Волкодав

Аки двадцать два, когда он впервые слышит об Ангеле, и к этому моменту в его жизни уже не остаётся ничего весомого, так что ему не страшно.   Табачная лавка готовится к закрытию. В глазах девушки за стойкой читается немой и по-торгашьи осторожный вопрос: «не понравилось?». Тёплая мора перебивает по деревянной поверхности короткую дробь, отвечая за него.   – Дайте побольше, пожалуйста. Мне в дорогу.   Торговка удивлённо смотрит, но мору отсчитывает споро.   – В дорогу сейчас? Уже поздновато будет.   Она наклоняется немного вперёд и говорит тише, как будто остерегаясь, что их подслушают. Пустое сотрясание воздуха – никому здесь нет до них дела.   – Клянусь Архонтами, я сама видела, как какой-то нобуси ошивался сегодня в равнине на задворках. Если дорога не длинная, то ещё куда ни шло, но если путь далёкий, вот вам мой бесплатный непрошенный совет: идите утром.   Аки прерывает мягко, но настойчиво:   – Спасибо за беспокойство, но мне нужно идти сегодня. Доброй ночи.   – Я слышала, в какой-то деревне они уже побывали. Всех перебили, кто там был. Будьте осторожнее!   А вот теперь люди правда начинают оборачиваться. Приходится повторить плоское «не беспокойтесь об этом» и прибавить шагу. Всё равно ведь в этой деревне не было никаких нобуси.   Обычному человеку одного только вида их мрачных теней вдалеке, пьяно качающихся или громко подвывающих какие-то песни хватало, чтобы почувствовать себя дурно, а Аки привык считать себя самым обычным. Нобуси собрали в себя всё, что было можно: разбои, смерти, изнасилования, целое море человеческих страданий. Гнилье, конечно, но язык не поворачивается назвать их совсем бесполезными.   Аки не вырос в богатой семье, чтобы ходить под ручку с гувернёрами и спрашивать у них, почему солнце жёлтое, что такое элементальное существо и почему слово «элементальное» так сложно пишется. Он привык доходить до всего своим умом и оброс собственными причинно-следственными связями.   Когда нужно замолить грехи, иди к Священной Сакуре и жалуйся жрицам, слушать тебя – это часть их работы. Когда хочется утопиться, иди к доброму рыбаку на пристани, он научит тебя ловить рыбу и может быть, ты вспомнишь, что море – это не только место, куда иногда уходят потерянные люди, чтобы потеряться с концами. Если не поймаешь ничего или жизнь всё ещё останется невыносимой – прыгай и сделай полезное дело, покорми бедняжек. А когда дело касается настоящих чудовищ, отвергающих все законы божественного замысла, ищи такое же безбожное отродье, но помельче, и прислушивайся к каждому звуку.   В голове томится звон рубящего лезвия и тяжёлый стук молота по наковальне – это нескладный хор песен убийц, которые он успел наслушаться и вполне обоснованная последовательность действий: сначала отродье, потом рыбак. А у жриц хватает и своих забот.   Проходит отрезок времени длиной в месяца три с хвостиком, прежде чем ему наконец улыбается зубасто его проклятая удача. По воле случая это происходит как раз когда он по случайности прибивается к какой-то особо радушной группе нобуси. Аки пока что может только слушать – и видят Архонты, он слушает.   Он слушает, а вся их кровь, благослови её бездна, из мозгов переливает к разрумяненным от алкоголя щекам, развязывая языки.   – Всё, что умеет этот демон – убивать. Поэтому к этой твари никто и не ходит. Ещё и заберёт, наверное, потом жизнь человека, который к нему обратился, как плату за контракт. А кому нужны такие контракты?   – Высокомерная скотина, все они одинаковые, что демоны, что эти ваши божки, только и могут, что смотреть на нас свысока.   – Ты так говоришь, будто его логово легко найти. Я вот слышал, что он замуровался где-то на Ватацуми, в самой заднице архонтов.   – Может он вообще помер. Демоны же живут, пока их боятся. Кто его испугается, если он даже не появляется нигде?   – Может, и помер. Может, прямо сегодня и помер, а ты посмотри, какое небо чистое на западе, от чего ещё ему быть чистым в этой богом забытой дыре?   Действительно, думает Аки, искоса поглядывая на опасно накренившуюся чашу сакэ, от чего бы ему.   – Малец, ты почему такой зашуганный сидишь? В первый раз один путешествуешь?   У него в голове есть две версии ответа на вопрос: короткая и чуть менее короткая.   – Нет, не в первый.   Это была короткая версия, а другая звучала бы примерно так: нет, не в первый, я уже отбывал из своей деревни в Каннадзуке в Наруками в начале лета, когда было ещё тепло, а потом вернулся и получил крио глаз бога. Так что вероятно, это моё путешествие не будет считаться первым, а вот последним – вполне может быть. Конечно, если всё пойдёт по плану.   Младший брат выпрашивал игрушку о́ни, а для того, чтобы её купить, нужно было сначала заработать. Жители его деревни в основном занимаются – занимались, потому что всё, что его окружало, обречено окаймляться в безжизненные рамки прошедшего времени, и он ещё не успел до конца привыкнуть – земледелием. Собирали урожай, изредка совершали походы в соседний Ясиори за кристальным костным мозгом, чтобы раз в сезон съездить на остров Наруками и продать всё в большом городе.   Поэтому Аки потратил порядка двух последних недель, которые, как оказалось, действительно были последними для кого-то – но он трёхмесячной давности об этом, конечно, ещё не осведомлён, куда ему, как говорил учитель, нос не дорос – чтобы насобирать морские грибы и траву наку по округе, по три раза обходя каждый куст и пойти продать какому-нибудь лекарю или текстильщику.    Тело до сих пор помнит, как ощущались шаги, отдалявшие от дома. Демоном, с которым у жителей его деревни был заключён контракт, на этой земле пропахло, кажется, все. Аки до него особого дела никогда не было, поэтому настойчивые проповеди старших о том, что про демона нельзя распространяться он принял легко и с первого раза.   Город ему всегда нравился изобилием звуков, запахов и цветов. От перестукивания множества ног по брусчатке, мягкого градиента, переходящего от пригорода, где располагались дома жителей, разные лавки и магазины, до благородных фиолетовых очертаний Тэнсюкаку. Всё составляющее Инадзумы само сплелось в единый гармоничный механизм. Каждая травинка здесь на своем месте и нет ничего лишнего. Улицы живые, но вроде и не слишком шумные, сакура на площади цветёт, вплетая свои лепестки под карнизы домов, а под ней вся площадь застлана розовым. Настолько густо, что даже топот человеческих ног приглушается. Кому-то всё равно приходится их убирать, конечно, но выглядит очень красиво. Лепестки касались ног в порыве молчаливого сожаления. У Аки в груди начала теплиться тоска – ему нравилась Инадзума, но хотелось поскорее вернуться домой. А потом Аки трёхмесячной давности взял и умер без предупреждения. Так проще объяснить, почему по возвращении собственная кровь застыла в жилах и показалась слишком густой для живого человека. Зато сразу появился новый. Инадзумские сладкоголосые рассказчики бы сравнили это с возрождением феникса из пепла, только вместо пепла – потоки крови, а вместо гордого феникса – обиженная жизнью уродливая псина.   Три месяца назад жители родной деревни решили накормить его младшим братом своего демона-покровителя и, разумеется, Аки ненавидит их за то, что они сделали, но они всё равно умерли раньше, чем его воспалённое сознание оказалось в состоянии пожелать им гореть в аду. Ещё больше Аки ненавидит демона за то, что они сделали это ради него. И за то, что вообще смог потребовать такое – ради контракта или просто для души, нет сил и желания разбирать. Вероятно, второй вариант ближе к реальности, раз он позволил им сделать это только чтобы потом втереть их кровь в землю вместе с сорванным контрактом так глубоко, что от этого места теперь за версту пахнет смертью.   Может, этот зверь даже слушал, как он плачет, когда утро всё-таки наступило. Может, никаких слёз не было, а влага под глазами оказалась обычной солёной кровью, никто уже не узнает. Некому теперь разобрать. На побережье Надзути сегодня неспокойно. Ветер таранит редкие кусты кровоцвета, как будто пытаясь снести с лица земли и их, и покрытый ледяной лозой песок под ним, и его самого.   Аки приветствует свою первую взрослую, взвешенную ненависть. Пропасть внутри разрастается мерно, как листва на ветках клёна, окрашивает жизнь в багряный монохром, неуловимо похожая чем-то на дух его младшего брата. Он слышит этот разговор в Ясиори. Долго петляет по острову от одного полузаброшенного поселения к другому, катана холодит руку. Старается быть осторожным, всего раз напарывается на какого-то одинокого, вусмерть пьяного кайраги. Кайраги нападает на него и под громовые раскаты Ясиори Аки в двадцать два года впервые убивает человека. Кровь, стекающая с катаны, в полумраке кажется черничной. Руки горят изнутри, а снаружи остужаются ледяным дыханием его глаза бога. Потом его рвёт, а пространство вокруг пустеет и робкой ледяной изморозью по влажной траве заполняется заново. Аки из него как будто выкидывает без возможности вернуться обратно.   Зато теперь понятно, чего этой мясорубке не хватает: ему нужен кто-то ещё. Кому хватит сил сделать зверю по-звериному больно? Аки так не сможет, зато сможет другой зверь.   Он знает об этом демоне совсем не много и только то, что рассказали нобуси. Демоны рождаются из страха, а этот, судя по всему, появился из страха смерти? Точнее ему никто не скажет. У него есть легенды, на достоверность которых можно положиться лишь условно. Говорят, когда он появился на свет на каком-то из бесконечных побережий Инадзумы, трупы начало прибивать течением к Рито только спустя месяцы. Что человеку, которому не повезёт его встретить, уже ничем не помочь – он просто не сможет уйти, даже если очень сильно захочет. Что он уполз потом куда-то в Ватацуми по непонятным сугубо демоническим причинам, разбираться в которых никому не хочется, потому что страшно. И что он обожает собирать ослепшие глаза бога, потому что в нём сидит какая-то глубокая нелюбовь к Селестии – Аки не знает, что из этого правда. Предполагает, что всё. И даже имя его звучит как оскорбление.   Влажная трава мнётся под ногами. Аки держит путь на остров Ватацуми и спит под открытым небом, закрывая глаза, когда последние лучи солнца распарывают горизонт. Он продолжает идти на запад, осторожно обходя лагеря разбойников. Чем ближе к побережью, тем легче становится дышать. Поблескивание маленьких ракушек, прибитых сюда с противоположного берега, позволяет понять, что он близко.   Останавливается у какого-то небольшого святилища и платит местному рыбаку, чтобы тот побыл его лодочником. Тесная лодка воняет рыбой, мелкие волны разбиваются о носик, на небе нет ни одного облака. Где-то вдалеке теплится и трепещет костёр. Беспредельный, сдержанный штиль.    Аки дотягивается ладонью до воды, она начинает леденеть почти сразу. Достаёт руку, осматривает влажные подушечки пальцев. И не то чтобы ему в самом деле было интересно, но всегда нужно с чего-то начинать:   – Какой он?   Лодочник поворачивается к нему с таким лицом, будто уже заготовил развёрнутый ответ, и понятливо улыбается:   – А что, никогда там не был? – И принимая молчаливое покачивание головой за ответ, старик добродушно продолжает. – Это очень красивое место. Все влюбляются в него, когда доплывают. Богатый дворец, хорошенькие деревни и много рыбы.   Одного вежливого «мгм» оказывается достаточно, чтобы истории полились как из рога изобилия. Это прекрасно, потому что именно истории ему и нужны. Только уже спустя минут пятнадцать закрадывается подозрение, что нужной он так и не услышит.   На Ватацуми очень влажный воздух, и то ли из-за причудливых игр света, то ли просто из какого-то магического вмешательства иногда можно подумать, что маленькие прозрачные медузки порхают прямо на небе.   Там красивые цветы, похожие на подводные, но цветут на земле.   На Ватацуми много кораллов, но тащить их с собой нельзя, если не хочешь остаться без рук.   Ватацуми украшает море, как дорогое жемчужное ожерелье и отлично знает себе цену.   Аки всего этого наслушался на всю жизнь вперёд, и всё равно от приближающихся силуэтов Сангономии спирает дыхание.   Он высаживается на берегу, благодарит рыбака морой и начинает подниматься по тропе вверх. Потрясающая, сверкающая красота и лёгкость дворца слепит глаза. Тайё бы здесь точно понравилось. Нужно было ему догадаться куда-нибудь с ним уехать. Куда-нибудь сюда, может быть.   Тайё бы точно понравились эти причудливые жемчужины и мелкие пёстрые рыбки, плавающие в здешней воде. Аки носил бы его вечерами ловить кристальных бабочек у заброшенного святилища. Никогда в жизни больше не прикоснулся бы к катане, если бы только Тайё его попросил.   Трава под ногами светится, когда на неё наступаешь. Аки хватает одного взгляда на это мягкое мерцание, чтобы опомниться.   Его принимает у себя приветливая бабушка, потому что он не уверен, насколько поиски затянутся. Аки тратит вечер, чтобы починить подкосившийся заборчик и сидит, умывшись, на одной из выступающих раковин, ловит отблески вечернего марева в воде. Какие-то вещи просто существуют для того, чтобы оставаться вечными, вот только вечное его никак не касается.   Он пытался прислушаться к разговорам, но ничего достойного внимания не нашёл. Обычные причитания о том, что удобренную почву нельзя так сильно заливать водой, а то всё смоет: люди живут свою маленькую неидеальную жизнь и кажутся довольными.   Аки пытался расспросить, как мог витиевато, чтобы никто не понял мотивов. Получалось не очень, но он и не удивился – если бы к ним домой заявился чужак, задавая странные, делано беспечные вопросы, забеспокоились бы все, а Сангономия – не Наруками со священным пристанищем для заблудших душ в горе Ёго, куда можно просто пойти и скинуть все свои горести на плечи жриц. Горе Ёго нет до Сангономии никакого дела, так же как у местных нет резона доверять кому попало извне.   И всё-таки, как спросить о таком, чтобы получить ответ?   Этот остров такое загадочное место! Не может быть такого, чтобы у этой жемчужины не было своих историй?   Здравствуйте, я кое-кого здесь ищу. Подскажите дорогу до ближайшего демона, мне нужно с ним кое о чем поговорить.   Мне нужен Ангел. Нет, другой.   Бегите отсюда, пока живы. Они на самом деле умеют только забирать.   Я обычный торговец, продаю руду. Её нет, потому что пока нёс, распорол себе камнями спину.   Я писатель, я пишу книгу про то, как однажды увидел Сангономию и возненавидел её на всю жизнь.   Аки достаёт сигарету, но прячет её обратно. Не хочется расстраивать хорошую женщину по пустякам.   Остров купается в закате, как в море, и сизые пейзажи постепенно начинают утопать в тумане. Влага оседает даже в лёгких. Розовый бархат огромных раковин вдалеке обрамляет жемчужный дворец в красивый бутон. Аки знает, что они только издалека кажутся такими мягкими: успел уже сегодня, пока лез, поскользнуться на какой-то водоросли. Ещё чуть-чуть и раскроил бы себе череп. Рядом с его деревней располагалась небольшая роща, откуда они несколько раз в сезон приносили здоровые корзины с данго, и он помнит, какими разводами фиолетовый сок ложился под ноги. Он помнит следы на руках, когда они, сами не понимая, что делают, начали трясти уже холодное тело за плечи. Фиолетовый – очень благородный цвет, такие краски стоят всегда дорого, потому что добываются непосильным трудом. Ладони Аки нелепо прижимались к горлу Тайё, как будто там, внутри, ещё осталось что-то, что могло вытечь. Как будто это уже не расползлось по одежде, не впиталось в землю, не впиталось в демона и не впиталось в него самого. Как будто это – страшное, красное, несправедливое, чем бы оно ни было – ещё может зажить.   Справа на землю ложится густая тень. – У нас тут нельзя топиться. Если нужно утопиться, иди к южному берегу и отплыви сначала на лодке подальше, пацан. Только свою не дам, мне ей ещё пользоваться.   Он поворачивает голову на звук. Сверху вниз на него смотрит растрёпанная девушка с небрежной короткой стрижкой, постукивая пальцами одной руки по набитому карману. Она пронзает его взглядом единственного глаза, не скрытого повязкой – цепко и некомфортно.   Секунда проходит – и Аки слышит совсем уж бессовестно старческое кряхтение и копошение где-то сбоку.   – Я Химено. Не знаю, зачем ты пришёл, но сомневаюсь, что ради починки заборов.    Девушка садится на раковину, достаёт из кармана мелкие жёлтые ягодки и, осмотрев его, неловко пытается пихнуть горсть ему в ладонь. Аки медленно отводит чужую руку, а она не настаивает.   – Ты что, следила за мной?    Получается немного грубее, чем он рассчитывал. Только незнакомка как будто и не замечает этого, только наклоняется вперёд, как будто пытаясь его рассмотреть. Аки не знает, что там можно рассматривать так долго. А она, как и все остальные на свете, не утруждает себя ответом.   – Сначала подумала, что пришёл проворачивать какие-то грязные контрабандные делишки, но сейчас я вижу твои глаза.   Химено опускает ноги, развязанный шнурок её ботинка покачивается над кажущейся такой далёкой отсюда водной поверхностью. Только сейчас голову посещает мысль, что здесь в самом деле очень большая высота.   – И что с моими глазами?   – Они вроде на живом теле, но отдают чем-то замогильным. Глаза утопленника – один раз увидишь, никогда не забудешь, поверь. Так что я просто хочу убедиться, что ты не замышляешь зло, а потом отпустить с миром.   На тишине ведь тоже можно играть, как на сямисэне или биве.   Тайё всегда было тяжело уложить в кровать, поэтому Аки однажды устал доставать из головы новые детские сказки и придумал для него маленький приставучий стишок. Тайё он неожиданно так понравился, что тот сидел и бубнил его себе под нос каждый раз, когда Аки уходил утром по делам и оставлял его одного. Ёкай в лесу дурачится, на веточке качается, под ветками пятнистыми готовит мисо-суп. Вот как она звучала, их маленькая неизящная колыбельная.   Становится достаточно темно, чтобы Аки перестал различать чёткие линии черт её лица. И эта темнота на самом деле становится спасительной, потому что он не хочет, чтобы кто-то сейчас мог что-то в нём прочесть. Знает ведь, что там, внутри него – наглухо заштопанная брешь, и никто не сможет в неё пролезть, даже если сильно захочет, а значит всё, что не хочет выуживаться, так и останется в недосягаемой безопасности, но всё-таки. Не надо. Просто не надо.   Каждое утро приносит ему ложное ощущение, что он своё уже отплакал. Что не может быть больше ни слёз, ни холода, ни горя – потому что откуда в нём столько, разве оно не должно было исчерпаться, иссохнуть, как бывает с колодцами, когда за ними не ухаживают?   Потом наоборот начинает казаться, что он жил с ней всю жизнь. А всё, что было до неё, осталось неприкосновенным грузом, заваленным под роем лепестков.   Но эта её манера говорить, слова, которые она подбирает, взгляды, которыми одаривает – Аки чувствует чужое невысказанное что-то, и оно звучит так неправильно похоже на его что-то. Хочется уйти. Аки не сдвигается с места: сидит и решается на ещё один заход, даже если силы уже на пределе. Может быть, к утру его и правда выставят отсюда. Может быть, на заре он умрёт. Такие добрые и простые с виду люди кажутся не способными на жестокость, а могут быть способными на всё.   И во всём этом так или иначе не будет никакого смысла.   Он пускает ладонь в мерцающую траву и вырывает небольшой пучок. Тянет руку в сторону Химено. Пучок распадается в несильной хватке, трава осыпается на подол её хаори.   Аки ловит её озадаченный взгляд и говорит. Его голос – ветер с океана, способный задавить своей тяжестью даже самую большую волну ещё в момент её рождения.   – Если трава странная, мерцает или неестественного цвета, значит, где-то рядом живёт демон. У меня дома была такая же. Скажи мне, где Ангел.   Даже невысказанное жжётся ядовитым отчаянием: я знаю, что вы знаете, вы живёте тут, вы не можете не знать.   Химено не отвечает, и Аки только надеется, что его пока не собираются пинком спустить вниз к острым и твёрдым раковинам. Она кидает ягоду в рот, вздыхает тяжело, и есть в этом звуке что-то надсадное, а её молчание не прерывается больше ничем. Тихо бросает на колени Аки оставшиеся жёлтые кружки, но в сумерках их почти не видно.   – Собираешься заключить с ним контракт?   Её взгляд не кажется откровенно враждебным, скорее просто настороженным. Аки отвечает честно, потому что устал ходить вокруг да около.   – Собираюсь.   Химено молчит так долго, что он начинает жалеть, что попросил её о помощи.   – Он не совсем здесь. Под нами, если быть точнее. Под Ватацуми есть пустошь. Правда, я даже не знаю, там ли он до сих пор – мы никогда его не видели. Он не наш демон.   Аки поворачивается к ней всем корпусом, но она больше не выглядит даже отдалённо заинтересованной в разговоре. Её взгляд скучающе бегает по россыпи жемчужин Санго внизу. Наверное, думает Аки, она пытается их подсчитать.   – Как попасть вниз?   – Прыгнуть вон в ту воронку.   А на постное лицо и выразительное молчание она только поднимает брови:   – Что такое? Я не шучу. Это не обычная воронка, по ней же видно. Вообще, советую идти сейчас, пока можно сделать это незаметно. Утром тебя туда просто не пропустят жрицы. Поэтому лучше воспользуйся советом той из них, которая пошла тебе на встречу.   Наступает очередь Аки удивлённо на неё смотреть.   – Ты жрица?   Приходит запоздалая мысль, что Химено должна возмутиться от его тона, но она только раскатисто смеётся.   – В рабочее время – да. А в нерабочее просто катаюсь на лодке, собираю всякую ерунду для ритуалов и иногда подсказываю путь заблудшим заморышам, как ты.   Времени на то, чтобы оскорбиться, у него нет. Наконец-то появилась настоящая зацепка и он собирается приложить все усилия, чтобы её не упустить.   Она молча встаёт, оттряхивая одежду от сора, удивительно вежливо игнорируя то, как он подрывается, и без лишних напутствий ведёт его к выступу, под которым разворачивается настоящее синее месиво. Архонты, благословите его зубастую удачу. Кажется, сегодня он сорвал куш.   Пока они идут, Аки тихо интересуется, не возникнут ли у неё проблемы за такие выходки, и она в ответ смотрит на него так выразительно, что он жалеет, что спросил. Негромкое, пропетое под нос «зануда» становится исчерпывающим ответом. В следующий раз Аки открывает рот только когда они прибывают на место.   – А ты не пытаешься меня так убить?   Химено стоит позади и, кажется, улыбается. Приглушённое голубоватое свечение почти касается её ног.   – А что, человеку, который собирается прыгать в бездну, чтобы встретиться с демоном, который убивает людей, стала дорога собственная жизнь?   Аки знает, что нужно делать. Только сначала хочет кое-что спросить.   – Ты говорила, что он не ваш демон. Кто тогда ваш?   Её улыбка впервые замирает, рука, убирающая мешающую чёлку за ухо, тоже. Он не надеется, что она скажет, но она почему-то говорит. Аки совсем её не понимает.   – Дракон лунной бездны. Наша божественная жрица. Надеюсь ты понимаешь, что я сказала это тебе только потому, что ты уже покойник.   Судя по тому, как засверкали её зубы, она увидела что-то смешное в выражении его лица, только Аки совсем не смешно. Он заторможено поворачивает голову к дворцу, и его силуэт больше не выглядит так, как раньше. Эти розовые полукруги, окружающие его, эти искристые кораллы – может быть, думает он с содроганием, это не просто богатое украшение, а лезвия, наведённые остриём прямо на небо?   Горе Ёго ведь никогда не было до неё дела. Кто знает наверняка, заставила ли она сама отвести взгляд?   Контракты с демонами для Аки всегда были чем-то очень непонятным. Вроде бы и нет радикального запрета, но всё равно повсеместно осуждаются, вроде их возможности и звучат заманчиво, но, говорят, взамен они всегда просят что-то действительно ценное. Аки не знал ничего о цене контракта до тех пор, пока не увидел уже холодные тела на изуродованной земле.    Когда Химено говорит о своём демоне, в её речах сквозит уважение и тепло. Химено работает на своего демона, но смотрит на него при этом так, будто может понять. Взгляд прикипает к жемчужинкам, как будто опоясывающим бездну. Аки чувствует, что его сейчас стошнит.   – Как думаешь, – сипит он едва слышно, потому что громче просто не получается, – Божественная жрица бы стала меня отговаривать, если бы я правда хотел утопиться?   Химено смеётся, но отвечает, не задумываясь:   – О, она бы не позволила твоему трупу испортить нашу экосистему.   Аки слышит, как затухает её смех. Вот как. Как в таком красивом месте поселилось что-то настолько страшное?   А может, всё намного хуже. Может, весь Ватацуми вырос вокруг неё, и каждая травинка здесь – часть её тела. Может, это они здесь – паразиты, которых просто пригрели на своей груди. Аки не хочет слышать больше ничего, хочет упасть в эту бездну, даже зная, что всего лишь попадёт из одного ада в другой. Он никогда не задумывался о том, как много их может быть на самом деле.   Бездна под ним сворачивается огромным клубком ядовитой воды. Аки ловит чужой взгляд и напоследок просит:   – Передай бабушке, что моя комната освободилась. Я ей уже заплатил. Скажи, что я ушёл.   И, развернувшись, падает.  

* * *

  Аки знакомится с Ангелом в Энканомии, которая на самом деле Бякуякоку, но он этого ещё не знает, потому что Ангел расскажет позже.   В конечном итоге он потратил больше времени на расспросы местных жителей и поиски верного пути, чем на то, чтобы собственно найти Ангела, и, если честно, это выглядит, как издевательство.   Пустошь кишит вишапами глубин. Кровь у них голубая и настолько стойкая, что её впору было бы использовать вместо чернил. Огромные узкие коридоры кажутся бесконечными, но через эти проходы где-то далеко впереди светит что-то очень яркое, как будто зазывая к себе. Никакой другой жизни здесь, кажется, нет.   Земля без солнца, думает Аки, я наступаю на землю, на которую не падал солнечный свет.   Он спускается по рыхлым ступеням над пропастью, раскрывает нелёгким трудом добытый планер и летит вперёд – к единственному, но по-настоящему огромному очагу света. Острая четырёхконечная звезда, по ошибке богов залетевшая в эти пустоты – это первое впечатление Аки о Дайнити Микоси, когда он ещё не знает, что это Дайнити Микоси. Редкая растительность как будто тоже впитала этот искусственный свет в себя и горит теперь белым прямо изнутри. Это свечение помогает ему не сбиться с пути. Демон как будто даже не старается прятаться.   Аки готовится к этой встрече не один месяц, копит мору и откладывает к той, что осталась у него после последнего – ха – похода в город. Рискуя оказаться нанизанным на нож тяжёлыми, опытными руками, слушает песни убийц. И найдя человека, сидящего спиной к нему на каменном выступе, не сразу понимает, что это и есть тот демон, которого он так искал. Глаза слезятся от яркости, и только подойдя ближе, Аки удаётся разглядеть, как свет исполинской башни переливается на его крыльях, соединяясь со слабым свечением нимба, делая их слегка золотистыми. Ангел наверняка ведь слышит шаги, только лицом поворачиваться не хочет.    Ангел.   Никакого безобразно вытянутого тела. Никаких пугающих отростков – ну, помимо крыльев – торчащих из рук или ног. Ни рогов, ни сада костей вокруг, ни зловещего рокота, ни змеиного шипения. Ангел выглядит как обычный человек.   Руки сами тянутся к поясу, а тихий предупреждающий звон глаза бога откликается звоном в голове от усталости. Демон не спешит поворачиваться к нему лицом, хотя Аки подошёл уже достаточно близко. Не страшно. Аки ведь нужны его руки, а не лицо.   Он совсем не замечает того, насколько глубокая тишина здесь царит. Редкий грохот обрушившихся где-то камней, скрип башни, шорох крыльев. Всё его нутро отмирая, выдыхает. Тишина расслаивается и бьёт в лицо подтверждением реальности всего происходящего, когда Аки слышит голос. – На самом деле это огромное зеркало. Если его развернуть, станет темно, но мне нравится держать его в таком положении. И это первая фраза, произнесённая Ангелом в адрес Аки. – Зачем пришёл? А это вторая. Аки отвечает просто. Нет никакого смысла в том, чтобы церемониться. Пальцы немного дрожат, но это скорее от утомления. – За контрактом.   Ангел всё-таки решает к нему повернуться. У него странного оттенка волосы, рыжие, но как будто выцветшие, худые плечи, скромно обёрнутые в лёгкую ткань юкаты и оскорбительно скучающий взгляд.   Этот демон действительно носит юкату, как какая-то благородная жрица. Настолько смешно, что хочется съязвить: неужели в Священном храме Наруками настолько большая утечка кадров и что бы сказала по этому поводу Гудзи Яэ. Ангел вздыхает, и в этом вздохе как-то слишком много утомлённости для существа, торчащего тут одного невесть сколько лет:   – Надеялся, что случайно провалился.   Ноги сами делают шаг вперёд, наступают на каменные ступени. Ещё не хватало, чтобы на него смотрели свысока. Аки немного страшно, но этот страх – остаточный, и совсем скоро его не будет. В самом деле, ему ли не знать кто такие демоны и как умело они могут пудрить мозги. – Я хочу заключить с тобой контракт, Ангел. В выражении чужого лица едва читается удивление. Он как будто вообще не слышал, что говорил, ну или просто не вникал. Какая-то мелкая каменная стружка осыпается на плечи Аки. В тишине слышно, как внутри башни журчит вода. – И почему я должен его с тобой заключить? Брось голодной собаке кость – и она будет её грызть, давясь. Брось демону в лицо контракт, и он тоже сожрёт кого попросишь – этой логикой Аки руководствовался до сих пор, но теперь начинает казаться, что всё не так просто. В голове не было ни единой мысли о том, что Ангел может отказать.   Зато первичный страх отступает, сменяясь раздражением. Ангел же не собирается сейчас стоять и воротить нос? Аки не знает, что он хочет услышать.   – Потому что ты мне нужен.   – Нет, спасибо.   – Убей для меня.   – Ой, ну это не серьёзно.   – Серьёзно. Я прошу тебя убить для меня демона.   Ангел замолкает, а Аки осекается. И в очередной раз ставит на свою удачу – должна же она хоть к чему-то его привести.   Ещё одна деталь, о которой не приходилось думать – неужели он и впрямь собирается приоткрывать эту завесу для демона, того, который меньше всех этого заслуживает?   С одной стороны, если это поможет делу, то плевать.   С другой стороны, темнота внутри удушает, но это только его темнота.   С третьей, он же никогда не заключал сам контракты и не знает, как обычно бывает.   С четвёртой, добраться сюда было непросто и пути назад уже нет. Время идёт, часики тикают. Аки не хочет проверять, сколько ещё сможет продержаться его запал прежде, чем он однажды проснётся и решит больше никогда не вставать.   В конце концов, всё, что он смог сделать сам в ту ночь – это открыть глаза. В мире столько боли, что людей на неё просто не хватает.   У этой боли глаза Тайё, и она была везде – лилась из каждой щели кровавым водопадом. Кровь, кровь, кровь везде и всюду, в ней захлебнулось всё живое, а он стоял там, посреди этого водоворота, под ногами трескался свежий данго, и мысли в голове были такими же потерянными, но все кричали одно и то же: этого мало.   Дальше он был способен думать только о том, как оставит после себя безжизненную пустошь – по-настоящему безжизненную, чтобы здесь больше никогда ничего не проросло. Спалить мёртвую деревню, сделать так, чтобы сгорело всё до последнего сарая – этого мало. Оставить на этой земле саднящий рубец – чёрная дыра, до самого дна наполненная скверной. Маленькая, зато своя. Но этого мало.   Помочиться на общую могилу людей, которых он считал своей семьёй – всё это было мелочно и так бесконечно мало, что он не сразу понял. Теперь ему никогда не будет достаточно. – В моей деревне тоже был демон. Кто-то заключил с ним контракт задолго до моего рождения, и мне никогда не приходилось задумываться, что он просил взамен. За все годы жизни его для меня как будто и не было. До некоторых пор.   Аки старается справляться со своим голосом, сохранять в нём холодное равнодушие, и это сложно, но вроде получается. За все время он чувствовал себя таким открытым всего два раза – первый раз был наверху, с Химено, чуть больше пяти часов назад.   – Убей его для меня и проси всё, что захочешь.   По Ангелу не совсем понятно, слушает он или просто смотрит в какую-то точку. Ведёт крылом, шаркает ногой по камню, цепляется пальцами за пояс оби и только спустя время поднимает взгляд.   У Аки отчётливое ощущение, что им просто играют. – Тот демон нарушил своё слово? Он порывается ответить, но может только выдохнуть. Ему уже нет никакого дела до слов и откуда он знает, что конкретно этот демон говорил. Но Аки ни на секунду не забывает, кто стоит перед ним. – По всей видимости да. – Как тебя зовут? – Аки Хаякава. Демон спускается с выступа. Зато теперь чужое лицо выражает хотя бы какую-то степень заинтересованности. Подол его светлой юкаты касается мерцающей травы. А потом Ангел поднимает голову и смешно, что его голос смеет звучать настороженно: – Я попрошу двадцать лет твоей жизни взамен.   Ошибка. Смешно становится сейчас. Такие финты бы не понравилось читателям, избалованным лёгкими романами издательства Яэ, но не получается их за это винить. В его голове это представлялось примерно так: Ангел соглашается пойти с Аки, убивает демона и на том же месте потом перерезает Аки горло каким-нибудь своим ритуальным ножом, и на этом моменте все существующие долги оказываются оплачены. Внутри теплится что-то злое и кроваво-красное, и это – никакой не феникс, а просто обречённая псина, выбравшая самое уродливое место для того, чтобы вгрызться в глотку. Он не задумывался об этом раньше, но теперь снова становится страшно. Если у него заберут всего двадцать лет, то как ему прожить остальные? – Возьми всю жизнь. Ангел наклоняет голову вбок и теперь правда кажется застигнутым врасплох. – Я не понял, это ты так пытаешься сторговаться что ли? – И его ледяной тон получается настолько устрашающим, насколько может показаться устрашающим этот голос. – Двадцать лет это двадцать лет. Аки бедром все ещё чувствует и катану, и знакомый холодок глаза бога, но все равно остаётся стойкое ощущение того, что его обезоружили. Я уже зашёл так далеко, с отрешённым спокойствием думает он. Сделаешь своё дело и я со своей жизнью сам разберусь.   Не то чтобы он нуждается в подачках.   А ещё Ангел – второй демон, которого он лично видел за свою жизнь, и Аки пытается понять, смог бы он что-то распознать, если бы случайно встретил его, например, на фестивале в Инадзуме. Челюсть начинает болеть от той силы, с которой её стиснули. – Хорошо? Теперь пойдёшь со мной? Ангел легко двигает крылом, как будто разминая его, и отвечает: – Сначала тебе придётся дослушать мои условия.   – Какие у тебя будут условия? Ангел подходит ближе, и теперь действительно можно сказать, что Аки стоит с демоном лицом к лицу. От его крыльев веет прохладой и чем-то едва уловимо сладким. Хочется инстинктивно податься назад, но Аки держится. Нутро кричит об опасности, а эти глаза смотрят на него с неправильным, неестественным теплом. Посмертным. Угасающими отголосками жизни в секунде увядания.   Его голос становится мягче, звучит немного наивно даже, но Аки не обманывается. Перед ним всё ещё стоит его будущий – он надеется – палач, а берега Рито до сих пор не могут отмыться от запаха смерти, как ни пытаются. – Два условия и одно предупреждение. Одно ты уже услышал – я возьму у тебя двадцать лет жизни. Второе – не касайся меня ни при каких обстоятельствах. Аки выдыхает сипло, и этот жалкий звук растворяется где-то в чужих волосах: – Это всё? Ангел мягко отсекает: – Ты меня не дослушал. У него на лице мелкая полуулыбка, не несущая в себе глубокого подтекста, как будто однажды вылепленная из мрамора, да так и застывшая. Врождённое уродство, которое было неизбежным. Аки бы втёр этот мрамор подошвой прямо в эту белую траву – истекающему кровью сердцу ведь и правда нужно не много, чтобы ненавидеть. Такое же выражение будет на его лице, когда он будет убивать для Аки?  Кто они такие и почему в них никогда нет ничего человеческого?  Этот демон со своими большими бледными крыльями и сверкающим обручем над головой просто тошнотворен.   Он слышит, как Ангел пальцами подцепляет глаз бога, вспоминает те легенды и держится изо всех сил, чтобы не одёрнуть. Аки знает, что в его лице было что-то, что позволило демону счесть его мысли, но ему уже плевать, земля от этого не треснет. Земля начинает трескаться, когда эта улыбка становится шире: – После поцелуя демона ты забываешь имя своего Архонта. Руки Аки замирают на поясе хаори. Ангел проходит мимо, зацепляя остриём своих крыльев какой-то цветок. Цветок падает, рассечённый напополам. – Это было моё предупреждение. А теперь пошли, нам нужно выбираться наружу. Я согласен заключить с тобой контракт.   Сердце успокаиваться не собирается.  

* * *

  – Вот это место, куда ты упал. Утроба змея.   Путь сюда занял меньше времени, чем предполагалось. Разумеется, Ангел знает короткий путь.   – А та светящаяся башня называется Дайнити Микоси.   Аки оттряхивает пыль с рукавов и ёжится от холода: под ногами вязко хлюпает застоявшаяся вода.   – Почему ты мне это всё рассказываешь?   – Потому что ты слишком громко молчишь.   За руки цепляется какая-то мерзкая растительность, но Аки не обращает внимания, потому что Ангел пальцем указывает вверх. Они стоят ровно на том месте, куда он плюхнулся после своего прыжка, и лунная бездна сворачивается в воронку недостижимо далеко наверху.   – Давай, подходи поближе, нам нужно в эту дырку.   В какую ещё – о, к бездне.   Демона, должно быть, прорвало на болтовню, потому что тот слишком долго сидел в одиночестве. Иначе не объяснить весь этот трёп, который пришлось терпеливо выслушивать целый час их пути.   В голове всё время сидела юркая мысль: если не повезёт с заключением контракта, то его глаз бога просто останется в закромах этого чудовища и даже став совсем пустым и бесцветным будет холодить ему руки. Может быть, думал он со смертельным спокойствием, это было предопределено с самого начала.   Но вся эта устрашающая дымка рассосалась, когда Ангел начал останавливаться каждые десять минут, чтобы передохнуть, и перед Аки предстало крайне заносчивое и ленивое существо, охающее на каждый подвернувшийся булыжник.   – Ты переигрываешь, – выдыхает он напряжённо, не стесняясь раздражённой интонации в голосе.   Демон безразлично тянет, зеркаля его выражение лица:   – Вообще-то, я очень давно выбирался наружу в последний раз. И знаешь, это всегда было очень утомительно.   Ангел вертит в руках какую-то странную вещь, похожую с виду на печать с незнакомыми знаками, и он тоже невольно всматривается в предмет. Символы слабо переливаются голубым и кажутся очень, очень старыми. Может быть, древняя реликвия.   – Это что-то, что нам поможет?   Ангел оборачивается и смотрит на него непонятливо, а потом вздыхает и подкидывает предмет к ближайшей стене. Раздаётся глухой треск, печать падает и символы уныло перемигиваясь, гаснут. Аки останавливается в замешательстве.   – Это просто какой-то ключ. Таких знаков тут много. Пойдём, нам немного осталось.   Аки в отчаянии.   Так они добираются до Утробы Змея, и в одну секунду он устойчиво стоит на ногах, а в другую уже чувствует, как перемещается в каком-то странном, переливающимся всеми цветами радуги пространстве. Третья, четвёртая, пятнадцатая секунда – и он снова на Ватацуми. У Ангела за спиной больше нет крыльев, нимб тоже куда-то исчез. Только белые полы одеяний намокают и немного вздуваются в неглубокой воде. Над Ватацуми простирается звёздное небо. Когда Аки только шёл за Ангелом, были сумерки. Несмотря на всё, в конечном итоге он вышел намного быстрее, чем рассчитывал. Они поднимаются по тропе вверх и направляются сразу к восточному берегу. Ангел подбирает с земли ракушку и вытягивает слова в ровную, абсолютно безэмоциональную линию: – Ты провёл внизу почти всю ночь, и, думаю, до этого день тоже провёл в дороге. Я понимаю, что людям нужен отдых, но нам лучше здесь не оставаться надолго, – он поднимает руку выше и поворачивает раковину так, что она начинает мокро блестеть под луной. – Но она быстро почувствует, если я здесь задержусь. Демоны не особо любят, когда другие демоны следят на их территории. Аки оборачивается на Сангономию и вспоминает слова Химено. Так или иначе, он не собирался здесь задерживаться. – Или она недолюбливает конкретно тебя. Ангел возмущенно цокает: – Она меня не недолюбливает, и я её тоже. Я делаю это из уважения к ней. О. Уважение. Демоническая солидарность. Он предпочитает промолчать и достаёт сигарету. Курить хочется нестерпимо, а священный ореол этого места наконец-то не мозолит глаза.   Они доходят до берега, прокладывая путь сквозь томную дымку тумана, когда Аки осознает, что у него больше нет ничего, чтобы перебираться по морю, и это очень глупо и нерасчётливо с его стороны. Замечает какую-то чёрную тень вдалеке не сразу, только когда подбирается поближе.   Утром он прибыл на это же место, но никаких других лодок не заметил. А жители Ватацуми, как сам успел заметить ранее, пока обходил весь остров, обычно прибивают их с другой стороны.   Над холодным ночным туманом тихо качается маленькая лодочка, оставленная вот так вот просто без каких-либо опознавательных знаков, одинокая и ничейная. Аки наклоняется к ней, чтобы увидеть, как на краю сидения лежат аккуратно связанные пучки морских грибов и ещё каких-то соцветий, подвязанных поясом жрицы.   Мягкий шёпот волн, ласкающих деревянный бортик и стрекотание сверчков – всё, что окружало его в тот момент, осыпалось крошевом песка, оставив после себя ещё один нарыв. Ты никогда не узнаешь, насколько на самом деле одинок, пока кто-то впервые не протянет руку. Ты не узнаешь, насколько тяжёлым грузом придавило лёгкие, пока кто-нибудь играючи не сдвинет твоё горе с насиженного места.   Это была самая надсадная, самая молочная ночь из всех на его памяти, и ни громовые раскаты Ясиори, ни отчаянные крики птиц над побережьем не смогли заставить его остановиться, а она смогла – вот так просто, как слепого щенка, утопив в себе шёлковыми волнами. Глаза защипало непролитым и невысказанным.   Аки, наверное, ошибся, когда подумал, что хуже той ночи не будет ничего. Теперь он понимает. Утро, может, и наступит, и демоны, может, вымрут уже завтра. Вечность – она придумана для Сегуна Райден, чтобы ей было ради чего жить и убивать, а не для таких, как он. Счастью Аки с самого начала положено было закончиться.   Вот только почему ему кажется, что эта ночь не закончится никогда?