Всё лучшее во мне (18+)

— А я бы так же поступил, — насупившись, сказал Сехун и в ответ на досадливое цоканье со стороны Сухо упрямо мотнул головой: — Ну, а чего? Чани думал, что Хёнджин его ненавидит, чуть не монстром считает... — Чан рвано выдохнул с низким глухим звуком и опустил голову ниже. Но Сехуна не так-то легко было сбить. — Откуда было тебе знать, что он выслушает и поверит, что у тебя намерения честные, а не просто трахнуть его хочешь, как якобы трахал остальных? — агрессивно спросил он. — А альфа делом должен свои намерения показывать и доказывать, а не сопли на кулак мотать и разговоры разговаривать! — Я не альфа, — хрипло прошептал Чан. — Может, поэтому и... — И дело не в этом, — подхватил Сухо, нетерпеливо отмахиваясь от оскалившегося было Сехуна. — Стой! Поговорить, Сех, никогда не мешает. И если бы Чан хотя бы попробовал... Он запнулся и кинул виноватый взгляд на закрывшего лицо Чана. — Прости, прости, — торопливо заговорил он, подошёл к нему и неуклюже приобнял за плечи, провёл пальцами по всё ещё мокрым после купальни волосам и вздохнул: — Эти омеги... Хрен пойми, чего они хотят. Иногда вроде говорить начнёшь — не так им, лучше бы, видите ли, сделал что-то, кольцо купил или пирожных, а то и это... прижал покрепче да погладил, где сладко. — Ага, — сердито подхватил Сэхун, — а когда прижмёшь — так сразу: чего лезешь, тебе от меня одного надо, ты на меня и одного слова не хочешь потратить, ты меня не уважаешь и прочая херня! Чан мучительно выдохнул. Но постепенно, вслушиваясь в разглагольствования братьев, завалившихся к нему в комнату сразу, как он пришёл из купальни, с тремя бутылками великолепного премиального Амьёнского, которое ловкий Сухо стащил из личных запасов отца, он начал хотя бы дышать сквозь тоску и ужас от осознания своей вины перед Хёнджином. Не то чтобы подобные признания братьев в том, что он не одинок в своих проблемах, помогали, но они давали ему нужный фон, чтобы постепенно от тупого отчаяния прийти к чему-то правильному: что теперь делать? — А что делать? — услышал он удивлённый вопрос Сухо и понял, что сказал последние слова вслух. — То, что ты и хотел. Ехать искать его. Он явно в столице не задержится: делать ему больше здесь нечего, так как его планы вы совместными кувырканиями в постели разрушили... — Он уязвлённо хмыкнул на недовольное рычание Чана и пожал плечами. — Говорю, как есть. Ну, а дальше... Уверен, что он будет искать себе пристанище, где угодно, только не в Столице. Здесь он рискует тем, что может встретиться и с тобой — альфой Бён Бэкхёном, и с тобой же — герцогом Бан Чаном. А ему это не надо. Да и, судя по всему, не такой он ловкий и ушлый, чтобы найти в этом проклятом городе себе занятие по душе. Так что... — Он умолк и в ответ на полный надежды взгляд Чана лишь растерянно пожал плечами. — Я бы на его месте поехал к отцу, — задумчиво сказал Сехун. — Ну, а чего? Всё-таки не чужой человек, да и хотел хорошего сыну... — Точно нет, — мучительно сглотнув, хрипло возразил Чан. — Для его отца он — гулящий омега, который сбежал из дома и пропадал непонятно где чуть не месяц. — Но ведь на нём не будет альфьего запаха, если он, конечно, только с тобой был, — пожал плечами Сехун. Сухо, цокнув, закатил глаза, но он всё равно упрямо продолжил: — Чего? Чан — бета, запаха не оставил, так что если... — Хватит, — стискивая кулаки, выговорил Чан. — Не смей... Не надо так о нём. Ты не понимаешь, он — ангел! Я ему крылья сломал тем, что сделал с ним. А он только обо мне думал, сбегая, я уверен! Не хотел, чтобы я связывался с бедным беглым омегой без будущего, да ещё и официально сговоренным за другого! Я же ему сказал, что у меня есть жених и что я очень даже не против быть с этим женихом. Я только сейчас понял, о чём он просил, когда я его... Чан закрыл глаза и прервался, ощущая, как снова к горлу подкатывает кислота, а в груди всё сжимается. "Все эти его "Неправильно...", "Тебе нельзя..." — думал он с горечью. — О, каким же я был идиотом!" — Знаешь, — вдруг сказал Сухо, который чуть кривил губы, видимо, справляясь с чувствами, — надо ещё раз перечитать его письмо. Обычно волей-неволей в таких вот письмах на прощание люди выдают себя, свои планы. Конечно, если бы он написал тебе-альфе, было бы лучше, но, может, ты и здесь что-то — да найдёшь. Чан достал из нагрудного кармана письмо, расправил перед глазами тёплую от его тела бумагу и снова стал вчитываться в строки, которые и так уже знал наизусть — причитал всего-то раз десять. "Ваша Светлость! Меня зовут Хван Хёнджин, и я — Ваш бывший жених..." Чан стиснул зубы: "Нет! Ты будешь моим женихом, ты станешь мне мужем, потому что я не смогу, не смогу без тебя!.." Он скользил по строчкам медленно, вчитывался, пытаясь понять то, что, возможно, ещё не понял, но увы — Хёнджин был слишком прозрачен в своих словах, так же чист и ясен в них, как и в своей прекрасной душе. "Я не отказывался от Вас перед отцом, я принял его волю с достойным нас обоих смирением..." Чану же смирения не хватило. И зря! Если бы! Если бы... О, как же он жалел сейчас о том, что не согласился сразу и на всё! Хотя, конечно, тогда бы он узнал о том, что Хван Хёнджин сбежал к "любимому" жениху... Уж конечно, эти слухи дошли бы до него прежде правды, а если бы он не уехал, то стал ли бы Сухо выяснять эту самую правду? Нет, наверно, Чан бы узнал только ту версию, которую старший омега Хван выдал за истину. А когда к нему пришёл бы Хёнджин, смог ли бы он, такой недоверчивый и даже высокомерный бета, оскорблённый тем, что его "бросил" этот самый омега, вот так сразу поверить ему? Зная, что не сможет расчуять на нём запах чужого альфы? И если бы насмешливо высказал свои сомнения в честности намерений Хёнджина — а он бы мог, он себя прекрасно знал! — что бы сделал этот чудный, но такой гордый юноша? Хватило ли бы у него терпения и душевных сил объяснять, доказывать что-то?.. Чан зажмурился от того, что эти мысли, крутясь и мелькая бешеными стрижами у него в голове, доводили его до отчаяния. А потом снова нырнул глазами в аккуратные строчки. "Я хотел сказать, что готов быть Вашим супругом на любых Ваших условиях..." — эти слова каждый раз особенно задевали и томили его. В каком же отчаянии был этот милый чистый мальчик, что собирался вот так откровенно предлагать себя совершенно незнакомому ему человеку? И почему, о, Боже, почему он думал, что Чан лучше, чем мерзавец барон? Может, точно так же, как Хёнджину рассказали о его поганом женишке, кто-то рассказывал ему и о Чане? И рассказал такое, что омега поверил в него, в его благородство, в его неспособность обидеть? "А я говорил тебе, что не надо верить слухам... — с тоскливой горечью усмехнулся Чан. — Всё врут люди... Ах, как же врут!" "...не смогу принести Вам ни один из трёх главных даров, которые должны быть у каждого омеги, что хочет выйти замуж достойно..." Чан мучительно выдохнул, старательно разгоняя в груди оковавшую сердце тяжесть. "О, мой мальчик... Твои три дара — самое драгоценное, что мне дарили в жизни, — подумал он. — Я не отдам их обратно. И тебя ни за что не отдам, нет! Я найду и верну тебе твои потери сторицей! Я весь — твой! Я весь — только для тебя!" "Я же буду молиться за Вас усердно, просить бога послать Вам счастья и благополучия..." Чан закрыл глаза. Он ни разу не видел Хёнджина молящимся. Более того, говоря о своей жизни, он часто рассказывал вроде как о монастыре, в котором жил, но всегда это были какие-то житейские рассказы, обыденные. Это только Чан называл его монашком, когда злился или когда Хёнджин проявлял излишнюю, по мнению Чана, скромность, но ведь на самом деле ничего от служителя божия, от того, кто хотел бы посвятить себя скромной и покойной жизни в монастыре в Хёнджине не было. Покойной жизни... Он точно не хотел её, нет... Чан напряжённо застыл, щурясь на свечу на столе. Там, в харчевне... Что он тогда сказал, там, в харчевне? О чём он говорил? Ах, да... "Я не знаю, получится ли... — Чан словно услышал в голове эти слова таким родным и желанным голосом. — Если нет, мне придётся вернуться. И мне бы не хотелось... потому что теперь мне будет так трудно смириться с тем покоем, на который буду обречён..." Покоем... Обречён на покой, с которым трудно мириться... Чан снова смятенным взглядом пробежал по строчкам: "Я же буду молиться за Вас усердно, просить бога послать Вам счастья и благополучия..." — Он в монастыре, — тихо сказал он и вскинул полный страха взгляд на Сухо. — Он в монастыре! В проклятом монастыре у Кородца. Сухо охнул, и в его глазах зажглось сочувствие. А Сехун присвистнул и покачал головой. — Хреново, — сказал он. — Туда альф под страхом смерти не пускают. И сам монастырь по защитой Его Величества, супруга нашего мо... — Я знаю,— прошептал Чан. — Всё знаю! Что же... Что делать? — Весь вопрос в том, успеешь ты или нет, — решительно ответил, поднимаясь, Сухо. — До монастыря не ближний свет, сам, без лошади, он туда нескоро доберётся, так что, скорее всего будет искать обозников, что поедут или на моления, или с дарами, или на торговлю в Кородец. И если мы сейчас поедем, то можем его на подходе, а то и где по дороге остановить. Но если он перешагнёт порог монастыря, если вступит за ворота, то ты же понимаешь: оттуда его никто не заберёт, даже родные. Они его оттуда и смогли-то достать только потому, что пообещали, видимо, достойного жениха. А так, раз не был послушником, но был на монастырском попечении, пока сам не захочет... Чан его уже не слушал. Широкими шагами он шёл к двери. Но, выйдя в коридор, остановился и удивлённо оглянулся на братьев: те не отставали, и Сехун от неожиданности ткнулся ему в спину. — Чего встал? — недовольно буркнул он. — А вы куда? — нахмурился Чан. — На кудыкину гору, — огрызнулся Сехун и толкнул его. — Думаешь, я отпущу тебя снова туда одного? Мне отцовой истерики до старости хватило. Только со мной. Чан скрипнул зубами, но то, что спорить с Бан Сехуном было бесполезно, это он с детства знал. Так что лишь зло оскалился, но молча быстро пошёл вперёд. — Ну, ладно тебе, — миролюбиво заговорил Сухо, обходя его с другой стороны у лестницы. — Тебе на самом деле может понадобиться моя помощь. Я человек замужний, я один из вас с омегами говорить умею. — Только подойди к нему, царедворец лукавый, — сквозь зубы процедил Чан, умиряя тут же поднявшуюся в груди волну алого гнева. — Я не посмотрю на отца — башку тебе откушу. — Ах, какие ревнивые нынче беты пошли, — посетовал Сухо. Он ловко открыл перед Чаном входную дверь, в которую тот, не заметив её, чуть не вписался лицом. Он зло рыкнул, но Сухо ответил ему ласковой улыбкой. — Ох, ну, что же ты, братец, осторожнее. И имей в виду: если со мной что случится, иметь дело ты будешь не с нашим драгоценным отцом, а с моим супругом. И, зная это, я умру даже с определённым удовольствием, так как буду отмщён страшно и неотвратимо! И что ты такой злой-то? Вот раньше беты были так беты — ничем не пробьёшь! — Ты заткнёшься уже? — Хватит болтать! Это Сехун и Чан сказали одновременно, входя в широкие ворота герцогской конюшни. А Сухо тяжело вздохнул и покачал головой: — И это — мои братья! Младшие, прошу заметить. Этот мир уже не спасти.

***

Они скакали всю ночь. Один раз остановились на короткий привал у постоялого двора, где взяли свежих коней — благо, были свободные — своих же оставили на попечение добродушного хозяина-омеги, обещаясь на обратной дороге забрать. Братья следовали за Чаном, которого вело вперёд истомлённое надеждой и любовью сердце, а подстёгивал страх не успеть. Его тело к рассвету было истерзано ноющей болью в боку и бедре, но мысли остановиться и передохнуть у него не возникло ни разу. Он, увы, слишком хорошо знал законы омежьих монастырей в их стране. Они были самым надёжным и самым суровым убежищем для омег, которые приходили туда за помощью или с намерением остаться там служить Господу, так как в этой жизни не нашли себе более привлекательного занятия. Никто, ни в каком звании — будь это и сам Государь — не имел права силой забрать монаха из монастыря, это считалось государственным преступлением и каралось смертной казнью, как и любое покушение на святые законы Церкви. На самом деле, подгоняя своего коня и щурясь на лунную дорогу, которая была проложена через поле или лес, Чан корил себя за недогадливость. А куда, куда мог ещё поехать Хёнджин? Как только утром после злополучной ночи Чан проснулся, должен был нестись туда, в Кородецкий монастырь! Как-то, когда они разговаривали о том, что считают родным, Хёнджин сказал, что иногда родной дом может стать самым ненавистным местом, а иногда то место, куда тебя поместили против воли, может стать просто местом силы. Так он, кажется, тогда сказал. — Что значит — место силы? — с любопытством переспросил Чан. — Ну, знаете, — чуть смутившись, взмахнул рукой Хёнджин, — такое место, где ты наполняешься силами жить дальше эту чёртову жизнь. Понимаете? — Нет, — пожал плечами Чан. — Я просто просыпаюсь — и живу эту жизнь. В каком бы месте ни проснулся. — Значит, ваша жизнь просто прекрасна, — тихо сказал Хёнджин и мягко улыбнулся. — Или просто Вы очень сильный и смелый человек. Я рад за Вас. Если у Вас есть силы внутри, чтобы питать себя, чтобы не испытывать тоски и улыбаться, то Вы просто счастливчик. — И он выжидательно посмотрел Чану в лицо. И Чан, понимая, чего от него ждут, невольно улыбнулся. Тут же на лице Хёнджина отразилось странное блаженное довольство. "Нравлюсь, — самолюбиво подумал тогда Чан. — Что бы ты там обо мне ни болтал, чёртов омега, а я тебе нравлюсь!" И, уж конечно, он должен был вспомнить этот разговор, как только встал вопрос о том, куда сбежал от него Хёнджин! Потому что тогда вполне однозначно омега имел в виду, что таким местом силы для него стало то, где его научили стольким важным для жизни вещам, где он познал заботу и тепло. Его место силы. Его монастырь. Как мог Чан это забыть? Истомлённый мучительным страхом за омегу, страхом, что потерял самое драгоценное в жизни, Чан, тем не менее, не смог сообразить этого вовремя. А теперь... Что он будет делать, если Хёнджин всё же уже в монастыре, Чан не знал и гнал от себя эту мысль. Потому что в этом случае ему недостаточно будет просто вымолить свидание и объясниться уже, наконец, с любимым. Увы, не всё было так просто. Если омега пришёл в монастырь за помощью, защитой или с желанием служить Богу, если надел чёрное покрывало послушника — то самое, что и давало ему защиту, — то сам, по своей воле, без разрешения папеньки-настоятеля, уже не мог покинуть святые стены. Законы были строги ко всем — и к тем, кто хотел вернуть омегу, и к самому омеге: попросив убежища в его стенах, ступив под благую тень его крыши, омега давал негласную клятву служить этому монастырю до конца своих дней. Если, конечно, это не были юные омежки, которые там жили для обучения или смирения по велению семьи. Они были вольны покидать монастырь по своему желанию. Эти мысли заставляли Чана подстёгивать своего коня, который и так летел птицей. Благо, ехали они по Королевскому тракту, который должен был довести их прямо до развилки на три монастыря — один альфий, Кородецкий омежий и ещё один омежий, поменьше. Тракт был отличный, крепкий, не взятый весенней распутицей, так как и был проложен с целью покаянных поездок членов Королевской семьи в Кородецкий или альфий монастыри. Однако, несмотря на надежды Чана, был этот тракт пуст, никого они не встретили. Мелькали за деревьями огни дальних деревень, а по большей части всё вокруг было съедено чёрной, зябкой весенней ночью. И лишь зелень, шумящая под не знающим покоя ветром, махала им приветливо и словно подбадривала — молодая, свежая, полная сил. Рассвет они встретили ещё в лесу, но ближе к полному свету были у большой деревни, которая звалась Мачхони, там уже спозаранку суетились местные: ставили большие лавки и навесы для весенней воскресной ярмарки. Братья снова нашли подходящих коней у старосты деревни, который участливо расспрашивал их, куда они, такие усталые и взмыленные, спешат, но скоро понял, что молодые красавцы разговаривать не желают, зато могут звонкой монетой оплатить и еду, и гостеприимство. Они поели горячей похлёбки из утки со свежеиспечённым хлебом, рису с заячьей подливой — просто, но невероятно вкусно, а от пива отказались: ехать было ещё достаточно далеко. — Скажите, папенька, — наевшись, вкрадчиво спросил Сухо у возящегося у печи пожилого омеги, — а не останавливались ли здесь вчера-сегодня поутру обоз на Кородецкий монастырь? — Так они кажен день останавливаются, — простодушно улыбнулся ему омега и смущённо опустил глаза под ясным и сладким взглядом Сухо. — А вчера-сегодня? — Нет, вчера не было, — покачал головой омега. — Так они же не все через нас идёт. С разных мест — по-разному. — А из Столицы? — Сухо улыбался мягко и ласково, так что старик бросил дела и присел рядом с ним на лавку. — От Столицы всё больше через нас, — охотно ответил он, — но и через Фарьёзу, и через Митнехи, а большие обозы чаще, знаете, через Ичмён идут. Там для них удобнее: постоялые дворы большие, огороженные, и ичмёнцы охрану выставляют, чтобы лютый народ не баловал. Даже наших нанимают, как сезон, для этой работы. Сухо значительно глянул на напряжённо вслушивающегося в их разговор Чана и кивнул старику: — Значит, папенька, если обоз пойдёт из Столицы, так его надо бы у Ичмёна искать? — А скорее всего там, — кивнул тот и в ответ на широкую довольную улыбку Сухо зарумянился, суетливо подскочил и снова зашуровал у стола при печи. Братья же, не сговариваясь, как сели на коней да выехали из Мачхони, свернули на боковую дорогу, которую им указал добрый хозяин постоялого двора: вела она прямо на Ичмён. — Был обоз, вчера пришёл, — охотно сказал им хозяин третьего постоялого двора, который они посетили в своих поисках. — Да только спешили они, хотели успеть к обедне в Кородецкий. Там помолельников было много и пара омег, что явно сбегала от кого-то. Они, такие, напуганные вечно, глаза под шляпами прячут, платками кутают лица, чтобы не узнали или побоев мужних не увидели. Их обозники до Кородца цепляют по окрестным обычно деревням, отчаянных, и никогда не отказывают. Там в обозе больше омег, так что своих они не выдают. — А омеги с... с родинкой под глазом... — Чан едва смог выговорить от волнения. — ...не было там такого? — А вы что же, ищете кого? — вдруг прищурился хозяин и окинул их цепким, мгновенно захолодевшим взглядом, задержался на сурово хмурящемся Сехуне и помрачнел ещё больше. — Нет-нет, мы никого не ловим, — очаровательно улыбнулся Сухо, отвлекая внимание старика-альфы на себя, — мы люди богатые, что нам те помолельники или беглые омежки. Мы хотим исправить большую несправедливость, и дело нам до самих обозников Врать брат всегда умел мастерски, но сейчас хозяина он не убедил, видимо, так что тот хотя и ответил, но весьма неохотно: — Насчёт с родинкой — не знаю. Я не рассматривал, да и они прячут лица, говорю же. Уехали утром — денег заплатили, а большего мне и не надо. Любопытные в моём деле не задерживаются надолго. Чан уже едва его слышал, он был почти у порога. Сердце его билось глухо и тоскливо, он так боялся опоздать, так томила и угнетала его эта неопределённость, что он готов был на крыльях самих лететь — лишь бы поскорее уже разрешилось всё хоть как-то. — А всё ты, — недовольно крикнул Сехуну Сухо, когда они поехали из деревни, не пускаясь пока в галоп, чтобы кого не сбить. — По твоей физиономии сразу видно — гвардеец! Вот поэтому у тебя и тогда ничего не вышло. Я говорил тебе: не надевай форму, она только помешает. — Она помогла нам помощь получить от старост деревень, — огрызнулся Сехун. — Деньги помогли бы не хуже. А так ты упустил нужного омегу, — отозвался Сухо. — Это неизвестно. — А вот увидишь. — Посмотрим. Чан не слушал их негромкую перепалку: он судорожно думал о том, что надо сказать Хёнджину, когда они встретятся. Какие слова разбудят в разбитом сердце омеги сочувствие? Что поможет Чану быстро и чётко объяснить юноше всё, что было у него на сердце? Так, чтобы обиженный омега не успел убежать, чтобы не испугался, чтобы простил и обнял... и принял... Чан стиснул зубы и ударил коня плетью. Быстрее! Ему надо быстрее! Обоз идёт, конечно, медленно, но фора во времени у них приличная!

***

Он увидел обоз первым: тот был почти у ворот монастыря, уже остановился, не подъезжая чуть больше "почтительного расстояния" или, как его называли, "покаянной дороги", которую любой должен был пройти до священного места пешком. Вокруг пяти тяжело гружёных телег с увязанным верёвками товаром, суетились люди, но сама дорога до ворот монастыря пока была пуста: видимо, остановились они только что. Как только Чан понял, что это именно тот обоз, за которым они гнались, его сердце зашлось от страха и судорожной, тревожной надежды. Он понимал: если они ошиблись в своих расчётах — а такое вполне могло быть — то он снова останется в полном непонимании, где искать своё счастье. Он пустил лошадь галопом, не дожидаясь братьев, и через несколько минут оказался в сотне метров от крайней телеги обоза. Там его уже заметили, остановили копошение и удивлённо смотрели на подъезжающего на взмыленном коне всадника в богатом, но весьма запылённом плаще. А он скользил ищущим, умоляющим взглядом по фигурам в почти одинаковых серых и коричневых плащах и с ужасом понимал, что не сможет понять, если даже среди них и будет Хёнджин, пока не заставит их снять с лиц платки, которые обычно надевали в дорогу, чтобы не глотать пыль, и шляпы. Он подъезжал медленно, жадно выхватывая взглядом из небольшой толпы обозников отдельных людей, ища — и не находя никого, кто мог бы хоть как-то напомнить ему желанного омегу. И в это время с самой дальней от него телеги спрыгнула высокая фигура и, не оглядываясь, быстро пошла к воротам монастыря. Сердце Чана чуть не выпрыгнуло из груди, когда внезапный порыв ветра налетел на человека, так спешившего уйти от обоза, и сорвал с него шляпу. Чёрные короткие кудри развились и мягко засияли в лучах солнца драгоценным шёлком. "Он! — мучительно выстучало сердце. — Он! Это наш омега!" Чан было взметнулся рукой, чтобы ударить коня, но замер, пронзённый одной мыслью: если он сейчас помчится за Хёнджином верхом, тот перепугается и побежит быстрее, может, закричит от ужаса, а целью Чана было не напугать, а привлечь к себе омегу, заставить его поверить, довериться ему снова! И он, недолго думая, спрыгнул на землю и побежал за уходящей всё дальше высокой фигурой в сером крестьянском плаще. Хёнджин не стал даже шляпу поднимать — так торопился убежать от Чана. Однако Чан тоже бегал неплохо, так что расстояние между ним и тем, кого он так жаждал, медленно, но сокращалось. Не выдержав, видимо, Хёнджин вдруг оглянулся, и Чан сдавленно вскрикнул от болезненной радости: он узнал это бледное и прекрасное лицо. Но и Хёнджин тоже узнал его и внезапно кинулся вперёд, словно подхваченный ветром. Чан стиснул зубы и полетел за ним, не чуя земли под собой. Расстояние до ворот монастыря сокращалось неумолимо быстро, Чан скинул плащ, мешавший ему бежать, но всё равно не мог нагнать преследуемого непонятным страхом омегу. И тогда, рванув на себе перевязь, чтобы сбросить оружие, он крикнул — отчаянно, хрипло, задыхаясь: — Хёнджин! Джинни! Стой! И омега вдруг замедлил бег, словно его ранили, он качался, но не оборачивался и не останавливался — шёл, упрямо шёл к монастырю. — Джинни! Умоляю! — в отчаянии крикнул снова Чан, который тоже сбавил шаг, но всё же был быстрее и неумолимо приближался к всё замедляющемуся омеге — Милый мой! Джинни! Наверно, это было зря, так как Хёнджин вздрогнул, Чан увидел это, так как был уже слишком недалеко, и пошёл быстрее, а потом вдруг обернулся, и Чан увидел, что лицо его было мокрым от слёз, а губы дрожали. — Нет... — беззвучно шевельнулись эти губы. — Пожалуйста... — Джинни! — хрипло позвал его Чан. — Не надо! — затравленно оглядываясь на него снова и снова, жалобно крикнул Хёнджини. — Не подходи ко мне! Нельзя! — Хван Хёнджин! — яростно крикнул Чан, понимая, что до ворот монастыря осталась жалкая пара сотен метров. — Стой! — Не подходи! — крикнул в ответ ему звонко и отчаянно, со слезами в голосе Хёнджин. — Не смей! — Я не подойду слишком близко! — торопливо заговорил Чан, сокращая расстояние между ними всё же ещё больше. — Только не беги, прошу, омега! Выслушай меня! — Не хочу, не хочу! — замотал головой Хёнджин, но... остановился, тяжело и рвано дыша, а потом закрыл лицо ладонями, сгорбился, и Чан услышал жалобный, обиженный плач. Всё его существо, сердце, душа его несчастная, истерзанная страхами и болью, — всё рвалось туда, к этому омеге, который стоял посреди "покаянной дороги" и плакал — обиженный, растерянный, напуганный... Но Чан понимал: Хёнджин не будет рад, если он сейчас сделает то, на чём горячо настаивало всё его нутро, если подбежит, схватит своего омегу в объятия и стиснет с силой, чтобы вбить его в свою грудь, где ему и место... — Джинни! — позвал он жалобно и нежно, останавливаясь в десятке шагов от плачущего юноши. — Джинни, просто послушай меня! — Как ты... Как ты узнал! — хрипло, сквозь плач, выговорил Хёнджин. — Кто ты? Кто ты на самом деле? — Меня зовут Бан Чан, я герцог Пятого почтенного рода Маверонов, владелец Бренцов и замка в Мавелрони. Я твой жених, Хван Хёнджин! Он выговорил это до конца с огромным трудом, так как уже на его имени Хёнджин развернулся к нему с искажённым изумлением лицом и смотрел на него, не отрываясь, всё время представления. А потом его лицо залилось алым румянцем, а из глаз заструились крупные светлые слёзы. — Ты... Ты! Как ты... Почему не... — Он глотал воздух, пытаясь, видимо, хоть как-то совладать с изумлением, а потом вдруг снова развернулся к Чану спиной и спрятал пылающее лицо в ладонях. Его плечи затряслись, он замотал головой и глухо простонал: — Нет, нет! О, боже, как же... Нет!.. И Чан не выдержал. Этот юноша... Этот прекрасный тонкий клён так гнулся под житейским ветром сейчас, что было ясно: сломается, не выдержит. А Чан разве мог это допустить? Он рванул к своему омеге и, когда дрожащее гибкое тело забилось в его руках неудержимыми рыданиями, выдохнул — хрипло, с трудом, но счастливый. Поймал. Поймал и больше не отпустит. — Джинни... — шептал он, прижимая омегу к себе и с наслаждением ощущая аромат пыли и ветра от его волос. — Джинни... Я успел, успел... Милый мой, прости меня, умоляю, прости! — Нет, нет, нет, — всхлипывал Хёнджин, возясь в его объятиях и пытаясь вырваться. — Пусти, пусти меня! Ты смеялся надо мной... Значит, всё знал и смеялся с самого начала! Отпусти меня! Ты лжец, лжец! — Я люблю тебя, — выдыхал ему Чан в ответ прямо в укрытые пеленой слёз глаза, — люблю, люблю... Не хотел лгать, ни разу не смеялся, влюбился в тебя, как глупый мальчишка, сразу — и навсегда! — Ты меня... ты... ты меня... — всхлипывал Хёнджин, пряча у него в выемке плеча горячее алое лицо. — Там, на постоялом... Как ты мог, почему не сказал?.. Зачем так жестоко со мной?.. Я знаю, знаю, что соблазнил тебя, что запахом своим поманил неотвратимо, как и всегда, знаю: никто не может устоять! Но разве не ты виноват, не ты? Если бы ты не выпил мой отвар... Я бы ни за что так себя не вёл, я не звал тебя, не соблазнял намеренно!.. Клянусь, клянусь! Почему так стыдно, почему?! — Джинни, омега мой чудесный, смелый мой, гордый и прекрасный омега, — задыхался в неистовом шёпоте Чан, целуя виски и щёки этого невинного котёнка, потираясь носом о мокрые ресницы зажмуренных от стыда глаз, — люблю тебя, люблю, чистый мой ангел, светлый, нежный! Я люблю тебя безумно, это всё, что ты должен знать. Не ты соблазнил, а я, я. Я ведь бета, Джинни, бета. Я не мог чувствовать твой аромат, так что нет, вся вина на мне, только на мне! Это я тебя соблазнил, это я... я, глупец, ничего не знал, всё не так понял, это я... — Бета... Ты бета... — Голос Хёнджина надломился, он жалко всхлипнул и снова заплакал, судорожно тиская в пальцах Чанов камзол. — Ты не мог чуять... А я не шлюха, не шлюха... О, боже, как же... как же... Он вдруг обнял Чана, прижался лицом к его шее и стал глубоко и тяжко дышать. — Чистый... — в какой-то блаженной истоме просипел он. — Так невыносимо чист! — И он снова нырнул к шее Чана и позволил обнять себя крепко, истово, принимая, соглашаясь — отдаваясь своему бете. — Умоляю, Джинни, умоляю! — горячечно заговорил Чан, когда через несколько блаженных мгновений в полузабытье от дикого облегчения, очнулся и почувствовал, как сильно и гулко бьётся в груди Хёнджина сердце. — Позволь мне всё объяснить тебе. Мы так запутались, мы... мы так всё напутали, что нам надо поговорить! Я клянусь, что всё расскажу тебе, что объясню всё-всё-всё! У меня никогда не было грязных намерений в отношении тебя, всё, что я делал, — только с одной целью: получить тебя в мужья! У меня никогда не было никакого иного жениха, кроме тебя! — А у меня был... — стыдливо жмурясь и робко прижимаясь к его груди, шепнул Хёнджин. — Я говорил тебе о нём, помнишь?.. Он и сейчас мне... жених... Чан вдохновенно зарычал и стиснул его в руках, заставив прогнуться и коротко жалобно простонать. — Нет и не было никого другого! — яростно щурясь и раздувая ноздри, ответил он. — Не было! Только я! Был всегда только я! А если господин барон, тварь такая, посмеет хотя бы дохнуть в твою сторону, я его уничтожу, слышишь? Не смей больше вспоминать о нём! Не было его в твоей жизни — и никогда не будет! — Ого-о-о... — внезапно совершенно по-детски, всхлипнув, протянул Хёнджин. — А я слышал, что беты — спокойные и холодные люди, что они никогда не ревнуют и... Чан не выдержал. Просто не выдержал. Этот омега слишком много болтал и слишком часто задевал струны его в общем-то тонкой и очень чувствительной души. Так что поцелуй, которым он закрыл омеге рот, был не весьма нежен, но очень... очень-очень приятен.

***

— А я говорил, — удовлетворённо поигрывая бровями, ухмыльнулся Сухо. — Таких совпадений не бывает, чтобы было двое омег в одной местности с одинаковой родинкой на щеке. Он засунул тяжёлый кошель с золотом, который ему только что передал сердито сопящий Сехун, в седельную сумку и насмешливо хмыкнул, глядя на истово целующегося прямо на глазах у изумлённых селян и помолельников Чана, сжимающего в объятиях гибкую податливую фигурку черноволосого омеги. — А думаешь, я не знал? — недовольно фыркнул Сехун. — Просто при отце или Чане не хотел об этом говорить. Подумал тогда, что если не он — и пусть его, а если он — то, значит, на самом деле с каким-то альфой сбежал и прячется там, в этом доме кузнеца. Он ведь мне, дрянь такая, соловьём пел, что в доме его брат лежит в лихоманке заразной. И в глаза смотрел своими чистыми-пречистыми. И было видно: врёт, собака, как пить дать врёт, но так красиво, что и прерывать не хочется! Чуть не целую историю сочинил, как брат его от разбойников спас, а сам с раной и получил лихоманку. Мои ребята поверили, хотя на самом деле им просто он сам понравился, этот сучёнок. — Во-первых, отвыкай звать его сучёнком, — насмешливо откликнулся Сухо. — Во-вторых, и впрямь ведь хорош, зараза, до ужаса! — А если я твоему супружнику стукну, что ты на омегу брата засматриваешься? — сощурился Сехун. — А если я твоему Минсоку расскажу о последней твоей попойке с местными шлюшками в таверне "Курица"? — Кто тебе выболтал! — рявкнул Сехун, грозно шевеля густыми бровями. — Не трогал я там никого! Но какая сука... — О, братец, этого тебе никогда не узнать, — подмигнул ему, коварно улыбаясь, Сухо. — Но тебе стоит помнить о том, что я слежу за тобой, постоянно и очень внимательно. А теперь... — Он вдруг зевнул и потянулся прямо в седле. — А теперь у меня есть ещё один объект для наблюдения. Тебя никогда не интересовало, каким будет наш Чани, когда влюбится? — Я никогда не думал, что он может влюбиться. — Вот-вот, — Сухо прижмурился довольным котом. — И никто не думал. Отец так ведь ему и не поверил, поэтому и отпустил так легко. Понадеялся, что Чан удовлетворит своё упрямство, омегу не найдёт и, сломленный этой неудачей, снова подпадёт под его влияние. А Чан готовит ему очень неприятный сюрприз. — Он снова поиграл бровями. — Жизнь прекрасна и удивительна, да, Сех? — Он сощурился, глянув из-под ладони вперёд. — Ах, какие развратники! Надо забирать их немедленно, а то помолельники благочестивые и крестьяне набожные их сейчас на вилы посадят за греховодничество напротив святого монастыря. Давай, ты лошадь его возьми, а я поеду разнимать голубков. Ишь, увлеклись. И он, легко тронув поводья, поехал вперёд, насвистывая что-то в крайней степени легкомысленное.