключается между совсем незнакомыми людьми. И я не хочу, чтобы Хёнджин выглядел напуганным твоим нравом на свадьбе, это не пойдёт на пользу нашей репутации. Чан запрокинул голову и хрипло рассмеялся. У него в горле был горький ком, в носу жёстко щипало и глаза пекло от невольных злых слёз, но он держался. Лишь невольно кривившиеся губы выдавали поднимающийся из груди к горлу вопль. — Вот оно что, — выговорил он, поднимаясь. — Мне жаль. Но я хочу в Бренцы. Чтобы подготовить всё для драгоценного своего супруга. Приедет раньше меня — пусть подождёт. Поверь, отец, он вряд ли будет против. А будет, так расскажите уже несчастному, что его муж будет бетой, что жить он будет с мрачным и злым типом, о котором никто и слова доброго не скажет. Поверьте: охота со мной встречаться помимо свадьбы у него быстро пропадёт. — Он уже был у двери, обернулся и, поймав разгневанный взгляд отца, твёрдо сказал: — Я еду в Бренцы. Можете никому не говорить, что я уехал, скажите, что болен, поэтому не могу принять своего любезного суженного. Мне надо слишком многое обдумать. И, сопровождаемым злым шипением отца, вышел. Гордо прошёл до своих комнат, яростно хлопнул дверью и только там, в родных стенах, повалился на постель и завыл в подушку. Ну почему всё так? Почему?!

***

Уехать он решил наутре. Никому ничего не сказал, даже личным слугам. Оставил их спящими в своих покоях, прошёл крадучись, не желая, чтобы в этой поездке кто-то ему мешал своим надоедливым присутствием и тем более совершено ненужными ему разговорами. Он любил путешествовать в одиночестве, хотя ему сто раз говорили, что это неприлично молодому бете, что дороги опасны, хотя в последнее время Его величество очень многое делает, чтобы хотя бы в пристоличных лесах было безопасно. А Бренцы как раз были на окраине этой местности. Так что Чан быстро себя успокоил и убедил, что ему надо подумать, крепко подумать, а одиночество пойдёт ему на пользу. На самом деле он сам не понимал, зачем настаивал на этой поездке. Просто не хотелось видеть отца, который, кажется, был оскорблён тем, что он, бета Чан, не кинулся, пища от восторга, ему на шею за то, что он сладил его брак с несчастным этим... как там его. И Чан точно знал, что отец ему этого так просто не простит и не забудет. Ещё и жаловаться начнёт всем встречным и поперечным на его, Чанову, неблагодарность, если Чан начнёт упорствовать в своём нежелании оценить этот щедрый жест. Чан хотел покоя. И мысль об уютных, отлично протопленных небольших комнатах Бренцов, которые всегда были ему рады, как и добродушные слуги, совсем не похожие на разбалованных жизнью в Столице слуг в доме отца. Он не то чтобы скучал по этому замку, но мысль о нём была словно его местом силы. Сама возможность туда вернуться грела истерзанное тревогами сердце Чана, так что он решительно шёл к конюшне, чтобы взять своего любимого Вихря, которого приказал с вечера приготовить рано утром. Но оказалось, что встал он не раньше всех: неожиданно, подходя к конюшне, он услышал голос отца, который разговаривал с их гостем, приехавшим вчера по каким-то делам, бароном Мином. Чан не желал встречаться с ними, а они, видимо, собирались куда-то ехать с утра пораньше. Незамеченный ими, Чан скользнул за дверь и невольно прислушался. Сердце его отчего-то билось тревожно. Может, в ответ на раздражённый голос отца, который что-то недовольно выговаривал Мину. И через пару мгновений стало ясно, что отец, как и предполагал Чан, жаловался гостю на своего беспутного сына и его неблагодарность. Барон Мин был альфой в худшем смысле этого слова: грубый, жестокий со своими слугами и теми, кто был ниже его по положению, известный омежник, у которого уже было несколько незаконнорождённых детей от омег разного происхождения, бретёр, уже не раз становившийся убийцей, он мало у кого из родственников вызывал добрые чувства. А вот старый герцог Бан, судя по тому, сколько он делал для этого дрянного родственничка, испытывал к барону чувства старшего брата, не меньше. Чан барона терпеть не мог, так как тот смотрел на него как-то уж слишком откровенно, порой Чану казалось, что только то, что он сын своего отца спасает его от явных приставаний этого мерзкого альфы. Но со своей стороны он тоже мог сказать, что только то, что отец привечает Мина у себя, удерживает и самого Чана от того, чтобы в ответ на наглый облизывающий его взгляд кинуться на альфу и затеять с ним открытый конфликт, так как эта наглость возмущала его до глубины души. Вот и сейчас, вроде как сочувствуя отцу, Мин всё равно оставался самим собой и выражений он не выбирал. — Избаловали вы своего красавчика-бету, Ваша светлость, — сказал он. — Мой отец, как вы знаете, порол меня нещадно, если я слов поперёк говаривал, так и вышел толк. На месте вашего Чани любой от радости обделался бы. Ещё бы, такого красавчика вы ему добыли! Я видел Хёнджина, когда был у них в Кородце, мельком, правда: тогда он уезжал обратно в свой монастырь, подальше от глаз отчима, который его терпеть не может из-за этой самой красоты. И то, понять можно: у него самого трое сынков-омег родных, а тут этот. Но, скажу я вам, ваша Светлость, лакомый кусочек, сказать нечего! Длиннорожие и лупоглазые родные-то графа Хвана их Джину и в подмётки не годятся, как кукушата серые рядом с лебедем. Высокий, тонкий, глаза с поволокой... — Хватит, — недовольно перебил его отец. — Слюной сейчас захлебнёшься, барон. Мин расхохотался и откровенно крякнул. — Эх, не будь он незаконным, я бы его не упустил, будьте... — Его признали! — зло одёрнул его отец. — И хватит об этом! — Признали-то недавно, за-ради вашего брака, — усмехнулся Мин. — А когда я его видел — так, левый пасынок, ненавидимый, да и юный слишком был. А вы знаете, — вдруг оживлённо добавил он, — что он меченый? — Меченый? — удивлённо переспросил отец. — Шрамы что ли на лице? — Нет, не шрамы. А чёртова метка, — чуть понижая голос, ответил Мин. — Мушечка под левым глазом. Чёрная, маленькая, такая яркая и нежная что так и хочется... — Хорош, я сказал! — прикрикнул отец. — Почему чёртова-то? Что за ерунда? — А уже так мне сказали, — ответил Мин. — Многое про него порассказали, как я поинтересовался. И что слишком наивный, и что странный — читает много, грамоте зачем-то научился, всё строил из себя дворянина, а самому в деревне жить в лучшем случае да за дальними поместьями следить. И что в монастырь его упекли, потому как двое женихов, что приезжали смотреть родных сынков-то Хванов, на него глаза маслили, всё сворачивали и отказывались от этих лупоглазых. А тот... — Голос Мина снова стал противно-сладким. — О, Ваша Светлость, поверьте, вы не пожалеете, что пригрели в семье такого лапочку. Наш Чан, конечно, красив да ладен, завидный жених, как ни посмотри, но всё же, надо признать, что странный малый! Так что вряд ли он сойдётся с этим омежкой: тот, по слухам, уж больно нежен да простоват. Но горевать не о чём: не оценит бета, так, знаете, может и кто другой в вашем доме оценит, да? У Чана перехватило дыхание от этих бесстыжих слов, и он яростно стиснул пальцами гарду своей верной шпаги. Мин явно переходил границы, намекая отцу на... непотребное! Неужели отец... — Заткнись, барон, — хрипло и зло оборвал барона отец. — Ещё слово — и я не посмотрю, что мы родственники! — Простите, Ваша Светлость, простите меня, дерзкого, — покаянно ответил Мин, однако по голосу было понятно, что ничуть не раскаивается этот мерзавец. И что давало ему такую уверенность, Чан не понимал, а только догадываться было и страшно, и противно до тошноты! Барон между тем продолжил сладким противным голосом: — А только скажу вам, что ничего такого сейчас в этом нет. Особенно когда свёкор-то молод, силён телом и настоящий альфа, а молодой муж так себе и больше тянет на... — Я сказал: заткнись! — рявкнул отец. — Иначе сам поедешь хлопотать по своему замку! Ну! Ты дурное говоришь! Мерзкое! И Чан в тоске закрыл глаза и стиснул руки в кулаки. Отец... Нет, нет, не так должен бы возмущаться тот, кто на самом деле в ужасе и в бешенстве от того, что услышал! И то, что не на пустом месте поганый барон Мин развёл свою грязную трепотню, Чану было, увы, слишком очевидно, не надо было и глядеть на этих бесстыдников. — Ох, ну что вы, что вы, — льстиво залебезил между тем Мин. — Простите, коли что не так сказал, не со зла, а из лучших побуждений. Опыт подсказывает, понимаете? Юному омеге сила и уверенность нужны! И духу его, и не только... Ладно, ладно, — торопливо вдруг забормотал он тише, видимо, почуяв настоящую опасность, — умолкаю! Прошу Вас, Ваша Светлость, не сердитесь на меня дурака! Поедемте, давайте помогу... Они выехали из конюшни, присоединились к небольшому отряду стражи, что уже ожидала их у больших ворот, и только когда за ними закрылись эти самые ворота, Чан, застывший и болезненно вслушивавшийся в то, что происходило вокруг, почувствовал, как болит его челюсть — так были сжаты его зубы. И что в ладонь впилось плетение гарды до боли — тоже почувствовал только сейчас. Так вот, что ему ещё грозит! Не зря Мин заговорил об этом. Все, весь двор, все вокруг будут судить-рядить о том, с кем именно изменяет молодой супруг своему бете! И то, что свёкор будет первым, на кого подумают, и то, что, возможно, небезосновательно, — это только что стало Чану предельно ясно. О, боже! Какая мерзость! Чан судорожно продохнул и опёрся плечом на дверь конюшни. Сколько же грязи выльется на него, убогого бету, сколько раз истреплют его доброе имя! Сколько противных сочувствующих улыбочек поймает он своим тревожным взглядом! Многозначительных. Всё знающих. Нет! Ни за что! Надо перехватить этого несчастного омегу раньше и, объяснив всё, попросить у него отказаться от брака! Тем более, что, кажется, у него всё равно дурные отношения с семьёй, так ему будет нетрудно пойти против их воли. Может, в монастыре ему нравится больше? И он захочет там остаться? Надо поговорить с ним, присмотреться, что там за красавчик с чёртовой меткой. Чан решительно вывел под уздцы Вихря, нетерпеливо потряхивающего головой, лихо прыгнул в седло и вихрем помчался в заботливо уже распахнутые перед ним ворота. Всё должно получиться. Он ни за что не даст никому сделать себя несчастным!