Would you be my friend?

      Лена презирала себя сильнее, чем когда-либо в своей жизни. Проклинала уготовленную ей судьбу, обвиняя все высшие силы за такое количество напастей, грудой камней лежавших у нее на пути. Как будто она была виновата во всех смертных грехах, как будто она была самым ужасным человеком на планете. Сердце было тяжелым, на душе — болезненно неспокойно. После случившегося девушка избегала Кеаллаха, как злобное приведение на старой мельнице. Старалась не попадаться ему на глаза, не поднимала на него взора и чувствовала себя хуже некуда. В чем был виноват этот мужчина? Он имел свои нужды, свои желания, которые, так уж вышло, шли в разрез с чувствами Лены. Она могла даровать ему дружбу, заботу, верность как хорошему человеку, но не сердечную привязанность и любовь, которую испытывала к Геральту и которую не могла предать. Уже почти год, если не больше, она находилась в услужении вар Гессо, но если поначалу нильфгаардец проявлял лишь некую отеческую опеку по отношению к девушке, то теперь его намерения были весьма ясными. Более невозможно было игнорировать ни знаки внимания, ни взгляды, ни касания. Слова, некогда брошенные Геральтом еще в Вергене, стали пророческими. В жизни Лены появился мужчина, готовый взять ее под опеку, окружить любовью и уютом, ожидая взамен то, что травница не могла растрачивать направо и налево. Находясь в услужении, тем более, будучи обязанной за многие вещи, девушка не имела права четко и ясно выразить свою позицию, предпочитая прятаться, как мышь в подвале. Куда она пойдет, если хозяин виллы отошлет ее прочь? Что будет делать, если единственный заступник откажется оставаться в роли доброго попечителя, довольствуясь тем малым, что могла предложить ему Лена? А что, собственно, она могла ему предложить? В сущности — жалкие крохи, объедки со стола. Он был достоин глубины чувств и искренности во всем, в сто время как девушка была способна по отношению к нему на мелкие крупицы истинного чувства, как будто торговала слабой копией грандиозного оригинала. Его прикосновения не были противны. Жаждущее ласки тело почти отреагировала на его поцелуй, в то время как сердце и разум отталкивали, прогоняли прочь со свирепой жестокостью. Разговоры с Кеаллахом стали некой привычкой, — одиночество на вилле не красило досуг, как и атмосфера откровенной недоброжелательности других слуг по отношению к Лене, — а потому она скучала по их беседам и его компании. Отчего-то хотелось, чтобы этого неприятного момента не случилось вовсе. Чтобы он вновь пригласил ее в библиотеку, где девушка чувствовала себя в безопасности и комфорте; чтобы вновь посмотрел на нее с отцовской сердечностью; чтобы утешил и вселил надежду на будущее. Почему все произошло именно так? Почему нильфгаардец решил, будто Лена достойна его любви? Это пугало, заставляло корить себя за то, в чем несчастная по факту не была виновата. Разве ее ошибка — полюбить всем сердцем другого? Разве она хотела попадать в этот мир? Разве не имела она права строить свои планы на собственную жизнь? Она видела Кеаллаха лишь мельком. Старый военный, безумно любивший лошадей, часто наведывался в конюшню, но теперь делал это тогда, когда Лены не было поблизости. Вероятно, он тоже ее избегал. И это заставляло испытывать жгучее чувство вины. Мужчина гладил животных с несвойственной людям его профессии нежностью, будто находил в том свое успокоение. Его взор был печален, а на губах более не появлялось ни намека на улыбку. Прятаться от хозяина виллы удавалось несколько недель, а потом к нему приехал какой-то знакомый, и Лена должна была накрыть стол на двоих в саду. Кеаллах сидел на скамеечке возле небольшого фонтана, рассеянно глядя на строчки какой-то книги в его руках. Девушка узнала эту книгу. Та самая, которая ей понравилась, и она предложила читать мужчине именно это произведение каждый вечер. Руки, державшие поднос задрожали. Хотелось убежать, спрятать лицо под сотней покрывал, лишь бы только не встречаться взглядом с этим человеком, который уже дважды перевернул весь ее мир с ног на голову. Но он, как назло, поднял на нее глаза, глядя как-то отстраненно, будто не сразу узнал стоявшую возле стола работницу. Быстро предав взору и лицу полное безразличие, нильфгаардец сухо попросил принести вина, после чего вновь вернулся к чтению книги. Лена, закусив щеку, молча кивнула. Жалость и желание вернуть все как было били через край. Мужчины разговаривали долго. Девушка хотела было подслушать чужую беседу, но Клара следила за ней неотрывно, точно соколица при виде мыши. Однако Лена кое-что да успела углядеть — сама управительница виллы очень даже была не против погреть уши и, судя по ее выражению лица, услышанное ей не слишком понравилось. Также знахарка поняла, что Клара неравнодушна к вар Гессо и это являлось причиной ее лютой неприязни по отношению к Лене. Как будто та была виновата хоть в чем-то. Как будто сердцу можно было приказать. Но судьба так распорядилась, что все же Кеаллах столкнулся с Леной, и эта встреча лоб в лоб была для обоих тяжелой. Девушка мыла любимого коня нильфгаардца, а тот как раз собирался на прогулку. Отдав краткий приказ слуге седлать другого скакуна, мужчина хотел было пройти мимо травницы, но та преградила ему дорогу. — Тебе мало места в этой конюшне, что ты бросаешься мне под ноги? — Господин, я так не могу. Мне надо с Вами поговорить. Кеаллах молчал. Властным жестом отослав слугу прочь, выжидательно уставился на Лену, возвышаясь над ней как исполин над карликом. — Вы сказали, что не потерпите лжи. Поэтому я хочу быть откровенной. Дело не в том, что Вы мне неприятны. Я не вижу в Вас врага или же какого-то недостойного мужчину. Да любая женщина на моем месте уже бы кинулась к Вам на шею! И может я бы тоже кинулась, повстречай я Вас раньше. Но я люблю другого. Я не могу предать свои чувства к нему. Я обидела Вас и это приносит мне горе. Я не знаю, что к Вам испытываю, но не могу вот так ходить перед Вами не объяснившись. Если бы только можно было как-то все уладить… — Уладить? — Вскинув бровь, насмешливо произнес вар Гессо. — Девочка, что же ты собираешься уладить? То, что ты мне сказала, я уже знаю. Из твоих же уст слышал про чувства к тому, кто оставил тебя одну в городе, уехал по своим делам, не отправив за столько времени ни единой весточки, и, возможно, уже забыл, как ты выглядишь. Только что ты предлагаешь делать мне? Разве я говорил о том, что собираюсь взять тебя силой? Разве я когда-либо покушался на твою честь? Кеаллах пророкотал свою речь, точно собирающийся пойти в атаку лев, и Лена невольно сжалась под его взглядом, не зная, что ответить. Слова про Геральта больно били в самое сердце. И нельзя было сказать, что хотя бы что-то, произнесенное нильфгаардцем, было полной неправдой. — Ты собираешься прожить в тоске по своему ведьмаку, и я уважаю твой выбор. Пока он вновь обрел свою приемную дочь и сошелся с чародейкой, которая вместе с ним воспитывала эту самую девочку, ты предпочитаешь жить воспоминаниями. Твое право. Лена стояла как громом пораженная. Беспомощно глядя на хозяина виллы, она непонимающе нахмурила брови, будто так до конца не вразумела, о чем тот толкует. — Приемную дочь? У него есть дочь? — Ах, он не сказал тебе этого? Какая досада. И про Йеннефер из Венгерберга тоже, вероятно, не сообщил. В глазах мужчины мелькнуло торжество. Он старался говорить так, будто его совершенно не волновали брошенные им факты, тем не менее, на деле все его существо буквально светилось, глядя на поникшую травницу перед ним. — Он не мог меня предать. Он не забыл меня! — Конечно нет. И не ищет он тебя по причине того, что просто занят другими, более важными делами. Никакого предательства. Довольный результатом, Кеаллах отошел от Лены и собирался уже было вскочить на коня, но решил все же довести эффект до необходимой кондиции. — На моем письменном столе лежат бумаги. Ты уже умеешь бегло читать на диалекте, а потому вполне вразумеешь, что мои люди нашли на твоего Белого Волка. Там же есть маленький сборник баллад некого менестреля Лютика, где воспеваются великие чувства этого ведьмака к черноволосой чародейке по имени Йеннефер. Рекомендую к прочтению. И, более не глядя на девушку, он пришпорил скакуна, прекрасно зная, что будет делать Лена в его отсутствие.

***

«… Также известный как Мясник из Блавикена. На момент погрома в городе Ривия обитало 1200 жителей, из которых 253 были нелюдями. Ведьмак по прозвищу Белый Волк участвовал в погроме на стороне нелюдей и…» Лена переворачивает страницу. Судорожно сглатывает, пытаясь вникнуть в каждое слово. «… считался погибшим. До описываемых событий сожительствовал с чародейкой по имени Йеннефер в ее доме в Венгерберге…» Корить мужчину за то, что у него были отношения до тебя — ребячество и дурость. Если, разумеется, эти самые отношения уже в прошлом. Значительная часть текста касалась приемной дочери Геральта — Цирилле. Ее наставницей в вопросах магии, — а по словам разведчиков еще и названной матерью, — являлась никто иная, как вышеупомянутая Йеннефер. «… в беседе с комендантом гарнизона интересовался местонахождением чародейки, которая служила на благо нашему государству… имел аудиенцию с Императором…» Геральт был в Нильфгаарде. Он был совсем рядом и… Судьба не свела их вместе. Возможно, окажись Лена ближе к столице, у нее был бы шанс. Шанс вновь увидеть его, услышать то, что было так важно. Что он любит ее, только ее, скоро завершит свои дела и они снова будут вместе… «… в Новиграде был замечен в сговоре с чародейкой Трисс Меригольд, которая была обвинена…» Лена помнила эту чародейку. Помнила, что ее с ведьмаком связывало нечто большее, чем просто дружба. Это вызывало горькую ухмылку у девушки — видимо, Геральт встретил всех своих знакомых женского пола во время своих странствий. Подавив глупую ревность, травница продолжила чтение. В тексте также фигурировало одно место, которое было знакомо Лене. «Шалфей и Розмарин». То самое место, о котором ей говорил Золтан. На момент отъезда краснолюда из Вергена, в городе уже ходили толки о нападении Нильфгаарда. Так неужели Хивай ничего не сказал Геральту касательно подобной опасности? А если сказал, то… «У него были важные дела. Он не мог вернуться. И вряд ли успел бы вовремя», — говорит сама себе Лена, откладывая доклад в сторону. Только вот послевкусие осталось гадкое. Она просидела над этими документами почти до поздней ночи. Читала, плакала, грызла себя дурными мыслями. Почему Клара все еще не спохватилась и не выволокла ее трудиться казалось безумно неважным. Все как-то смешалось, плыло в сознании; когда слезы казалось уже закончились, Лена просто впала в ступор. Наверное, она так просидела бы до утра, если бы ей на плечо не легла чья-то рука. — Я не должен был тебя расстраивать. Кеаллах. Лена сидела отрешенная, глядя куда-то в пустоту, вела абсолютно бессмысленный диалог сама с собой, словно это должно было как-то вывести ее на нужную тропу, разрешив все проблемы и ответив на необходимые вопросы. Геральт вернулся в Верген из Лок Муинне вернув себе большую часть воспоминаний. Так он сказал ей сам, так говорили его друзья, пытавшиеся помочь ведьмаку восстановить окончательно события прошлого в нужном порядке. Лена не знала ни о Йеннефер, ни о Цири, потому что за нее решили — так будет лучше. Он потом ей расскажет все, что она захочет. Когда все проблемы разрешатся, когда настанет тот самый момент. Словно она не смогла бы понять, ляпнула бы что-нибудь лишнее и глупое. В итоге, девушка и так все узнала, только не от того, кого хотела. Эту информацию ей поведал со своей точки зрения мужчина, который имел весьма определенные планы на девушку, а потому в отчете, — который травница едва ли не со словарем тщательно изучала, — не упоминалось о том, что ведьмак посылал письма, перехваченные по пути имперскими гонцами; там не говорилось, что тот искал любую возможность узнать о Лене хотя бы что-то, пытался найти человека, способного добыть для него любую информацию о травнице. Собственно, разведка такими вещами и не интересовалась. — Тебе нужно отдохнуть… — Они повстречались на его пути раньше, чем я. — Тихо говорит Лена, наконец вырвавшись из состояния полной прострации. — Так же как и он сам вошел в мою жизнь еще до Вас. Это невозможно ставить в укор. Но это неприятно. Чувствовать себя обманутым — неприятно. В Лене говорила обида. Уколы ревности, приправленные жизненными горестями. Она через столько прошла, столько вынесла… От очередных издевательств или изнасилований ее спасло лишь то, что она попала в руки к Кеаллаху. А Геральт в это время искал тех, кто были также ему важны и нужны, кто был едва ли не частью его личности. Разве за это можно ругать? Разве это можно осудить? Стоящий за спиной девушки нильфгаардец прекрасно понимал, что в данном случае правда у каждого своя. Лена имеет свои доводы для обиды, а у ведьмака — для оправдания. Однако не в его интересах было соединять два берега мостами. Он присел рядом с девушкой, взяв ее руки в свои, и участливо заглянул в глаза. — Он держит тебя на вторых ролях, глупенькая девочка. Неужели ты этого не видишь? Как не можешь понять, что если бы он хотел, то возвратился к тебе. Будь благоразумна, — неужели ты действительно думаешь, что он не знал об угрозе, грозящей Вергену? Лена молча опустила взгляд. Упрямо поджала губы, а будь ее воля еще и зажала бы уши. — Поиски приемной дочери для него важнее тебя. И если это еще можно понять, то как объяснить наличие с ним рядом другой женщины? — Ваши разведчики видели их вместе только несколько раз. — Глухо отозвалась девушка, освободив руки и сцепила их в замок на коленях. — Это еще не говорит о том, что… Она запнулась. Шумно сглотнула вязкую слюну и стиснула пальцы еще сильнее. — Доверие — основа любых отношений. — В тон травнице произносит Кеаллах, неотрывно следя за каждым жестом Лены. — Но это не должно граничить с иллюзиями. Ступай к себе, отдохни. Я дам распоряжение не трогать тебя завтра до обеда. Травница рассеянно кивнула. Сама не помня как, поднялась и неровной походкой направилась к себе. Червь грыз сердце, пожирал разум, но Лена боролась с ним, как могла. С трудом заставив себя уснуть, девушка оказалась в бреду видений, не сулящих ничего хорошего, где воспаленный переживаниями разум рисовал ей любмого мужчину в объятиях другой женщины и ее саму — отвергнутую и всеми брошенную.

***

— Это другой звук, понимаешь ты или нет? Сосредоточься и перестань издеваться надо мной! В тот день Ангус перепробовал абсолютно все возможные способы хотя бы как-то встряхнуть Лену: делал ей комплименты, грозился выпороть, порывался дать затрещину увесистым свитком. Бесполезно. Вялая, какая-то безразличная ко всему девушка казалось потеряла остатки интереса к учебе, ковыряясь в строчках, как дети в каше. В определенный момент Ангус уже хотел было выгнать ее с занятия, как вдруг она задает ему весьма неожиданный вопрос. — Расскажите о Кеаллах. Какой он? — Зачем тебе это знать? — Просто. Это важно. На деле, Ангус прекрасно понимал, по какой причине Лена интересуется своим хозяином, тем не менее, не собирался выдавать все секреты того, кому в свое время был обязан жизнью. Сдвинув очки на кончик носа и сурово глядя на нерадивую ученицу, мужчина ответил кратко и четко, будто сам был военным. — Господин вар Гессо оказал великую услугу мне и моей семье, хотя не был обязан. Некоторым слугам, которых ты здесь видишь, он также когда-то дал шанс на лучшую жизнь, — недовольство промелькнуло на лице Ангуса и он откашлялся. — По их наглым физиономиям, конечно, не скажешь, будто они благодарны, а стоило бы. Вот и решай, какой он человек. — Хороший. Я знаю. — Он ценит верность и искренность. Господин вар Гессо один из самых достойных людей, которых я знаю. А теперь, будь добра, вернись к чтению. Мы должны закончить этот абзац. То, что Кеаллах человек благородный и сердечный, Лена понимала и сама, только легче от этого не становилось. Если бы хозяин виллы оказался очередным ублюдком, решившим воспользоваться ее положением, было бы куда проще, а этот нильфгаардец казался воистину одним из достойнейших мужчин своего времени, с которым нельзя было дурно обойтись и не почувствовать при этом себя конченной сволочью. О том, что этот самый человек кое-что утаивал от нее и мог помочь ей выйти на Геральта самостоятельно, Лена, разумеется, не знала. Он вновь обращался к ней как к дочери, — гармоничная смесь строгости и мягкости, — но взгляда не задерживал, поскольку знал — в нем травница увидит истину, засевшее внутри желание, пожирающее изнутри. И то была не звериная похоть, туманящая разум. В его сердце сидело чувство куда более светлое, однако и ради такой любви можно было пойти на многое, включая обман и манипуляции. Прибегать к последнему Кеаллах не стал бы никогда из-за личных принципов. А вот первое, порой, становилось необходимым. Страдающий ревматизмом военный вполне мог терпеть легкую боль и сведение мышц, коли того требовала ситуация. Но с учетом определенных обстоятельств, нильфгаардец мог позволить себе небольшие вольности, а потому звал к себе Лену уже не для светских бесед, а лечения ради. Это позволяло вновь наладить контакт, постепенно сгладить острые углы. А еще лишний раз посмотреть на девушку, почувствовать на себе ее ласковые прикосновения и в конечном счете расстравить себе душу так, что ни одно, даже самое сладкое вино Туссента, не могло смягчить тупую боль и обиду, полыхающие в гордом сердце. Да, Кеаллах был гордым человеком. Мужественным на поле боя и ранимым в любви. Только Лена и не собиралась использовать его чувства во благо себе, и сама, точно Уроборос схвативший себя за хвост, пожирала себя день за днем, превращаясь в подобие приведения. — Ты хорошо себя чувствуешь? Она как раз прикладывала намоченные в настое тряпки к рукам нильфгаардца, придерживая их, дабы те прилипали как следует, когда мужчина, заметивший чужую бледность, задал этот вопрос. — Я в порядке, господин. — Опять этот господин. Ты меня извести хочешь, девочка? Я как просил себя называть? От чужого наигранного возмущения Лена слегка улыбнулась. — Я не могу Вас так называть. Другие слуги услышат и… Ну, Вы поняли. — Нет, не понял. Ты где здесь видишь других слуг? — Но я-то сама служанка и… — Именно. А потому, когда хозяин тебе что-то говорит, это надо выполнять. Назвать его по имени Лена не могла. А отчасти и не хотела. Это будто было еще одним шагом навстречу, способным стереть все грани. От чужого взгляда по коже пробежали мурашки. И как назло вспомнился поцелуй. Касание чужих губ, пославшее волну жара по телу. — И твое извечное я в порядке начинает действовать мне на нервы. — Специально игнорируя молчание девушки продолжил Кеаллах. — Собралась слечь с недугом в мой день рождения? Это было произнесено с таким ребячеством, с такой мягкостью, — будто надежда на что-то, какое-то расположение в честь столь знаменательной даты, — что Лена вновь улыбнулась. — У Вас день рождения? — Представь себе. Лена никогда не была дурочкой и догадывалась, каких внутренних сил стоит взрослому мужчине вот так открыться перед кем-то, показать свои чувства, испытывать горечь отказа, будто зеленый юнец ожидать и стараться завоевать расположение. Она понимала, что каждый ее холодный ответ или испуганный взгляд ранит другого человека, а сделать больно Кеаллаху травница совершенно не хотела. — Я собираюсь на небольшой прием завтра вечером. И буду рад, если ты будешь меня сопровождать. У Лены был выбор. Она могла отказаться. Вар Гессо не давил на нее, не заставлял делать то, чего знахарка не хотела. Но поступить так, как было бы правильно, она не могла. — Разве можно отказать в такой день?

***

      Лицо Клары в тот момент, когда она увидела Лену, спускающуюся с верхнего этажа навстречу ожидающему ее Кеаллаху, было настолько злым, настолько бешеным, что даже кровожадные гули на кладбищах показались бы менее устрашающими в своем желании уничтожить и разорвать на части. Хозяин виллы не праздновал свой день рождения уже очень много лет. Будучи вынужденным присутствовать на определенных торжествах, он никогда не давал товарищам по военному делу проводить мероприятия подобного рода, но теперь… Теперь он не просто дал добро, но и шел в более чем приподнятом настроении; подбородок гордо вскинут, глаза горят предвкушением, на губах легкая ухмылка. Будучи тем человеком, который считал моветоном даже попытку простолюдина вызвать дворянина на поединок, он тем не менее брал в высший свет какую-то девку из прислуги, нарядив ее в шелка и драгоценные камни! Гнев Клары был нескончаем. Желание придушить ненавистную травницу горело праведным огнем в душе. Однако поделать со сложившейся ситуацией женщина ничего не могла, во всяком случае, пока что. И молча наблюдала, как девица ступает под руку с Кеаллахом на прием, в то время как та, кто действительно должен был блистать перед благородной публикой, остается в опустевшем поместье наравне с поварихой и садовником. Лена прекрасно понимала, что будет сожалеть о своем душевном порыве угодить и сделать приятное человеку, которому была обязана. Общество, в которое ее выводил нильфгаардец, совершенно не собиралось встречать простушку с распростертыми объятиями. Тем не менее, травница дала слово, а потому готовилась абсолютно ко всему — от подозрительных взглядов до откровенных язвительных колкостей в свой адрес. — Ты вся дрожишь, девочка. — Поднеся руку Лены к губам и обдав ее горячим дыханием, ласково произносит Кеаллах. — Неужели ты замерзла в такой теплый вечер? — Вечер не теплый. Это не холод. И мне страшно. Отвратительный нильфгаардский девушки стал несколько лучше и она, по требованию Ангуса, разговаривала на нем теперь уже гораздо чаще всеобщего. Это также оставляло какой-то поганый осадок на душе, будто переход на диалект символизировал отказ от прошлой жизни и окончательный разрыв со старым укладом. Вар Гессо, улыбнувшись Лене, повел ее в центр зала. — Смотри на меня и не обращай внимания на других. Тогда страх пройдет. «Как раз наоборот», — подумалось знахарке, но вслух она не обранила ни слова. Однако Кеаллах словно слышал чужие мысли и прищурился в своей фирменной пытливой манере, положив широкую ладонь на талию Лены и притянув ее ближе. Аккуратно, не спеша, будто распутывал паутину, способную порваться или замотаться в тугой узел от любого неосторожного жеста. — Надеюсь, ты знаешь, что тебе не стоит меня бояться. — Я и не бояться. Вас. Я бояться этих… павлинов. И я не умею танцевать. — Ангус должен был показать тебе несколько движений. — Он показал. Но я не умею… — Доверься мне. Я научу. Поначалу девушка не верила собственным глазам — он ведет ее в самое сердце зала, собираясь кружить с ней какой-то танец, в котором было минимально логики и по максимуму движений. Если сейчас начать вырываться — повеселишь глазеющих на причудливую картину гостей, а если ошибиться в ходе танца… Все едино. Однако Кеаллах вел ее в танце столь изящно и столь профессионально, что Лена невольно восхитилась чужими умениями. Не сдержавшись, знахарка произнесла: — Вы танцевать очень хорошо. Кто Ваш учитель? — Моя жена. — Глядя девушке прямо в глаза, ответил нильфгаардец. — Она обожала мазурку и куранту, но лучше всего у нее получалась сарабанда. Слышала о таком? Его руки чуть сильнее смыкаются на тонкой талии, притягивая к себе и позволяя ощутить силу крепкого мужского тела, а потом внезапно расстояние между танцующими увеличивается и вот они уже лишь кончиками пальцев касаются друг друга, ни на единое мгновение не разрывая зрительного контакта. — Нет, господин. — Опять господин? — Кеаллах. — Сглотнув вязкую слюну, почти шепчет Лена. — Я никогда не танцевать раньше. Его имя тягучей патокой обволакивает ее язык, а пронзительный, почти ястребиный взор проникает в самое сердце, переворачивая там все верх дном. — Ты говорила, что потеряла память. Или солгала мне? — Я не помню, что надо. Это другая жизнь. Вар Гессо вновь притягивает Лену к себе, по хозяйски ведет ладонью по девичьей спине, — будто невзначай, но уверенно стирая границы, — а его губы оказываются в непозволительной близости от ее собственных. — И, разумеется, я не заслуживаю знать истины. — Если помнить, то больно. Когда не знать, то легко идти вперед. — Кому из нас легко, Лена из Вергена? Тебе или мне? Они кружатся напротив друг друга без какого-либо физического контакта, только напряженный, голодный взгляд и смущенная робость, но девушке кажется, что этого более чем достаточно, чтобы удержать их рядом друг с другом в самом центре толпы. — Ты не устала? Если хочешь, мы можем выйти на воздух. — Да. Они выходят на балкон; по пути нильфгаардец получает еще несколько поздравлений от своих знакомых, только Лена уже не была уверена, что они приурочивают их именно ко дню рождения. Она растерянно смотрит перед собой, пытаясь унять бешено стучащее сердце, вцепляется пальцами в перила, чувствуя как голова предательски кружится, как вдруг сзади к ней прижимается широкая мужская грудь, а ладони уже в привычном жесте ложатся на плечи. — Устала? Или боишься? Лена молчит. Отходит от мужчины на несколько шагов в сторону, обмахивая пылающие щеки руками. — Я так напугал тебя, что теперь ты даже боишься остаться со мной наедине? — Это сложно. Я не объяснить. — Мне не нужно ничего объяснять. Я все и так вижу. Он вновь подходит к ней, нежно взяв девушку за подбородок. Смотрит в глаза так тепло, так понимающе, что Лена наконец не выдерживает и опускает взор. — Ты так его любишь? Она молча кивает, глядя куда угодно, но не мужчине в глаза. Подушечкой большого пальца он гладит ее по щеке, другой обхватив лицо, в котором находил невиданную прелесть, окрашенную полыхающими в сердце травницы чувствами. Когда нильфгаардец отходит от нее, присев на перила балкона, ей вдруг становится как-то холодно, точно некая опора уходит из-под ног и лишь ночной ветер пронизывает ее насквозь, заставляя ежиться и дрожать, как лист на ветру. — Ему повезло. Чертовски. Хотя я не уверен, что он заслуживает такой… Проклятье! Лена порывисто оборачивается и тотчас бросается к Кеаллаху. Схватившись за бедро, военный плотно стиснул зубы от боли, зажмурившись и отвернувшись от знахарки; сама идея того, что девушка видит его в таком беспомощном состоянии была противна нильфгаардцу, не желающего предстать перед той, которую столь желал завоевать, жалким, разваливающимся на части стариком. — Больно? — Понизив голос до шепота спрашивает Лена, осторожно прикоснувшись к бедру мужчины. — Надо тереть… — Не надо. Не хватало еще, чтобы гости всполошились, увидев… — Плевать на гостей! — Твердо произносит девушка, присев на корточки перед Кеаллахом. Сама того не замечая, она вновь переходит на всеобщий, который стал для нее почти родным языком за то время, что травница жила в этом мире. — Тем более, двери закрыты. Кто увидит? — Встань, девочка! Мне неприятно видеть себя немощным… — Каждый может заболеть. Если бы я заболела, ты бы не стал ухаживать за мной? Ты. Она наконец решилась на это. Заботливо растирая бедро мужчины, Лена набралась смелости посмотреть ему в глаза и даже ободряюще улыбнуться, и на какой-то момент ей показалось, будто чужой взор стал почти ласкающим, проникнувшись чужой нежностью. — Часто у тебя такие боли? — Время от времени. Старые раны с годами болят все чаще. — А я почему об этом не знала? — Тебе мало компрессов для рук? Еще и ноги мне бинтовать хочешь? — Если надо — забинтую. Лена поднялась, так и оставшись стоять между расставленных ног вар Гессо. Прохладный воздух посылал по ее телу мурашки, и мужчина заметил это, слегка притянув девушку ближе. — Хотя бы согреть тебя я могу? — А как же гости, которые могут всполошиться? — Криво усмехнувшись, ворчит Лена, все же позволив обнять себя. — Тебе есть до них дело? — Нет. А тебе? — И мне тоже. Помолчали. Укутанная чужим теплом, девушка уткнулась носом в изгиб чужой шеи, прикрыв глаза и стараясь не думать о правильности своего поступка. От нее требовалось немного женственности. И совсем капельку любви. Это же не так много, правда? — Наши взаимоотношения — наше личное дело. — Вдруг говорит нильфгаардец, поцеловав Лену в лоб. — И других людей это касаться не должно. — Пожалуй так. Но я-то простая служанка, а ты… — Если я не смогу заткнуть вопящие глотки словом, я сделаю это мечом. Или ты полагаешь, я слишком стар для поединка? — Совсем нет. Я вообще не считаю тебя старым. — Приятно слышать. Он ласково, с прежней отеческой заботой погладил ее по спине — уже совсем не так, как во время танца — словно утешал неразумное дитя. Кеаллах чувствовал ее переживания и сам разрывался от собственных: порой его обуревала воистину родителькая забота и доброта по отношению к этой девушке, и заставляла стыдиться другого проявления внимания, которое он ей оказывал; порой он искренне сожалел, что даже при всем желании и удачном стечении обстоятельств возможно не сумеет даровать Лене удовольствия в постели, что достаточно больно било по самолюбию; порой он злился на Великое Солнце, что вообще взял травницу с собой, поскольку не было бы ее, не было бы и сердечных дилемм. Внутренний голос твердил, что с девушкой стоит быть честным во всем, что могло касаться их личных — только он и она — взаимоотношений. Приняв окончательное решение делать это здесь и сейчас, вар Гессо отбросил все полемические доводы в собственной голове в сторону и, заставив посмотреть Лену себе в глаза, заговорил: — Ты должна знать кое-что. Лучше я расскажу тебе об этом, чем кто-то другой. Я не был до конца откровенен с тобой, хотя требую того же в ответ. Знахарка напряглась. Вцепилась пальцами в камзол нильфгаардца и слегка нахмурилась. — Что ты хочешь мне рассказать? — Ты ведь полагаешь, — а в том я почти уверен, — что мои чувства к тебе по большей степени связаны исключительно с физиологией. Так ведь? Что ты для меня — способ пустить пыль в глаза, убедить в том, чего уже нет в природе. Что я все еще достаточно молод и силен, чтобы удовлетворить… — Я так не думаю. — Решительно обрывает чужую речь Лена. — Я видела мужчин, для которых женщина только кусок мяса. Они не ведут себя так, как ты. Кеаллах, удивленный, вскинул бровь. — А если я скажу тебе, что заслуживший множество наград от самого Императора военачальник, некогда один из рыцарей Туссента стоит сейчас перед тобой и признается в том, что никогда не имел той мужской силы, которой можно было бы бахвальствовать. Что ты на это скажешь? Настала очередь Лены пораженно захлопать глазами, замерев точно статуя. Так вот оно что! Неужели? Но почему тогда… Мужчина вел себя воистину мужественно и смотрел в чужие глаза без тени страха или сомнения. Он великий воин своего времени, прославленный полководец, способный вести за собой и вселить надежду даже в самое апатично настроенное войско. Он не станет позорно отворачиваться от истины. — Я ищу тепла, девочка. Не отрицаю, что определенные желания во мне есть, но это не означает, что я собираюсь наброситься на тебя, точно дикарь. Тем более, ты слишком много стала значить для меня, чтобы я предал твое доверие подобными низменными поступками. Лена не знала, что сказать. Молча переваривая чужое откровение, она опустила взор, все еще находясь в объятиях Кеаллаха, и, сама не заметив как, потянулась к рукам мужчины, взяв их в свои. Сердце нильфгаарца глухо ударилось о его грудную клетку, когда она вдруг слегка потянулась к нему, — медленно и слегка неуверенно, — запечатлев легкий поцелуй на его щеке. Мягко улыбнувшись, она вновь юркнула к нему в объятия, уткнувшись лицом в мужскую грудь, и тихо прошептала: — Я никогда не предам твой секрет. Я буду твоим другом, если позволишь. — Ты уже мой друг, Лена из Вергена. А мысленно, — прикрыв глаза от прилива нежности и благодарности, — добавил: «И я сделаю все возможное, чтобы ты стала кем-то большим».