Всё лучшее во мне (18+)

Он всегда любил эти леса. Расположенные вдоль невысокого, но скалистого и сурового горного кряжа, они были богаты живностью, целебными травами и сочными корешками, которые он, убежав от деда и его наставлений, с удовольствием уминал, когда, нагулявшись, голодный почти падал без сил в каком-нибудь укромном уголке под большим деревом. Эти воспоминания сейчас казались Чану чем-то далёким и почти призрачным, ведь тогда он был юн, наивен, беззаботен и думал, что весь мир однажды будет принадлежать ему — такому смелому, уверенному в себе и неподвластному страстям бете. О, да... Дед говорил, что быть бетой — счастье по многим причинам. Врал, старик. Или был ещё наивнее и чуднее, чем Чан, если верил в то, чем утешал тогда мальчика, которого не принимали ни сверстники, у которых уже пробивался лёгкий, но вполне различимый аромат, ни собственная семья как таковые. И только дед, гуляя с ним, спешившись, по этим тропам и ведя под уздцы и своего, и Чанова коня, твердил, что они глупы, что беты — прекрасные люди (хотя и прямо признавался, что, кроме Чана, видел всего пару бет за всю свою долгую жизнь). Да, он верил в это. И почти убедил Чана. Почти. Чан ехал по знакомым вроде бы местам и не узнавал их. Он здесь не был почти пятнадцать лет, огромный срок, но чтобы вот так всё изменилось... Лес загустел, местами превратился в откровенные чащобы, стало меньше зверья — Чан за всё время увидел лишь пару раз следы лося и один раз — волка, а птицы так вовсе не показывались. А ещё перед отъездом он выяснил, что здесь стали пошаливать лихие люди, сбежавшие от власти очередного господина-самодура крестьяне, обозлённые и жестокие в своём желании выжить и обрести утраченное достоинство. Впрочем, Чана это не беспокоило: верный арбалет и шпага были при нём, конь у него был умный и быстрый, а впереди ждала слишком желанная награда в виде отдыха в доме, по которому он соскучился, чтобы он медлил хоть сколько-нибудь. Возможно, поэтому он и упустил момент, когда предупреждая его об опасности, донёс до него ветер подозрительные шевеления в густых зарослях колючего кустарника, окружающего тёмной и грозной тучей высокие сосны, растущие вдоль небольшой дороги, которая едва видна была, но по которой Чан ехал, не сбиваясь, уже достаточно долго и которая должна была его вывести к Большому тракту, что прямиком вёл к подножью Черногорского кряжа, а там — к густым лесам и большой реке Каёниге, на берегу которой и располагались желанные Бренцы. Однако свист стрелы Чан успел расслышать ровно за миг до того, как она впилась ему в плечо. От неожиданности он отпрянул назад, острая боль, пронзившая руку на несколько мгновений выбила его из колеи, но в седле он удержался. Одёрнув себя, он попытался развернуть Вихря, который, из-за того, что, раненый, его всадник невольно потянул поводья, застопорился и затоптался на месте, прядая чуткими ушами, но и справа, и слева в него полетели стрелы. Одна рассекла ему кожу на щеке, вторая огненным ужом скользнула по бедру, а третья попала в спинные ремни металлического нагрудника и не нанесла вреда. Поняв, что ускакать не получится, что он окружён, Чан выхватил из ножен два метательных ножа и, пригнувшись к шее тревожно ржавшего Вихря, впился глазами в сгущающиеся сумерки. Мгновенно обострившийся от боли взгляд выхватил шевеления справа и слева, а также впереди тёмные фигуры. И тут же он стиснул зло зубы: как, вот как он мог не заметить такое количество народу вокруг! Прав был дед: нельзя ни на минуту отвлекаться в бою, в любви и в дальней дороге! А вот теперь он имел все шансы остаться со вспоротым животом прямо здесь, когда до желанного очага было так недалеко! Однако сожалеть было особо некогда, надо было попытаться хотя бы что-то предпринять, чтобы выжить. Арбалет у него был лёгкий, да и не особо удобное это было сейчас оружие. Верная шпага помогла бы ненадолго: разбойники редко были благородными людьми и нападать предпочитали, нарушая все правила дуэльного кодекса. Да, у него было два ножа и как минимум двоих он заберёт с собой, если ему стрелой не пробьют горло или глаз. Властно крикнув, он развернул Вихря и направил его к скоплению больших сосен, которые образовывали небольшой полукруг невдалеке от дороги. Две стрелы скользнули по его плащу, но так как кожаные ремни нагрудника под ним были плотные, то особого вреда постоянно двигающемуся Чану они не нанесли. У сосен он ловко выскользнул из седла и свистнул. Умница Вихрь громко и призывно заржал и понёсся в чащу, унося с собой запас провианта, воду и золото в мешочке. Чан очень надеялся, что разбойники не станут убивать коня хотя бы потому, что, если они его поймают, это им будет гораздо выгоднее, чем возиться с его тушей. Он встал спиной к соснам, с силой выдернул из плеча стрелу и, не обращая внимания на боль и кровь, быстро достал из-за спины арбалет, цепляя его лук за коготь, который был у него на поясе. Вообще-то он не надеялся, что у него получится воспользоваться им, однако разбойники отчего-то медлили. Он слышал, как они переговаривались, грубо похохатывая, видел мелькающие между деревьями серо-чёрные лохмотья, тревожный весенний ветер доносил до него их запахи - немытое тело, грязная одежда, дым и курево - но сами они не появлялись явно перед ним. Может, ждали кого-то, а может, пока не знали, что с ним делать. Всё-таки на нём был богатый плащ и всё облачение его говорило, что он не простой дворянчик, который в одиночку удумал путешествовать по этим местам. Так что он успел взвести арбалет и поднять его, скрипнув от боли зубами, до того как из-за деревьев не показались первые самые смелые, видимо, его противники. Это были здоровые, высокие, мощные, явно крестьянских кровей молодчики, загорелые, с грубыми, порченными оспинами и следами от драк лицами. Они откровенно и прямо рассматривали его, окружая и насмешливо переговариваясь так, словно он не мог их услышать. — Эва, какой пышный барин... — А личико-то не-е-ежненькое, какой сладкий... — Глянь-ка на плащик, а? Вот, спасибо братцу-лешему, богатый улов нынче к весенним зажимкам, будет, чем омежек приласкать... — Та погоди, часом не королевские ли знаки-то на нём? Как бы чего не... — Ах, красавчик-то какой, а? Жаль будет портить такую мордашку... — А-ха-ха, а я бы мордашку-то ему пощупал... — А я бы не мордашку... Эх, скучаю... — Арбалета я бы опасался... Чан сосредоточенно прищурился и прицелился в самого высокого альфу, который только что вышел прямо на него из-за большого ствола сосны в сопровождении ещё одного, чуть ниже, лохматого и грязноватого парня, гораздо младше первого. Старший альфа окинул Чана цепким взглядом, потом швырнул им по сторонам, уловив, что остальные его подельники уже плотно окружили строптивую добычу, и его тёмные глаза снова вернулись к Чану, а потом он картинно приподнял бровь. — Прежде чем стрелять, красавчик, подумай, что мы с тобой сделаем, если не сдашься. — насмешливо сказал он. — На всех-то одной стрелы хватит ли? Чан нахмурился и сжал губы. Отвечать он не собирался, лишь примеривался: стоит ли сразу уложить этого говорливого, похожего на атамана, или всё же только ранить и заставить по крайней мере напасть уже, чтобы прекратилось это томительное ожидание, которое всё равно ничего хорошего ему не сулило? — Ох, какой суровый зайка к нам выпрыгнул на полянку, — с издёвкой произнёс снова наглый альфа. — Ну, дворянчик, чего ни мычишь ни телишься? Или поджилки трясутся? Чан перехватил арбалет раненой рукой, что медленно, но верно наливалась огнём, здоровой же снова выхватил из-за пазухи метательный нож и швырнул, не целясь, в болтуна. Нож вошёл ему чётко в то же место, в которое был ранен сам Чан, — в правое плечо. Да, метание ножа не считалось дворянским занятием, но на вечеринках в благословенном Пьёне Чан не раз выигрывал скромный студенческий банк, попадая на спор по бутылкам и намалёванным кругам на досках, прибитых к стене харчевни, где они веселились. И прежде чем разбойники поняли, что произошло и заорали, угрожающе размахивая руками, он уже снова, стиснув зубы целился арбалетом атаману между глаз. А тот, не сводя с Чана ставшего тёмным и свирепым взгляда, резко выдернул нож из плеча и швырнул в него обратно. Однако Чан был готов к этому и легко отбил неловко кинутое оружие древком арбалета. Разбойники гневно заворчали и двинули было к нему, а он уже прищурился, готовясь спустить стрелу, как вдруг атаман громко хрипло крикнул: — Стоять! Все назад! Кишки выпущу! Я сам! — Он зло сплюнул в сторону и сквозь зубы процедил Чану: — Кто ты? Почему не знаешь нас? Смерти хочешь? — Я с разбойниками не разговариваю, — холодно отозвался Чан. Альфа ухмыльнулся и сказал: — Если выстрелишь, даже если попадёшь, мои парни тебя на ремни по жилочке порвут. Не самая приятная смерть и ни разу не почётная. И обделаешься, и обрыгаешься от боли и страха, сдохнешь в дерьме и блевотине. И коня твоего догоним и не пожалеем, хорош конь, а за хозяина пострадает: кишки выпустим, как и тебе, долго подыхать рядом с тобой и на твоих глазах будет. Чан скрипнул зубами и, не переставая целиться, спросил: — Чего надо от меня? Разбойники захохотали, загудели одобрительно. Ухмыльнулся довольно и атаман. — Мы люди скромные, — насмешливо сказал он. — Просто золотишко твоё заберём, одежонку тоже — уж больно ты пышно одет. Коня тоже заберём, как поймаем, и всё, что при нём. Сапоги отдашь и оружие. Но тебя не тронем — иди себе, путник, мы люди до крови не так чтобы охочие. Разбойники захохотали громче, явно довольные шуткой своего атамана, а тот стоял и хитро щурился на Чана. У того же зубы сводило от злости. И как он не услышал их вовремя?! Мог бы попробовать ускакать, Вихрь мог бы его вывезти... — Пожалуй, я откажусь, — ответил он. — И первый, кто ко мне сунется, получит стрелу уже не в плечо, а между глаз. Стреляю я метко, так что кто смелый — подходи, не тушуйся. — Слушай, — мягко и вкрадчиво начал атаман, — нас много, мы у себя дома, а ты не из наших мест, так, суета залётная. Знатный, да не больно-то, раз ездишь один и без свиты. Ты нагло сунулся к нам в гости без приглашения и не желаешь пошлину платить? Мы ещё недорого берём, разве нет? Могли бы потребовать от тебя и чего послаще. Мы люди простые, нам что омеги, что альфы — всё одно для потехи сгодятся. Парни, окружившие Чана и внезапно начавшие медленно сдвигать вокруг него кольцо, снова грубо засмеялись, заулюлюкали, а Чан ощутил страх и злость от того, что ситуация у него была просто аховая. Ну, да, один выстрел он сделает, потом у него будет нож, а также почти бесполезная шпага. Всё-таки он не рассчитывал на такие вот неожиданные встречи и слишком верил в своего коня и удачу. Напрасно. Атаман между тем, чуть морщась, — видимо, нож Чана всё же доставил ему неприятности, — снова заговорил уже откровенно нетерпеливо и грубо: — Ну, решай, красавчик. А то чем дольше на тебя смотрю, тем меньше отпускать тебя хочется — такого-то белого да нежного. Может, одёжу тебе оставлю, если будешь со мной поласковей. Вернее, — он пошло ухмыльнулся, — подо мной. Чан скрипнул зубами и стиснул арбалет сильнее, не отвечая. Он решил, что будет биться до последнего, а там — постарается живым не даться. Лучше умереть в бою, чем остаться в сумрачном осеннем лесу полуголым, без коня и одежды, а то и обесчещенным. Многое рассказывали о лихих людях, так что он понимал, что этот злобный сильный альфач не шутит и добраться до нежного дворянского тела он на самом деле весьма не против, а пол жертвы ему на самом деле вообще не важен. Если же поймёт, что перед ним бета, так и вообще точно не отпустит просто так ни за какой выкуп, кроме самого дорогого. Так что нет, договориться по-хорошему, видимо, не получится. Наблюдавший за ним внимательно и, видимо, понявший всё правильно, атаман разочарованно вздохнул и внезапно громко свистнул. И тут же рядом с Чаном свистнула стрела, которая должна была перебить ему кисть, однако он сам дёрнулся от свиста альфы, кисть ему только поцарапали, зато его стрела, вылетев с тугим звонким звуком, впилась проклятому альфе, как и обещал Чан, чётко между глаз. Тут же вокруг него взвыла, заголосила, зарычала взбешённая толпа. Он отшвырнул арбалет в сторону и выхватил шпагу, зажимая в другой руке нож. На него напали с нескольких сторон, совершенно не по-джентльменски, явно желая забить превосходством силы и массы, но он ловко вывернулся из удушающих объятий озверевшей из-за мгновенной и такой нелепой гибели вожака стаи альф. Он отбивался яростно, вертелся ужом на сковородке, ловил взглядами замахи рук и топоров, однако не смог увернуться от короткого кривого меча, который проехался ему по бедру, и от ножа невысокого альфы, которого он упустил из виду и который смог подлезть ему под руку и ударить в бок. Но и он не танцевал впустую: короткими умелыми взмахами ножа, на который нападавшие по своей глупости не обратили внимания, сосредоточившись на его шпаге, он перерезал несколько горл, ловкими выпадами дотянулся до чьего-то живота, а потом воткнул нож в грудь нападавшего на него с топором огромного детины, который нелепо замахнулся, открываясь. Он понимал что долго не продержится, так как у него невыносимо пронзало от плеча и сквозь ногу болью, в голове мутилось, и всё же он хотел забрать с собой как можно больше этих уродов. Его ударили по голове дубинкой, очевидно, и он, закачавшись, рухнул на колени, вслепую, на последнем издыхании пытаясь отползти к деревьям и прикрывая лицо и шею... Гул разбойничьих голосов вдруг взметнулся, яростный и злобный, и он решил, что это конец, пытаясь принять неизбежное... Но решительного удара, который окончательно бы доказал, что его отец прав, а он просто тупой упрямый бета-неслух почему-то всё не было. Более того, ему показалось, что от него вообще отвернулись, и он попытался открыть глаза. Это получилось, но всё равно перед ним лишь мелькали кроваво-красные и чёрные тени, он слышал вскрики и почему-то — свист... свист... словно вокруг летали сотни стрел, но ни одна не достигала его. И только осознав это, он понял, что стреляли не по нему. — Откуда?! — Где?! — Достань его, достань! Кидай! Сука, мимо! А!.. — А-а-а! Мино! — Бей! Кидай! Лови! Ухо, воспалённое болью во всём теле, вылавливало из окружающего его мира отдельные крики — яростный и тоже наполненные болью — и он понял, что ему пришли на помощь, что кто-то — непонятно откуда — выбивает его врагов стрелами. В слепой благодарности он попытался встать, чтобы помочь невидимому спасителю, показать ему, что он не напрасно старается и ему есть, за что бороться, и смог это сделать, собрав неимоверные усилия. Он потряс головой, пытаясь осознать, как далеко от него враги, но не смог: они были повсюду: валялись на земле грязно-серыми воняющими смертью мешками, носились, будто по кругу, словно пытались понять, откуда летит на них смерть, и не понимали. Хотя нет, вроде как они её даже нашли, эту смерть... Следуя их яростным воплям, он медленно поднял глаза и увидел... В мутно-алом отсвете среди голых ещё ветвей на высоком дереве высокая стройная фигура, юноша с небольшим луком, натягивающий тетиву... во всём чёрном, странно облегающем его тело... или Чану это только... примерещилось... И вдруг — новые голоса, другие, громкие, тревожные, — и руки, которые касались его осторожно, боясь навредить сильнее... — Держи его, подхватывай... — ...весь в крови!.. Живой ли?.. — Кто?.. — Осторожнее, умоляю, осторожнее! — Вот... От этого голоса, что был странно мягче, выше, светлее остальных, у Чана почему-то что-то трепыхнулось в груди... — Богатый, видать, может, в гости... — Не волнуйтесь, господин, он жив! Не плачьте же... — Нет, нет, не тяните, он ранен, так ранен! — И снова — этот голос, словно рождённый совсем в ином мире, где нет той страшной, мечущейся по всему Чанову телу боли, где так светло и чисто... — Жив!.. — Не плачьте, господин, всё будет... — Лошадь! Живее! — ...поеду рядом, сам! — Ах, кто ты, сладкоголосый?.. — ... не доедем до Большой деревни... у леса в Маёльё... — Лекарь? Да, знаем, хороший... — Жив ли? Так бледен... — Жив! Жив...

***

Чан был жив, но когда он очнулся и открыл глаза, то ему показалось, что он умер. И попал в рай. Потому что на краю его постели — небольшой и уютной, с мягким основанием и свежим, пахнущим чем-то цветочным бельём — спал ангел. Видимо, дубиной Чана приложили знатно, потому что он, проморгавшись, уставился на этого ангела и какое-то долгое время не мог откинуть эту мысль — что перед ним спит именно ангел. Это был юноша невероятной красоты, тёмнокудрый, с длинными иссиня-чёрными ресницами и нежной розовой кожей. Он лежал щекой на своих сложенных лодочкой ладонях, на тощей подушке, умостившись на самом краю постели и поджав колени почти к животу. Чан видел лишь половину его лица, и ему казалось, что он видит чудный полумесяц на бархатном небе летней ночи, потому что от юноши словно исходило лёгкое сияние. А Чана зудели пальцы от желания прикоснуться к этому чуду, но он смертельно боялся, что пальцы пройдут сквозь него, что прекрасный незнакомец окажется миражом, порождением его пострадавшей от дубины разбойника головы. Впрочем... юноша дышал. Легко, едва заметно. А билась, вызывая у Чана странное упоительно-восторженное замирание сердца, тоненькая жилка на его шее, едва прикрытой простым тканым воротником серой грубой сорочки. Поняв, что незнакомец одет странно, Чан приподнялся на локте, голова тут же загудела, но он сделал над собой усилие и чуть отклонился, чтобы суметь увидеть юношу полностью. Да, одежда на нём была самой простой: льняная серая рубаха, даже без вышивки, нижняя, и плотные штаны из грубой кожи, которые обтягивали его сильные длинные ноги. Босые... На юноше не было шоссов, так что штаны — крестьянские, явно ему не подходящие — оканчивались у тонких и изящных щиколоток, а стопы с красивыми пальцами и аккуратными ноготками были обнажены. И у Чана отчего-то болезненно и томно забилось сердце. Ему хотелось прикоснуться к юноше. Ему безумно захотелось провести пальцами по его нежной щеке, укрытой сейчас румянцем сна, тронуть летящие ресницы, убрать тёмный локон шелковистых волос за розовое аккуратное ухо, собрать каплю пота с шеи... а потом нежно погладить его щиколотку и стопу, словно вылепленную из драгоценной белой глины. "Это всё удар, — в смятении думал Чан, невольно, не умея остановиться, лаская взглядом чудо, спустившееся на его ложе, — этого не может быть! Кто он? Почему спит рядом? Почему так тянет к нему? Почему так больно в груди и так сладко, сладко бьётся сердце? Что со мной?! Может, и впрямь смерть? Или сон? Тогда... О, я не хочу тогда просыпаться! Пожалуйста, пожалуйста!" Ему безумно захотелось ощутить запах этого юноши. Он почти не сомневался, что тот был омегой, и, конечно, Чан не сможет уловить его природный аромат, но отчего-то он был уверен , что, если склонится ниже, то уловит запах телесный, тот, который был у каждого человека, несмотря на его пол. И то что этот запах ему понравится, Чан точно знал. Однако страх разбудить незнакомца, оказавшись к нему слишком близко, напугать его — такого невинного и нежного — был сильнее. И Чан удерживал свой порыв, позволяя лишь своему взгляду касаться спящего рядом с ним ангела. А потом ресницы Ангела дрогнули, словно ощущая жадный взгляд Чана, губы приоткрылись, и юноша тихо и низко простонал, просыпаясь. Чан отпрянул от него, прислоняясь спиной к стенке, чтобы быть дальше, чтобы не поддаться обострившемуся искушению. Юноша медленно повернулся, подставляя Чанову взгляду другую половину лица, и этот взгляд, взметнувшийся нелепой перепуганной радостью, прикипел к тёмному бархатистому пятнышку под глазом. "А чёртова метка... Мушечка под левым глазом. Чёрная, маленькая, такая яркая и нежная..." — вспомнил Чан слова поганого барона Мина и дрогнул оттого, что в его голове прозвучал этот полный похоти голос. — О, боже, нет! Не может быть! Нет!" Он быстро закрыл глаза, упав лицом в подушку и стараясь унять рвущееся из груди сердце. Этот юноша... Этот юноша! Красавец с чёртовой меткой! Это был он, тот самый омега, к которому в общем-то и ехал вроде как Чан, чтобы потребовать от него отказаться от брака! Ну, то есть ехал он не совсем к нему, но встретиться с ним планировал и думал, что встреча будет тяжёлой и неудобной, хотя и не думал, что настолько... неудобной! Хван Хёнджин, драгоценный омега семьи Хван, недавно обретённый сын... Как, как ты оказался у ложа тяжело раненного жениха своего, несчастного беты, который сейчас, перепуганный и совершенно растерянный, лихорадочно пытался сообразить, что ему делать? — Альфа? Чан вздрогнул всем телом, так, что притворяться бессознательным было уже ужасно глупо, и открыл глаза. Открыл — и замер, камнем застыл под взглядом чудной красоты полумесяцев, излучающих тёплый ласковый свет, полных тревоги и таких испуганных, таких... невероятно притягивающих, что оторваться от них было просто невозможно. Губы ангела приоткрылись, и он снова заговорил своим чудным, мягким голосом, приятным на слух почти так же, как приятно было его лицо Чанову взору: — Ты ведь очнулся? Альфа, ты так напугал меня! — Напугал? — хрипло прошептал Чан, пытаясь сообразить, чем он мог напугать это чудное виденье. — Поч... мхм... Почему? — Ты чуть не умер! — воскликнул, внезапно поднимаясь, юноша. Он ловко соскользнул с постели и сел рядом, на низенькую лавку, что стояла у изножья. — Но ты так мужественно сражался, я был в таком восхищении! Однако скажи, почему у такого богатого человека не было прислуги на таком дальнем пути? — Богатого?.. — Чан просто не знал, что сказать, он вообще едва мог соображать, пытаясь привести в порядок разбушевавшиеся сердце и душу. — Почему... — О, прости! — Юноша улыбнулся, его лицо просияло, словно на светлое небо вышло яркое лучистое солнце, и Чан снова получил удар, от которого едва снова не упал в подушку. — Я не знаю, какой была цель твоего путешествия, может, ты тоже скрываешься от кого-то, и я не лезу не в своё дело, но эти места опасны! И если бы мы с моими провожатыми не свернули в этот перелесок... — Лицо юноши исказилось страхом и болью, искренними, словно речь шла о том, что напали на него самого! — ...ты мог бы погибнуть! О том, что ты богат, говорит твоя одежда, а о том, что путь дальний, — то, насколько устал твой конь... — Вихрь! — тут же напрягся, тревожно глядя на юношу, Чан. — Что с ним? — Он в порядке, — снова засиял улыбкой юноша, — он пришёл сам, когда мы везли тебя сюда, вышел и дался мне в руки! "Понимаю, — мелькнуло у Чана в голове, — я бы тоже дался... в твои руки..." И он невольно опустил взгляд, скользнув им по обнажённой в широкой горловине шее парня, по широким плечам — на руки. Руки эти точно знали работу. Это не были ухоженные нежные ручки омеги-аристократа. Нет, пальцы были тонкими и длинными, но они были красными, а на кончиках их видны были следы от колотья иголкой. Видимо, юноша работал и с водой на холоде, и с шитьём, причём недавно совсем. Проследив взгляд Чана, парень быстро убрал руки за спину, но Чан лишь мягко улыбнулся ему. Какая разница... Этот штришок несовершенства сделал омегу лишь более привлекательным для него. И вдруг в глазах юноши зажёгся странный огонёк, и он совершенно очаровательно покраснел, не отводя взгляда от лица Чана. "Кажется, это он из-за моей улыбки и глупой ямки на щеке, — подумал Чан, и тут же от смущения покраснел в ответ. — Знал же, что не надо смеяться! Впрочем, глупости! Всё — глупости!" — А... где это мы? — суетливо поведя плечами и невольно хмурясь, спросил он. — А мы привезли тебя в крайнюю от леса деревню, Маёльё, это недалеко от Черногорского тракта, но в большую везти мужики отказались, сказали, что ты можешь не доехать, если тебя знахарь их не осмотрит. И правильно сделали, ты ранен серьёзно, ты пять дней в горячке лежал... — Сколько?! — вскинул в ужасе Чан. — Сколько лежал? — Пять дней, — растерянно и виновато жмурясь, ответил юноша. — Прости, но... Всё делали, как велел знахарь, и лекаря из пригорода Бренцовского позвали, а всё никак ты не мог очнуться. Стонал, метался, я едва успевал тебе повязки менять. Сказали, что это из-за того, что тебя по голове бабахнули, а ещё, что бочину тебе порвали серьёзно, а когда ты дрался, ещё и сдвинул там что-то... — Погоди, погоди, — Чан прикрыл глаза и туго сглотнул. — Ты мне повязки менял? Ты?.. Он точно знал, что лежит под одеялом сейчас в одном нижнем исподнем, и если слова Хёнджина — правда, то, значит, всё это время его обхаживал... омега? Чужой омега?? — Ну-у... — Хёнджин (это же был Хёнджин? да ведь?) смутился, покраснел снова и досадливо поморщился, а потом вскинул на него внезапно тревожный взгляд. — А что такого-то? Я бета, ты альфа... — Он запнулся в ответ на невольно распахнувшиеся от изумления глаза Чана. — Что? И что? Я умею немного в лекарстве, меня в мона... мхм... — Он снова запнулся и прикрыл, словно от утомления, свои чудные полумесяцы, вдохнул и начал заново: — Меня учили... Я в этой... В... В деревне своей учился лекарскому делу. Ну, и вот. Умею и раны зашивать, и жгуты накладывать, и обездвиживать руки-ноги. Тебе вот менял повязку на боку, голову разбитую перевязал. — Он говорил всё увереннее, силясь не обращать внимание на приоткрытый от неизбывного изумления рот Чана, но до конца смириться с ним не смог, видимо, и спросил уже чуть раздражённо: — Почему ты так смотришь, альфа? Не веришь, что я сделал всё правильно? Но ведь ты очнулся! — В его голосе зазвенели обида и гордость одновременно. — И посмотри: раны твои не гноятся, шов на бедре получился тонким и лёгким, заживёт, лишь тоненькая полоса останется, а плечо вообще... — Ты бета? — наконец-то смог выдавить из себя Чан, пребывающий в полной растерянности и непонимании. Нет... Не может быть! Такие совпадения немыслимы! — Ну... бета, и что? — Хёнд... то есть... Юноша нахмурился, быстро потёр рукой шею и снова досадливо поморщился. — И что же? Ты бет никогда не видел что ли? Ты лучше скажи, откуда ты сам и как... — Как тебя зовут? — хрипло перебил его Чан, слыша лишь то, как гулко и странно болезненно бьётся его сердце где-то у горла. — Как? Кто ты, прекрасный? Юноша фыркнул, в его глазах блеснуло лукавство, он поиграл бровями, молчаливо отвечая на это самое "прекрасный", которое вырвалось у Чана вовсе не от желания пофлиртовать, а из мучительной необходимости хоть как-то назвать для себя это божье чудо. — Кто я? — Парень на миг задумался, а потом медленно растянул губы в озорной улыбке. — Я из зажиточного семейства в Запрудной деревне, знаешь? Эээ... Знаете? А зовут меня Бан Чан, господин. Бета Бан Чан.