Тварный град

      Ехать в поезде и обнимать гобой для того, чтобы хоть немного поспать. В ночи лежать и смотреть в потолок вагона, не в состоянии сомкнуть глаз. И думать, думать...       Что, если она не трубадур и трубадура нет? Что, если музыка не действует на крыс? Что, если ей рассказали глупую сказку, а она и рада верить? Что, если?..       Нет. Прочь сомнения. Иначе зачем ей видеть то, что она видела и знать то, что знает?       Город встретил персиковым рассветом и прохладой. Улицы от вокзала до реки были пусты, и пока не открылось метро, Полина в цветном платье с рюкзаком и футляром шествовала через центр. Раннее солнце разжигало её пышные волосы, и они сами разлетались за спиной лучами. Спокойная решимость вела её.       Милый город спал, безмятежный и доверчивый. Редкие гуляки сопровождали путь Полины, и пока она шла, удивлялась, насколько умиротворённым выглядит то, что скоро грозит превратиться в хаос. Люди ничего не знали. Они продолжали гулять по Невгороду, фотографировать мосты и львов, и им в головы не приходило, какая угроза висит над ними. Наверное, так было и перед эпидемией «чёрной смерти» в средние века.       Милый, милый Невгород. Полина крепче сжала ручку футляра. Происходящее отдалённо напоминало то, что Полина слышала в школе про блокаду. Бойцы и жители предпочли умереть, но не оставить город. За этот город сражались многие, чуть ли не с его основания. А то и раньше. «Это от большой любви, — сказала себе Полина. — Все дерутся за его расположение. А он верен морю».       К открытию метро она успела дойти через Теремной мост до Василька, и там залезла под землю. Прокатилась к «Гранитному», вышла из большого стекляного вестибюля и тем же пешим шагом устремилась домой. Домой. «Нужно верить, — пока шла, твердила себе Полина. — Изо всех сил верить. И всё получится».       Открыла молнию кармана для ключей на рюкзаке и... Не обнаружила их там. Юра выложил, когда отдавал вещи. — Не надейся, Альбрандтечка любимый, — Полина дошла до КПП и призадумалась, что ей делать. Можно было поднять Милану, раз уж та все уши прожужжала находкой оригинальной дудки. Но оставалась крохотная вероятность, что Юра не в системе. Вдруг?       Полина села на лавочку у поста охраны и набрала мужа. Долгие гудки сопроводили её ожидание. Юра, разумеется, шастал в коммуникациях. Где же ещё. — Привет.       Надломленный приглушённый голос прострелил нервы и вышиб рассуждения. — Привет. Ты не в подземелье? — Полина сощурилась воспалёнными от недосыпа глазами на солнечный круг, выползающий над преградой угловатых новостроек. — Я у отца. А что? — А я у нашего дома. Сижу. Без ключей. Секундное молчание и куда более бодрое: — Сейчас буду.       Сердце запело, как папин кенар, и зашлось тревогой: а что, если Юрец рассердится? Прогонит!       «Бэха» примчала через десять минут. Юра выскочил — в шортах, джемпере и кроссовках на босу ногу — помятый, осунувшийся, щетинистый. От него больше обычного пахло сладковатым смрадом системы, но не алкоголем, что радовало. Юра вытянулся перед женой, прижав кулаки к груди совершенно крысиным жестом, и выдохнул: — Ты совсем меня не слушаешься.       Полина разровняла платье, надеясь, что Юра узнал его. — Я же взрослая. Решения за мной.       Встала, подошла. Отвела вихор со лба мужа, прихорошив его, и шепнула торжественно: — Я привезла гобой. — Пф-ф-ф! — выпятился Юра. — Звучит устрашающе! — Ты даже не представляешь, насколько, — ответила она, радуясь, что он нашёл силы для шутки — впервые за эти дни! Юра отвёл взгляд, не выдержав её нежности. Буркнул: — Идём в дом и купим тебе билет. Не уверен, что здесь безопасно... С некоторого времени. — Идём. — Полина обвила его руку своей, заставив засопеть, и потянула к парадной.       Оказавшись наверху, Юрец первым делом полез на сайт железной дороги. — Ближайший поезд... Десять утра. Если поторопимся, успеем.       Полина ткнула чайник, расслабленно вытянула ноги на кухонном стуле и, склонив голову, сказала мягко: — Напрасно деньги тратишь. Юра сделал грозную мину и заявил настойчиво: — Не упрямься! И езжай назад. Нечего тебе здесь дела...       Она чувствовала, что если встанет и подойдёт к нему, если коснётся, то приворожит. И поэтому она беспощадно совершила это. Поднялась, сблизилась, зарылась руками под джемпер, поймав пальцами на рёбрах усиленное дыхание его груди. Нащупала согретое кровью оборотня обручальное кольцо на цепочке. Притянула Юру к себе и поцеловала — в протез под дрожащим прикрытым веком, в пушистое пёрышко ресниц. Муж сладко ахнул и задышал ещё чаще ей в волосы. — Ну зачем ты так... — Я твоя жена. Твоя, Юр. В горе и в радости. Верно говорится?       К её губам он потянулся сам. Отыскал, размежил, проник. Огладил языком язык, собрал мёд с розовых лепестков слизистой, судорожно вздохнул и, помолчав, прошептал: — Ещё немного, и я не смогу тебя отпустить. — Не отпускай, — велела Полина. Взяла его за виски. — Пожалуйста, не отпускай. — Давай я просто скажу тебе, что у меня не получилось собрать антиальянс, — вымучил он. — Узнав об угрозе чумы, другие стаи отказались помогать Невгороду. Ведь... сколько людей погибает в эпидемии, статистика кое-как ведётся, но сколько погибает крыс не знает никто. Чума косит нас безжалостно. Они пошли в отказ. Всё, что я услышал в свой адрес — ты сам, дурак, виноват. Думаю, Эрфольг примет условия короля. Склады сдадут. И... Будет переранговка.       Юра оборвал речь и принялся судорожно тереть руками по лицу и шее. «Умывается, — угадала Полина. — Когда крысы нервничают, они умываются». Поймала его руки. — Почему вы, крысы, перестали верить в Ганса-трубадура? — Архиважный вопрос сейчас! — пепельнул Юрец. — Ответь, — настояла Полина, и он скривился. — Потому что трубадур так и не явился через семьсот лет, хотя его пришествия ждали с содроганием. — Трубадур приходит тогда, когда он нужен.       Она всмотрелась в его беспокойные черты и пообещала внушительно: — Юр. Я не дам им содрать с тебя кожу. Для этого я здесь. С дудкой. — Ты про что? — Он тряхнул круглыми ушами, явив на миг звериную натуру. — Я трубадур. Я вернулась спустя семьсот лет.       Спустя секунду дом огласился весьма сочным «Bist du gefickt?!» и ещё уймой колоритных баернских изречений. — А-а-ах, свалка изобильная, ты дитя! Угораздило меня совратить такую маленькую человечку! Что ты навоображала о себе! — доносилось из ванной, где Юрец мочил голову под струёй из крана. — Ты не понимаешь всей серьёзности ситуации! Против нас чумные орды, возможно, тысячи врагов! Вся королевская рать! Дитя! — Я говорю тебе, Юрец, я вижу это во сне! — Да мало ли, что вам, девчонкам, снится! — Если ты о парнях и всяком таком, то уж точно не в виде крыс! — Это, знаешь ли, смотря какие парни! — Он гневно высунулся из полотенца.       Полина пререкалась с ним и попутно собирала гобой. Засунула трость под мышку, чтобы нагреть. — Я надеру им жопы! Юра опять взревел. — Denkst du, du bist klüger als jeder andere?       Она непонимающе похлопала на него зеленью виноградин. — Самая умная, да? — перевёл он.       Не споря с ним больше, Полина вставила трость в гобой и поднесла ко рту.       Пока ругалась с мужем, она думала, какая мелодия поможет настроиться на вибрации его души, и не подобрала ничего лучше темы любви из «Ромео и Джульетты». Композиция идеально подходила для гобоя, и Полина постаралсь вложить в игру всю душу и всё то, что она испытывала к Юре. От первых звуков муж нахмурился. Потом его лоб разгладился, он замер, не мигая и не отводя глаза. Его руки опять прижались к груди, а рот приоткрылся. Спустя миг он передвинул ноги на кухню и встал столбиком у дверного косяка. Юрина шея вытянулась, дыхание стало ровным и лёгким, а лицо выражало блаженство и преданность. Полина чуть не сорвала игру, так ей захотелось расмеяться над трогательным видом мужа. Он выглядел полностью прирученным и обезоруженным, и оттого невероятно милым. Потом его руки свесились, как у пьяного, и Полина внезапно узнала Юру из Берзаринского парка. Это и привело его к ней через ночь и сырость. Музыка. Полина играла мужу мелодию вечной любви, и её душа сама к нему тянулась, не меньше, чем его к ней сейчас. Последние ноты прекрасной мелодии унеслись через открытую форточку в залив, чай в чашках остывал, а Юра продолжал стоять перед Полиной истуканом. Потом он закрыл рот, сглотнул и с той же растерянностью присел напротив жены. Потянулся к ней рукой. Полина взяла его сухую, шершавую ладонь. — Scheissdreck. Das ist Scheissdreck, mein liebe, — продышался Юра, словно очухиваясь от грёз. — Это... Это пиздец, жена. — Что это было для тебя? — Рай. Ты звала меня в рай. Я будто умер и воскрес на изобильной свалке. — И... — Полина притянула к себе и поцеловала его пальцы. — Что скажешь? — Что я никакой билет тебе не куплю. Потому, что отпустить тебя не в состоянии. Я без тебя мёртв. Дышать не могу.       Она отложила гобой на стол и приблизилась к его губам своими. Их поцелуй длился, наверное, дольше сыгранной мелодии, а когда Юрец, совершенно пьяный от любви, смог взглянуть на неё, Полина наказала ему: — В Вернисаже хранится подлинная дудка трубадура. Мы одолжим её при участии кошек и собак. На один вечер. И ещё: мне нужно переговорить с вашим Эрглюком и убедить его не сдавать город. Я сыграю королевской рати. А там посмотрим. — Хорошо, — сдался муж. — Но ради хлебной корки и сырной дырки, не вздумай коверкать имя альфы. Бед не оберёмся.