Всё лучшее во мне (18+)

Всё утро Чан метался по Столице в безумных поисках сбежавшего от него глупого мальчишки. Нет, в самом деле, сколько можно было чудить?! Разве Чан не высказался предельно ясно? Разве мало обласкал? Неужели Хёнджин обиделся, что попался так легко на уловку Чана? Но ведь он сам обманул Чана, и разве тот упрекнул его? Что? Вот что Чан сделал не так? Ну... Ну, пусть он слегка воспользовался ситуацией, пусть обратил её прежде всего себе на пользу, но ведь он сказал чёртовому омеге, что любит его! Сколько раз он назвал его своим самым прекрасным? Своим единственным? Когда и кто, скажите на милость, вообще слышал от беты Бан Чана что-то подобное? И Хёнджин бы ни за что не услышал, если бы это не было до ужаса ясной сейчас правдой! Но увы, видимо, всё же что-то пошло не так в плане Чана, хотя ему самому казалось, что всё сложилось как нельзя лучше. О, эти омеги! Увы, при всей своей наивности Хёнджин оказался весьма продуманным беглецом: лошадь свою он не взял, так как найти всадника в городе, конечно, было бы гораздо проще, зато взял свой старый крестьянский плащ, оставив богатый чёрный Чанов в изножии кровати. Уловку эту Чан оценил не сразу. А потом понял: на День рождения Его величества съехалась в Столицу половина Королевства, и половина этой половины были крестьяне, которые приехали за выручкой на ярмарки, на заработок к ловкому торгашу овощами и приезжему лавочнику с тяжёлым железным товаром. Все могли найти в гостеприимной в такие дни Столице, чем заработать себе на кружку дешёвого забористого пива и ломоть хлеба с мясом. А значит, сейчас город был просто наводнён серыми плащами и широкополыми простого сукна шляпами — как раз такую носил Хёнджин. Так что — увы! — город суетился, постоянно двигался, перекликался сотнями голосов, сверкал весенними цветами на окошках кокетливых городских омежек — и словно всеми силами старался скрыть от растерянного, бледного от страха Чана его возлюбленного. — Где ты, — шептали губы Чана, когда он осматривал нетерпеливым взором узкие улочки. — Где? Где? О, дай лишь намёк — больше не сглуплю, не упущу тебя... Где же ты? На него смотрели с недоумением и шушукались за его спиной насмешливые молодые горожане и дворяне в богатых ярких нарядах, его тёмная фигура, словно туча посреди ясного солнечного неба, была неуместной и нелепой. Но ему было наплевать. Отчаянным взглядом скользил он по широкой площади Шир, цеплялся глазами за серые каменные дома, как безумный бросался за привидевшейся ему высокой гибкой фигурой, пытался высмотреть по широкими полями шляпы ясные и такие любимые полумесяцы, пялился на губы весёлых омежек, перекликающихся около лавок со сладостями или тканями, и нарывался на грубые окрики их ревнивых альф — и не находил того единственного, кого искал. Хёнджин как сквозь землю провалился и не оставил о себе никакого знака. А потом случилось неизбежное: его заметили и узнали слуги его дома, когда он мерил широкими шагами шумный и пёстрый рынок в безумной попытке высмотреть в толпе своего омегу. Эти двое, что вышли прямо на него из овощного ряда, прислуживали на их кухне, и Чан не обратил на них внимания и на испуганные взгляды и поклоны не ответил, лишь отметил краем глаза знакомые глуповатые лица. А зря. Когда он, опустошённый из-за своей неудачи, под вечер вернулся на постоялый двор Пака, тот молча глазами показал ему в угол, где за широким столом сидел помощник его отца. Он сразу узнал прямую, как палка его спину и тёмные прилизанные волосы в кружок. — Пришёл полчаса назад, спросил вас. Ну, сами понимаете... лгать слуге такого человека — себе дороже, — шёпотом оправдывался Пак. Чану было наплевать. Он подошёл к чопорному старику и, тяжело вздохнув, сел напротив него. Тот сразу встал и степенно поклонился ему. — Что тебе нужно здесь, Юн, — меряя его тяжёлым взглядом, спросил Чан. — Господин герцог ждёт Вас, молодой господин, — ответил тот. — Он требует Вас немедленно. Я... Я прошу Вас пойти со мной. — Нет, — устало покачал головой Чан. — Мне нечего там пока делать. Я занят, мне надо... — Я очень Вас прошу, — значительно взглянув на него, внезапно перебил его слуга. — Вы просто не представляете, в каком состоянии находился всё это время Его Светлость! Ваш благородный отец перерыл всю столицу и окрестности, весь Кородец, их лес, Бренцы — где он только не искал Вас, когда нам прислали известие, что Вы не приехали в своё имение! Ваши братья задействовали все свои связи, но им всего лишь смоглось узнать, что вы пропали в Чёрном лесу, где шалят буйные люди! Господин Сехун отправился туда сам с несколькими своими друзьями из Гвардии, они перебили там шайку, но те ничего не сказали им о вашей судьбе! Они искали вас по деревням, но... Всё было бесполезно. Я умоляю вас, молодой господин: возвращайтесь домой! Чан прикрыл глаза и откинулся на спинку лавки, пытаясь сообразить, что ему делать. Да, да, эмоциональная речь старого слуги, забывшего свою обычную чинность, чтобы убедить молодого господина вернуться домой, тронула его, и он только что осознал, что на самом деле, увлечённый своими страстями, забыл и об отце, и о доме, и вообще — обо всём, что не касалось его отношений с ясноглазым счастьем. Но этот мир не останавливал своё движение, чтобы дать ему найти то, что он искал. И, конечно, у него были обязательства перед этим миром. Так что, скрипнув зубами, он стремительно поднялся и кивнул Юну: — Жди меня во дворе, я сейчас. Пак, — обратился он к скромно что-то там протирающему у стойки и явно греющему уши хозяину, — расчёт за комнату и Вихря надо... — Я на карете, господин герцог, — поспешно окликнул его Юн. — Его Светлость прислали за Вами алую... Чан тяжело вздохнул. В душе болезненно царапнуло: отец явно страстно желал его видеть, раз приказал ради него заложить свою любимую карету, обитую внутри алым бархатом. Чёрт... А он ведь на самом деле даже ни разу и не подумал о том, чтобы дать ему знать, что жив и здоров...

***

Отец сначала порывисто обнял его, прижал к тяжко вздымающей груди, а потом зарядил великолепную звучную пощёчину. Голова у Чана мотнулась, и слегка расплёснутым сознанием он отметил, что порох в пороховницах у старика есть. — Мерзавец! — дрожащим голосом выговорил отец. — Где ты был?! Я не хотел тебя отпускать, я был уверен, что ничего хорошего не получится, и что же?! Я был прав! Чан потёр растекающееся по щеке горячее пятно и опустил глаза. — Простите отец, — тихо сказал он. — Простите, я... Я очень благодарен Вам, что отпустили меня, я... Эта поездка стала для меня самой важной, наверно, в жизни. — О, ну, так речь точно идёт об омеге! — раздался от двери звонкий приятный голос брата Сухо, и Чан встрепенулся ему навстречу: при брате отец не станет его ругать или бить! А когда вслед за Сухо вошёл и Сехун в своей великолепной гвардейской форме, явно прямо с учений, Чан и вовсе позволил себе несмело улыбнуться. Сухо же снова заговорил: — Доставай кошель, Хун, ты проиграл! — Пусть сам скажет, — насупился Сехун. — А то ты его знаешь. Может, в церкви какой задержался за книгами или в монастыре. — В омежьем, — поиграл бровями Сухо, подходя к Чану и заключая его в крепкие объятия. Был он росту невысокого, Чану по глаза, но ловким, сильным и очень хитрым, а ещё и красивым до ужаса — все омеги до замужества были его. — Бесстыдник! — прикрикнул на Сухо отец. — Закрой рот и выкажи брату порицание за то, что он нам всем тут устроил! В голосе отца не было ни шутки, ни снисхождения, так что Чан невольно прижался к обнимающему его Сухо, словно прося его защиты, и старший покровительственно похлопал его по плечу, а потом подтолкнул в сторону всё ещё нахмуренного Сехуна, который, впрочем, тоже раскрыл ему свои объятия, сжал крепко, а потом оттолкнул: тёплых и долгих излияний, как и Чан, Сехун не любил. — Право, отец, — между тем, снимая плащ и располагаясь в кресле, говорил Сухо, — дело молодое, Вы должны понять. — Какое ещё молодое дело? — недовольно прикрикнул старик. — Он жених! И тут они все трое странно переглянулись, на лице Сехуна появилось слегка отстранённое выражение, которое у него выдавало досаду, а отец и Сухо тут же отвели взгляд от пытливо на них глядящего Чана. — Жених, — пробубнил Сехун, — ага, как же. Это надо ещё уговорить. — В каком это смысле?! — тут же возмутился отец. — И жених! Дело обсуждённое! Пусть не того, о ком было договорено, но между прочим вчера на балу в Первом дворце Его высочества герцог Мони откровенно намекнул мне о том, что родство с нами будет очень желательно для его среднего сына, омеги Чаёна! — Подождите, что? — Чан насторожился и тревожно нахмурился. Что за... — Как это — Мони? Вы же сказали, что моего жениха зовут Хван Хёнджин! Отец досадливо поморщился. — Забудь, — повёл он суетливо плечом, — забудь и всё. Этот щенок... Он недостоин тебя! Он... — Разве же он? — приподнял бровь Сухо. — Отец, я же рассказал Вам то, что выяснил, разве нет? Он-то как раз... — Ну, какая уже разница? — сердито оборвал его старик. — Хватит о нём. Был — и забыли! Всё. Главное, что теперь жених у тебя... — Нет, нет, нет! — теряясь от странного ощущения надвигающейся беды, перебил его Чан. — Отец! Мой жених — граф Хван Хёнджин! Вы же сказали... Вы обещали мне! Все трое его собеседников уставились на него с изумлением, а он, растерянный, испуганный, теряющий опору под ногами, тяжело опёрся на подоконник. — Чан?.. — Сухо прищурился. — Что с тобой? Что тебе за дело? Ты разве... Разве ты знаешь его? — Почему он мне больше не жених? — сквозь зубы, едва держась, чтобы не завыть от разбирающего его отчаяния, спросил Чан. — Граф Хван передумал? — Граф Хван, как оказалось, в своей семье не хозяин! — со внезапной злобой ответил отец. — Его супруг, этот жадный и глупый омега, видите ли, пожелал, чтобы ты взял в мужья одного из его родных сыновей, этого тупого недомерка! И чтобы альфа Хван ничего не смог сделать поперёк, быстренько состряпал помолвку пасынка с соседом, бароном Ву. — Как это? — Что-то с хрустальным, болезненно громким звоном разбилось в душе Чана, он ещё не верил, он ещё не понимал, он... то есть... в смысле... — А вот так, — подхватил Сухо, — это они скрыть хотят, выставляют всё так, будто Хёнджин чуть ли не сам бежал к этому барону из сильных и весьма пошлых побуждений. А тебе, всему такому чистому и холодному, они хотят отдать невинного и прекрасного своего родного сыночка. — Уродливого, как сгнивший кочан, — бухнул Сехун из своего угла, в котором примостился на своей любимой мягкой софе. Чан перевёл на него взгляд и попытался осознать то, что услышал. — То есть... — Сухость в горле не дала ему говорить, он глухо кашлянул, и тут же Сехун поднялся, налил ему вина из графина на столе и подал. Чан сделал несколько глотков, но отличное фьёри показалось ему отменной кислятиной, он поморщился и отставил бокал. — То есть Хёнджин обручён? — Нет, — покачал головой Сухо. — Паренёк оказался бойкий и дерзкий, так что просто исчез из родительского дома посреди ночи, когда узнал за кого его выдают. — Я бы тоже сбежал, — снова отозвался Сехун. — От такого-то женишка. — Ну, ну, братец, к чему эта скромность, бегать не в твоём характере, ты бы его просто убил,— поиграл бровями Сухо. Чан никак не мог прийти в себя. В голове у него была каша из обрывков слов отца, Сухо, а ещё — тех, других, произносимых голосом Хёнджина. Невольно он вспоминал выражение лица омеги, когда тот говорил о своём... о своём женихе! То есть всё это время, пока они были вместе, Хёнджин называл своим женихом не его, не Чана, а — какого-то там барона?! — Что... что это за... барон? — негромко, хрипло спросил он. — О, это премерзкая персона! — откровенно усмехаясь, ответил Сухо. — Развратник первостатейный! Половина его деревни — а он-таки богат — им перетрахана, и заметь — не только что омеги! Право первой ночи там самый главный закон, так что он своими отпрысками наводнил всю округу. И вовсе не полюбовно сделанными, как ты понимаешь! — Хватит! — брезгливо поморщившись, сказал отец. — Ты его смущаешь! — Нет, — мотнул Чан головой, чувствуя просто жизненную необходимость дослушать всё до конца. — Он... Этот барон Ву, он жил за границей? — О, да, — насмешливо улыбнулся Сухо, — и не раз. Его родня всё пытается его приструнить, так как он не только ведь пьёт и насильничает, он до смерти забивает тех, кто смеет ему дерзить и отказывать. Его выслали из Бьёзе и Малафорни из-за распутного поведения, так что он вынужден был вернуться и снова обосновался у себя в имении. А там развернулся во всю ширь. И бедный его папа с дядьями уже не знал, что с ним делать. Денег им оставили много, но семья из-за беспутного сынка никем и нигде не принимается. Вот и решили они охомутать этого мерзавца, чтобы хотя бы именем чьим-то прикрыться да положением замужнего. И вот ведь везучий сукин сын! Такой красивый мальчик, как говорят, ему достанется. Если, конечно, его найдут... Хёнджина... Чан больше не мог слышать этого. — Нет! — прорычал он. — Ни за что! Нет! Опустив голову, он старался продышаться от паники, ненависти и животного желания вцепиться зубами в чьё-то горло. Совершенно ему непонятного и страшного в своей откровенности. — Чан? — Голос отца был встревоженным. — Что ещё за фокусы? Ты же сам говорил, что не желаешь замуж за отпрыска Хвана? А теперь, уж конечно, эта дорога не для тебя. Я не позволю, чтобы какой-то бастард, погуляв непонятно где столько времени, непонятно с кем его проведя, под кем побывав... — Отец! — выдохнул хрипло Чан, резко поднимая глаза, так как не в силах был больше слушать это. — Отец, прошу! Не говори так о нём. Если я и выйду замуж вообще, то только за него! Все трое уставились на него, почти одинаково вытаращив глаза, и Чан болезненно хмыкнул, отмечая про себя невольно, как они похожи в такие вот моменты, сразу видно: кровь, родня. А потом вдруг лицо Сухо исказила насмешливая гримаса, и он, повернувшись к тут же снова набычившемуся Сехуну, протянул: — А я говори-и-ил! Всё-таки это был он! Ужин в "Трёх бочонках" за твой счёт! — Ещё неизвестно! — огрызнулся Сехун. — И в любом случае... — Он опасливо покосился на нахмурившегося и переводящего взгляд с одного на другого отца и закончил едва слышно: — ...не сейчас. — Хватит дурить! — взвился отец, вскочил со своего кресла, быстро подошёл к Чану, схватил его за плечи и встряхнул. — В глаза мне смотри! В глаза! Чан сфокусировал на нём мутный взгляд, ему было не до криков старика, он мучительно искал в голове варианты дальнейших своих действий, которые не приведут его к смертной тоске одиночества. Но отец не отступал. — Ты что же, сукин ты сын, его похитил, что ли? Чан! В глаза смотри мне! Ты что, ты.. — Нет, да нет же! — Чан мучительно сглотнул. — Отец! Послушайте меня! Хоть раз в жизни услышьте меня сейчас! Я на грани, я... мне надо уехать, прямо сейчас. Я должен... Прошу Вас, отпустите меня, я ведь... — Нет! — крикнул ему в лицо старик. — И не думай даже! Не позволю! Завтра мы едем в дом твоего настоящего жениха, его зовут Ли Ёнбок, он чист, невинен, как ангел, и столь же прекрасен! И когда узнал, что я сговорил тебя за этого Хвана, он открылся своим родителям, что давно любит тебя! Понимаешь, идиот! Он тебя любит! — Мне не нужен тот ангел, — выговорил Чан, продираясь сквозь болезненный песок в горле от отчаяния, — мне нужен мой... мой собственный, тот, кого люблю я! Поражённый, отец выпустил его плечи и отступил на шаг. И братья тоже застыли. Воспользовавшись этим их ступором, Чан снова заговорил — горячо, стараясь быть убедительным: — Я не игрушка, отец, не кукла без души, без сердца! Пусть я не так страстен, как вы, пусть не могу выказать свои чувства иначе, как словами, но это не значит, что у меня этих чувств нет! Я сделаю своим того, кого люблю, и лишь с ним встану под венец! А если нет, если не суждено — останусь один, понимаешь? Мне никто и никогда не будет больше нужен! Может, я не так силён и яростен в своих убеждениях, как вы, альфы, но я даю Вам слово: так и будет! Потому что ни один омега, каким бы он ни был красивым, добрым и милым, не сможет быть счастлив рядом с тем, кто будет думать и мечтать о другом! А я не хочу, слышишь? Не хочу делать несчастным этого твоего... который... Ли Ёнбок. Он остановился, прямо посмотрел в лицо отцу — и растерянно отступил: в глазах старого герцога были слёзы. — Мальчик мой... — дрожащим голосом сказал он. — Ты... Ты настоящий альфа... Я не могу согласиться с тобой, думаю, что всё это твоя юность и горячность, но сейчас... Сейчас я увидел в тебе то, что никогда и не мечтал увидеть, — сильного человека, способного отстоять себя... Чани... — Он быстро отвернулся, явно смущаясь своего порыва, а трое сыновей смотрели на него широко раскрытыми глазами и пытались понять, что сейчас услышали. — Отец, умоляю... — Чан болезненно стиснул пальцы в кулаки. — Мне надо... — Иди, — коротко и повелительно ответил старик. — Иди, ищи. Найдёшь, сможешь отстоять — пусть будет твоим. Граф Хван готов вылизывать следы от моих ног, лишь бы я не злился на то, что натворил его сучий супружник. И если я верну ему милость, он будет счастлив. — Мы тебя проводим, — подскочил внезапно Сухо и значительно посмотрел на Сехуна, а тот, недовольно крякнув, нехотя поднялся вслед за братом. — Ах, кстати, — вдруг окликнул их отец, когда Чан уже был у двери. — Сегодня утром принесли письмо тебе, Чани. Оно в твоей комнате. — Кто принёс? — с внезапно затрепетавшим сердцем спросил Чан. Отец пожал плечами. — Откуда мне знать? Мне доложили, я велел отнести к тебе. Что за посланник, не сказали. Но думаю, это от Ёнбока. Он... — Отец мрачно взглянул на опустившего голову в разочаровании Чана. — Он очень решительный и милый омежка. Зря ты... так. — От Ёнбока... — горько прошептал Чан. — Что же... И он вышел вслед за братьями. — Чан, а теперь послушай меня, не горячись! — спокойно сказал Сухо, нагоняя Чана в коридоре и останавливая его ладонью. — Не в ночь же ты поедешь? Ну, не дури. На дворе ни света, не видно ничего. И ты устал, и конь твой не выдержит нового пути, разве нет? — Не могу, — тихо ответил Чан, у которого ныло сердце и внутри крутилось что-то жёсткое: то ли страх, то ли обида — на самого себя, глупца распоследнего. Но он пока запрещал себе думать обо всём, что узнал, и обо всём, что, получается, натворил. Он хотел немедленно мчаться обратно в Бренцы, а потом в имение Хванов, чтобы самому всё выяснить и понять, куда может деться Хёнджин. И — да — дорога была неблизкой, однако Чан понимал, что заснуть здесь, осознавая, что он ничего не делает, чтобы найти своего омегу, он не сможет. — Ты должен поесть и отдохнуть, — решительно сказал ему Сехун, подходя и так же кладя руку ему на плечо. — Ты же понимаешь, что мы разумное говорим. Поешь, а потом вымойся, мы придём позже. Нам есть, о чём тебя спросить. — Я не настроен говорить, — буркнул Чан и поёжился под тут же захолодевшим взглядом Сухо. О, да. Сухо умел "смотреть". Из всех альф семьи Бан Сухо был, пожалуй, самым сильным. — Ну... ладно, ладно, — тяжело вздохнул Чан. — Вы правы. Уеду завтра рано утром. — Я прикажу принести тебе чего-нибудь, — с неожиданной готовностью сказал Сехун, а Сухо, тут же улыбнувшись, кинул на него лукавый взгляд. — Даже не думай спрашивать без меня, — сказал он. Чан утомлённо прикрыл на мгновение глаза. Они всегда понимали друг друга с полуслова — его братья-альфы. И он никогда не лез в их тандем. И если они решили что-то у него выпытать — он обречён. Пусть. Он должен поесть, вымыться, сменить бельё. Вряд ли Хёнджин, куда бы он ни направлялся, едет ночью. А значит... Завтра утром на самом деле будет разумнее начать поход за собственным счастьем.

***

— Принесите мне таз с водой и всё для бритья, — кинул он слуге, что встретил его у его покоев. — И приготовь купальню. В его комнате было всё, как и всегда. Впрочем, не так уж долго он и отсутствовал. Все вещи были на местах, и лишь странным светлым недоразумением на тёмной столешнице письменного стола выглядела бумага, свёрнутая в три раза. "Письмо Ли Ёнбока", — подумал Чан и зло дёрнул плечом. Он подошёл к постели и стал медленно раздеваться. "Ли Ёнбок... Имя красивое, — думал он. — Но наверняка глуп, упрям и любит внимание. Как и все они. Все, кроме... — Он судорожно вздохнул и приложил руку к груди. — Ну же, хватит, слышишь? Я найду его, найду! Не так больно, пожалуйста". Но сердце продолжало выстукивать тоскливо, плача и терзая его. Ему надо было отвлечься, и он попробовал представить себе лицо этого отпрыска королевской фамилии, Ли Ёнбока. Герцоги Ли были третьими в родовом древе нынешних королей претендентами на трон. О, замужество с их омегой было бы великой честью для Банов, и уж конечно, послужило бы большей выгоде, чем какие-то там деньги. Всё-таки отец знал толк в делах. Если за этим Ёнбоком дадут достойное приданое, те земли при Кородце можно будет просто выкупить. Они наверняка заложены, как и много чего у кого. "Ни за что, — думал Чан, с наслаждением стаскивая сапоги, — ни за что. Не нужен мне никакой капризный и надменный мальчишка, которому взбожилось поиграться с бетой! Наверняка друзья понарассказывали ему всякого, заманили экзотикой, вот он и взбрыкнул. А сам — что из себя приставляет? Изнеженный, избалованный папенькин сынок..." Внезапно его что-то царапнуло внутри. Он замер с сапогом в руке. Изнеженный... герцог Ли... "Никогда герцог Ли не станет писать на такой бумаге... Никогда!" — сверкнуло в голове. Он вскочил и кинулся к столу, схватил дрожащими руками письмо и стиснул его. Эта бумага... Серая, плотная. Именно в такую заворачивали в харчевне при постоялом дворе Пака сладкие гостинцы постояльцам в дорогу... Чан торопливо развернул письмо и впился в ровные, написанные старательным, почти детским почерком строки. "Ваша Светлость! Меня зовут Хван Хёнджин, и я — Ваш бывший жених. Бывший, потому что, как Вы наверняка знаете, мой отчим согласил меня, помимо воли отца, с другим альфой. Прошу Вас считать это письмо окончательным свидетельством нашего разрыва и умоляю Вас не держать на меня зла. Я не отказывался от Вас перед отцом, я принял его волю с достойным нас обоих смирением. Однако сложилось так, как сложилось. Не буду лгать, я не смирился со своей судьбой, я решил ехать к Вам и умолять вернуть мне Вашу благосклонность, хотел объясниться с Вами и просить хотя бы защиты Вашего дома от жестокого произвола моего отчима, который желал отдать меня за человека низкого, недостойного. Я хотел сказать, что готов быть Вашим супругом на любых Ваших условиях. Но по пути в благословенную нашу Столицу со мной слишком много всего произошло, и теперь я не смогу принести Вам ни один из трёх главных даров, которые должны быть у каждого омеги, что хочет выйти замуж достойно. Я нижайше прошу Вас не держать на меня зла, не беспокоиться о моей судьбе и чувствовать себя полностью свободным от всех обязательств, если вдруг таковые Вы давали своему батюшке. Я же буду молиться за Вас усердно, просить бога послать Вам счастья и благополучия. Простите вашего покорного слугу Хван Хёнджина". Письмо, задрожав, выпало из пальцев Чана, и он схватился ладонями за лицо. Идиот... Идиот! "Хёнджини, мальчик... — металось у него в голове. — Ты шёл за помощью к тому, кого хотел наивно назвать своим женихом, а он оказался похотливым наглецом, поймал тебя, воспользовался твоей слабостью, соблазнил тебя, развратил на захудалом постоялом дворе, недостойный, мерзкий, ничуть не лучший, чем тот поганый альфач, которому тебя собрались отдать! Если бы я остался дома, послушал бы отца, так узнал бы тебя иначе! Стал бы тебе защитником, опорой, оградил бы моего невинного ангела от всех бед и несчастий этого жестокого мира! А теперь вот стал... — Чан стиснул волосы на висках. — А стал для тебя самым большим соблазном и самой большой жестокостью этого мира! Джини, милый, славный, добрый и такой правильный мой Джини! Ты думаешь, что был под альфой, у которого есть жених, и теперь не достоин счастья! Что не можешь ко мне и за простой защитой обратиться! Ты считаешь, что... изменил мне? Или как?.. Что? Что было между нами, по-твоему?" Чан снова схватил листок и жадно стал шарить взглядом по нему. Где?.. Вот оно: "По пути к Вам со мной слишком много всего произошло, и теперь я не смогу принести Вам ни один из трёх главных даров, которые должны быть у каждого омеги, что хочет выйти замуж достойно..." Он прикрыл глаза и сжал губы. Три дара... Три дара... Откуда это ему знакомо? Где это было? О, чёрт, чёрт, чёрт! Чан точно знал, что слышал о каких-то там трёх дарах, но что это за дары... В это время в комнату постучали и зашёл слуга. — Купальня готова, господин. — Он прошёл к столу и поставил на него поднос с мясом, сыром и хлебом. — Ваш ужин, господин. Чан не слышал его, он пристально смотрел в окно, пытаясь вспомнить... Три дара... Три дара... — Мясо стынет, вода в купальне стынет — а ты рассматриваешь тьму за окном, Чани, — услышал он весёлый голос за спиной и тут же резко повернулся. — Сухо! — Брат тут же перестал улыбаться и приподнял брови. Чан сверлил взглядом его красивое удивлённое лицо и сомневался... Впрочем, иначе он просто умрёт, если не вспомнит. — Скажи, Сухо, что за три дара приносит омега альфе, если хочет... — Выйти замуж достойно? — весело подхватил Сухо и на яростный кивок Чана блаженно улыбнулся. — О, мой драгоценный бунтарь-супруг тоже любит эти стихи Мияги. — Мияга! — вскрикнул Чан. — Точно! Сухо усмехнулся и покачал головой. — А как же. Песня на венчание нашего короля. Весьма вольная, за ним гвардейцы гонялись после этого полгода, пока не поймали и не выпороли прилюдно. — Почему? — удивился Чан. — А потому, что этот стервец написал, что дражайший жених Его Величества... — Сухо сделал дурашливо огромные глаза: — ...не может принести ему третий дар из необходимых. Первый — сердце, способное полюбить, второй — душу, способную быть верной, а третье — невинность, которую отдают любимому человеку. Чан закрыл глаза и запрокинул голову, стискивая пальцами бумагу. Ни одного из даров у Хёнджина не осталось... Ни одного... Сердце... душа... Невинность, которую отдают любимому... Где же они, Хёнджини? Где? Кому ты их отдал? Глупцу, который не утерпел, не устоял перед соблазном, жестокому альфе, который, имея где-то там жениха, пленил твоё сердце, влез тебе в душу, желая обосноваться там зачем-то, и затянул тебя в свою постель, лишив невинности? Что теперь в этом сердце? В этой душе? Какие же чувства заставили тебя под покровом ночи сбежать от этого жестокого альфы, оставить его судьбе и не мешать его... счастью? Почему? Почему не увидел любви в глазах? Почему не услышал в словах искренности? Почему ты, такой зрячий и честный, оказался так слеп? Почему?! И Чан, не в силах справиться с собственной болью, глухо и страшно застонал.