Волкодав

Самый верный способ себя похоронить – это быть открытой книгой для демонов, людей, кого угодно. Сам наводишь на себя беду и гадаешь, весь такой откровенный и виктимный, что же будет дальше. Аки не хочет перерастать свой панцирь, Ангел всё равно находит лазейки.   Трудно сказать, в каких случаях он более невыносим: в молчании или когда открывает рот. Едва слышные бормотания под нос мешают сосредоточиться, когда нужно – и вот Аки уже теряет электрогранум, без него на другую сторону моста не перебраться, а чтобы достать новый, приходится лезть обратно по скале.   Редкие проблески света не помогают ориентироваться в чаще великовозрастных и гордых аралий, а потом Ангел открывает рот и напуганные цицины над головой перекрывают даже это окошко к небу.   В этой загадке правильных ответов нет, потому что когда он долго молчит, Аки начинает нервничать пуще прежнего.   Он не заговаривает больше о прошлом, потому что не считает нужным, а Ангел не спрашивает ни причины, ни его мнение, ни даже что-нибудь отдалённое для начала, когда рубит с плеча:   – Кого ты потерял?   А это Ангел так намолчался, что напоролся на брешь. В груди разрастается бездна, но к этому моменту руки наловчились её латать.   Слова простые, смысл неподъемный, но тоже простой, если учитывать то, в каком мире они живут. Всё сложное вообще как будто осталось там, наверху, осело где-то на атласной подушке Сёгуна или на дне её чашки. Сложно – это, наверное, устраивать чаепитие с вечностью. Просто – это когда криво надсекаешь чучело и катана ломается, а потом тебе дают за это по шее.   Перед глазами улыбка Тайё – смешная, потому что передний молочный зуб ещё не вырос, поэтому слова получаются немного шепелявыми.   Аки отводит взгляд и отвечает:   – Брата.   Все силы уходят на то, чтобы удержать в голове это шепелявое перекатывание слов. Внутреннее противоречие режет не хуже ножа, а иногда даже намного лучше и острее. Так он думает, пытаясь сдержать внутри другое слово – такое же простое и неизысканное. Всех.   – Почему Ангел? Кроме очевидного.    А это – задачка со звёздочкой из старых списанных книг, над которыми Аки корпел, потому что на другие не было денег. Слепая попытка надавить в ответ даже при условии, что давить не на что. Просто не хочется, чтобы Ангел думал, что только Аки будет тут метаться и пыжиться, как угорь на раскалённом песке.   И это – полный провал, потому что даже уголки чужих губ не вздрагивают, когда Ангел отвечает откровенно:   – Кроме очевидного, меня назвали так те, кого я убил.   Очаровательно. Он постно оглядывает этого демона, подолом длинной юкаты подметающего за ними все тропинки, и позволяет безупречно усталому выдоху сорваться с губ. Сойдёт.   Управлять могущественной организацией головорезов и подсылать при этом шпионов в каждую дыру Инадзумы, чтобы даже местным жителям, которые вообще об их существовании не должны были знать, было неловко – это, должно быть, что-то из сложного. Оставлять своё благословение на пепелище одной маленькой разрушенной жизни – а вот это просто. Это то, что несовершенной природе человека по силам понять.   Аки больше не ищет двойное дно и великий замысел звёзд там, где их сроду не было. Аки – несовершенный человек, у которого теперь есть совершенное оружие. Его задача теперь – донести оружие до дома, а там уже оно само найдёт ему и причины, и смысл, и конец, и всё остальное.   Ангел – это демон, которого назвали так люди, которых он убил, и он идёт тихой тенью чуть поодаль, но каждый раз, когда видит дым от чужих костров или слышит отголоски человеческих речей, прибивается к нему и ищет ответы у него в лице, как бездомный котёнок. Наверное, так сказывается долгое отсутствие на поверхности.   Редкие разговоры не клеятся. В двадцать два года Аки узнает, что есть особенный сорт молчания, который рубит похлеще слов.  

* * *

    В первое время их знакомства Аки всё ещё не может назвать его по имени даже у себя в голове, каждый раз спотыкаясь на безличном «этот демон», но это не страшно. Просто Аки ещё не сошёл с ума.   Этот демон – самое нахальное существо на свете, мутным стеклом пытается поджечь одуванчик, чтобы огонь обласкал всё поле, а ему много и не надо.   – А ты удивительно жесток, Аки, – эти слова произносит Ангел, когда они сидят у разведённого костра, а Аки пытается согреть руки, – уверен, что не зашёл дальше, чем можешь?   И из всего бреда, который он не стесняется излагать, этот оказывается очередным пустым высказыванием, которое тем не менее заставляет нехорошее зашевелиться.   – Люди иногда могут быть жестокими.   На половину звучит как оправдание, на другую – как попытка запечатать разговор до того, как он разгорится и забурлит некрасивым чёрным под кожей.   Ангел строит делано непонятливое выражение лица. Эти его игры в инфантильность уже порядком действуют на нервы. Молчит, как будто пытаясь этим молчанием выжать из Аки что-то ещё.   – Правда что ли?   Нахально безразлично с налётом вежливого удивления. Хочется сказать: не заставляй меня рассказывать тебе о том, что такое жестокость. Ты существуешь только во имя неё и не имеешь права притворяться, что с ней не знаком. Не передо мной.   И слушать его проповеди тоже как-то не хочется. Проповеди от демона – звучит, как одно большое противоречие, но Ангел даже не собирается ничего отрицать:   – И часто ты так думаешь вслух? Во всяком случае, ты прав. Мы знаем об этом больше вас. Поэтому мне и интересно.   Аки поджимает губы. Если дело обстоит так, то ему интересно, что ещё он вслух надумал. Вопрос всё равно вырывается сам по себе, задушенный и не такой уж необходимый на самом-то деле.   – Почему?   Ангел кидает в костёр какую-то тростинку. Она начинает жалобно трескать, сгорая на раскалённых углях.   – Потому что я думал об этом. Хорошо, что ты догадался, что самому тебе его не одолеть. Но ты ведь ищешь возмездия не только для него, верно? Поэтому я и спрашиваю. Сколько в тебе жестокости на самом деле, Аки? Им ты ведь уже ничего не сделаешь.   Первая мысль – выгнутая в полёте стрела: как ты узнал. Вторая мысль – стрела горящая, юркая и красная: достаточно, чтобы в ней утопиться.   Ангелу не нужно видеть его заминку. Он качает головой так понимающе, что от одного этого жеста коробит, смотрит с медовым теплом и, кажется, сам того не осознавая, тянет к нему ладонь.   Ему не идёт давить высокомерием и грубой, неотёсанной угрозой в голосе – тогда, под Дайнити Микоси, говоря что двадцать лет – это окончательная цена, он звучал просто смешно.   – Не расстраивайся из-за этого. Ты всего лишь человек.   Но иногда, как сейчас, он заговаривает в такой особенной, певучей и плавной манере, вплавляя свой голос и взгляд как патоку – прямо в кожу, слой за слоем. Он не выглядит так, будто сможет вырвать тебе кадык когтями; он кажется подкупающе простым, иногда – Аки боится даже думать об этом – слишком человечным, он кажется равным тебе, и вот от чего становится действительно не по себе.   Именно так в его понимании и должна звучать смерть.   Холодные пальцы Аки нащупывают сигарету. Медленным движением руки он её поджигает, чтобы так же медленно поднести к губам, не сводя взгляда с лица Ангела.   – Я не знаю, чего ты пытаешься добиться, но мне плевать. Не тебе меня жалеть и не этими руками.   Что-то внутри гнусаво мурлычет, когда замечает, как потустороннее тепло в красных радужках теряется, не успев разгореться. Даже вихры костра как будто угасают. Ангел тянет ладонь обратно и медленно кладёт её на свои колени. В его голосе нет ни единой запинки, он звучит так же ровно и гладко, как прежде:   – Никто не собирается тебя жалеть, Аки.   В голове сплошные помехи, убивающие любые мысли ещё до того, как они рождаются. Только внутри скребёт невыносимо, в раскалённых тисках сжимая сердце, и эхо заливается не своим голосом.   Я знаю тебя едва ли неделю, шепчет оно, а уже так устал от одного твоего присутствия. Твоё существование лишено всякого смысла. Люди умирали и до того, как появился ты. Никому не нужно было кладбище, которое ты за собой оставил, никто тебя об этом не просил. И поэтому ты и стоишь там один, в своей проклятой перевёрнутой земле, глупым зеркалом пытаясь имитировать настоящее солнце.   Аки не думает, когда встаёт, возвышаясь над Ангелом, не думает, даже когда просит – просьба звучит больше как требование:   – Покажи свои крылья.   И только для того, чтобы получить невозмутимый, равнодушный отказ.   Ангел не выглядит испуганным или так уж сильно встревоженным. В глубине его глаз плещется только усталая, холодная настороженность. Но Аки не двигается с места, и Ангел в конце концов сдаётся. Перья под таким освещением отливают мягким золотом, Ангел молча смотрит на него, пока Аки наклоняется к его лицу. Он чувствует сладковатый запах пыли от крыльев и медленно вскидывает руку с зажатой сигаретой – так, чтобы разделяла их лица.   Вот бы найти способ показать Ангелу, какими красками такие, как он разливаются по эту сторону монеты, вот бы научить тому, насколько слепой и надсадной бывает обычная человеческая боль. Напасть со спины, надавить сапогом на грудь. Этот демон всё время ведёт себя так, будто пытается вспомнить, кто такие люди, не трогая и не пытаясь дотянуться. А Аки хочется стать тем человеком, который смог бы выпустить самое чёрное изнутри прямо в этот розовый рот и заставить это всё переварить.   Ангел только вскидывает тонкие брови:   – Тебе притушить?   Пальцы неосторожно дёргаются, пепел мягко оседает на белые полы его одежд. Аки не может отделаться от видения, где эти белесая мягкость пачкается серым и чёрным, а тонкая паутинка дыма завивается между перьями и они начинают пахнуть не сладостью, а обычной жжёной костью.   Волки скалятся из леса, а над ними кто-то играет мелодию свободного летнего ветра.   (Ёкаи роще прячутся, на веточках качаются, под ветками пятнистыми готовят мисо-суп)   Интересно, это бы помогло заглушить мысли хотя бы на мгновение?   Аки замечает, что сигарету аккуратно вытащили между его пальцев только когда видит, как Ангел неспешно прокручивает её в руке и плавным, коротким движением вжимает – вгоняет почти, настолько крепким кажется это нажатие – ещё горящей стороной в крыло.   Он не выглядит рассерженным или расстроенным, скорее просто ещё больше утомлённым, чем до этого. Аки не отмирает, пока не слышит голос:   – И зачем это было?   Признаться в этом себе оказывается труднее, чем высказать честное:   – Чтобы ты перестал казаться человеком.   Под давлением этой честности Аки чувствует себя непривычно уязвимо и становится так горько и пусто от осознания того, что он ничего не может с этим поделать. Чужой удивлённый выдох оседает промёрзлым где-то в области шеи. Ангел улыбается до скрежета широко, его надёжно запрятанное под певучесть равнодушие в этой тишине начинает сводить с ума:   – Но то, что я кажусь тебе человеком – это твоя проблема, Хаякава, а не моя.   Его слова откликаются внутри ноющей пустотой. Остаётся только неприятное тепло во рту и стойкое ощущение того, что вещи больше никогда не станут правильными.   Остаток вечера топится в молчании, но может быть, на этот раз оно и к лучшему.   На следующий день Ангел спотыкается о какой-то камень, а Аки не успевает подумать, прежде чем ловит его за рукав. Оглядывается. Становится дурно: всё это так глупо. И дальше: зачем я вообще это сделал?   Ангел выдёргивает рукав и говорит, слова получаются прохладными и кроткими:   – Видишь, всего лишь человек.   Самое ужасное в этом то, что он, скорее всего, прав.  

* * *

  Заря наливается персиковым и красным на горизонте. Здесь недавно прошёл дождь – поэтому утренний воздух кажется ещё чище и свежее.   Неприятный, липкий осадок не покидает Аки. Насчёт Ангела пока два варианта: либо внутри него сидит машина, которая с чудовищной скоростью перемалывает любые чувства внутри себя, либо его человеческий облик забывает скрывать, что перемалывать нечего.   И в совокупности с тем, насколько постижимым и живым кажется Ангел со стороны, с тем, насколько понятными и знакомыми жестами иногда переливается край чаши, эта маленькая погрешность кажется очень тревожной и пускает по рукам ледяные мурашки.   Ангел видится ему каменным изваянием, которое ведёт себя, как живое, примеряя эмоции, как новую одежду, и всё делает идеально, постоянно забывая, что всем уже известно, насколько полый он внутри.   Только вот он был прав в одном: Аки сам виноват, если ему что-то мерещится.   Тем не менее, путь продолжается спокойно и почти без пререканий.   Они доходят до небольшой деревушки и у Аки появляется возможность пополнить свои запасы еды. Он постно оглядывает Ангела; одна его часть надеется, что тот сам догадается остаться здесь и подождать, а другая не хочет оставлять его без присмотра в местности, которую нельзя назвать совсем безлюдной. Ангел, впрочем, отмечает в своей безукоризненной манере, расчёсывая до мягкой розовинки щеку ребром ногтя:   – Пока у нас с тобой контракт, я буду липнуть к тебе, как банный лист к заднице. Не переживай, ничего с ними не случится.   Ничего плохого не случается, а местная малышня по неведомым причинам облепляет их со всех сторон. Судя по выражению беспомощного удивления на чужом лице, Ангел тоже не знает, что происходит, хотя ему то откуда знать, в этом нет ничего нового. Дурно становится не из-за этого.   Аки находит себя в окружении людей и их маленького безмятежного мира, который просто не хочет впускать в себя обратно, с запоздалым ужасом понимая, что вообще-то тоже больше не знает о нём ничего.   Птичий щебет, звук перекатывания одинокой тележки где-то вдалеке, чьи-то голоса. Он сам себе кажется призраком, случайно попавшим на праздник жизни, куда его никто не звал. Вместе с демоном смотрит безучастно на то, как продолжаются чужие жизни, и понять их внезапно становится нельзя. Обрубило канаты, обласкало огнём мосты. Отгремели грозы.   Аки берёт немного риса, упрямо вкладывая в морщинистые руки женщины мору, стараясь не терять неловко перетаптывающуюся на одном месте белую тень на периферии. Интересно, они совсем ничего инородного не замечают? Даже дети?   Струна напряжения внутри натягивается до звона, когда он видит, как мальчик, спотыкаясь и охая, несёт Ангелу какую-то игрушку и разглядывает в его руках маленький самодельный тэмари. Ангел тушуется, когда принимает игрушку завёрнутыми в рукава руками, снова смотрит на Аки так, будто пытается найти в его лице подсказку.   Ребёнок улыбается мелко и говорит:   – Это тебе играть в дороге. Ты очень красивая!   Аки старается удержать в узде пробирающее чувство, которое поселяется в нём и отказывается отпускать из своей хватки. Знает, что сможет утаить заминку от всех остальных, но не от этих цепких гранатовых глаз, поэтому пытается хотя бы притушить разгорающийся огонёк, как может, своими силами. Этот мальчик в самом деле очень сильно напоминает другого мальчика, которого он знал, только и всего.   Только другому мальчику бы понравились более воинственные игры, в которых надо много бегать и всё время кого-то спасать. Только другой мальчик бы возмутился, если бы Ангел так же присел на корточки перед ним, потому что «эй, я то ещё вырасту, большое спасибо, а вот ты побереги колени, дедуля».   Аки кажется, будто он лежит на дне студёного озера. Даже самые простые движения становятся трудновыполнимыми, как будто кто-то привязал к конечностям камни и прямо так оставил умирать.   А если бы Ангел подошёл так же к Тайё, он бы согласился с ним поиграть?   Тонкие проблески света с поверхности кажутся слишком далёкими, чтобы дотянуться до них рукой. Тяжесть давит на всё тело единой непрошибаемой волной, а под ней совсем не получается думать. Под ней совсем не получается дышать.   Ангел пищит задушенное «спасибо», и это «спасибо» вкупе с точёным взглядом из-под ресниц щебечет его безразличным голосом: я помогаю тебе оторваться от кусачих мыслей, а ты взамен берёшь себя в руки. Напряжение, засевшее костью в горле, едва заметно ослабляет хватку.   Они выдвигаются всего через пару часов, и Аки неловко машет уже нечётким силуэтам детей, провожающим их с холма. И честно, он впервые видит, чтобы Ангел семенил так быстро. С длинными полами его одежд делать широкие шаги не получается, выглядит это смешно и нелепо.   Аки великодушно сдерживался от комментариев всё это время, но больше просто не может. Тянет острое, немного издевательское – завуалированное или не очень, без разницы:   – Тише-тише, разве ты не сам хотел пойти со мной?   Ангел на ходу оборачивается к холму и, видимо, убедившись, что деревня осталась далеко позади, начинает идти медленнее. Аки наконец равняется с ним, не отрывая глаз от непослушного рыжего петушка на чужой макушке, который никак не пригладится ветром. Раздражает.   Отяжелевшее от непривычной нагрузки дыхание Ангела тоже.   – Одышка? – Участливо интересуется Аки, но вместо ответа удостаивается только сокрушительного взгляда из-под сбитой чёлки.   – Мне захотелось вспомнить, каково это. Я вспомнил, – Ангел тянет руку, чтобы поправить сползшие на лицо волосы и показывает Аки разноцветный шарик: – А это мне нравится. Заберу с собой.   Аки оглядывает задумчивым взглядом игрушку и думает о детях, которые наверняка всё ещё пытаются их высмотреть издалека. Надеется, что они будут в порядке.   – Тебе не кажется, что этот тэмари какой-то слишком маленький?   – Какая разница, его удобнее нести в руках.   Хочется сказать: если хотел занять себе руки, помогал бы с ужином. Но сил на пререкания нет, так что он снова выбирает промолчать. Как хорошо, что Ангел умеет верно считывать его молчание.   – Я знаю, что ты хочешь сказать. Нет, я не хочу помогать.   – Я и не надеялся. Если бы ты был человеком, умер бы от голода, не захотев пачкать ручки или обременять себя хоть каким-то трудом. Не просто так тебя дети спутали с благородной дамой.   Ангел делает шаг. Под его ногами хрустит ветка.   – Благородные дамы существуют не для того, чтобы помогать тебе с ужинами. Большая часть Семёрки состоит из них, и не думаю, что они получили свои титулы за красивые ручки.   Аки допускает удивленный ох и даже поворачивает к нему голову:   – Я знаю это. Но ты что, сейчас пытаешься сделать комплимент Архонтам? Из всех существ – именно ты?   Тот только смеряет его утомлённым взглядом и отсвечивает таким говорящим выражением лица, что становится ясно: новый ушат нытья вот-вот выльется ему на голову.   – Я просто признаю их силу.   Вот как.   Единственное, что у него есть от божественного, болтается на бедре и холодит кожу даже сквозь слои ткани. Не то чтобы это было подарком, о котором он просил. Не то чтобы это было благословением. От того, чтобы оставить свой глаз бога там, где он его нашёл, остановило только осознание: ничто впредь не сможет напоминать ему о Тайё так отрезвляюще, как это проклятье.   Безусловно, сила Архонтов находится далеко за пределами его понимания. Но если бы они были так безупречны, может, у людей не возникало бы нужды обращаться к демонам. Может быть, и его дом беда миновала бы стороной.   Мысль копошится в голове, как надоедливый червяк в садовом яблоке, и отпустить её просто так не получается.   – То, что ты говорил тогда. Про то, что я забуду имя своего Архонта. Что это значит?   Он старается придержать поясную сумку так, чтобы за неё не зацепились колючки с разросшегося кустарника.   Ангел не помогает. Переспрашивает плоско и только отдалённо заинтересованно в разговоре:   – Ты о поцелуе?   Одна колючка всё-таки смогла прилипнуть к подолу хаори; Аки правда надеется, что только одна. Взгляд опускается, чтобы рассмотреть её поближе.   – Да.   И Ангел отвечает просто:   – Ну, это мой способ завершения контракта. С его помощью я забираю обещанное. А то, что ты забудешь имя своего Архонта от меня уже не зависит. С этим приходится мириться всем, кто подписывает контракт с демоном.    Он резко поднимает свою бледно-рыжую голову и останавливается. Смотрит внимательно, будто пытаясь объяснить что-то, для чего обычных слов оказывается мало. Аки видит, как его рот открывается в порыве что-то сказать, но каждый раз поджимается обратно и безучастно ждёт, пока Ангел соберётся.    – Это произошло когда-то с человеком, который заключил контракт в твоей деревне. И с тем, кто заключил его с Сангономией Кокоми тоже. Взимают своё все по-разному, но это остаётся общим. Заключая контракт, ты навсегда отрекаешься от божественного.   Голос демона звучит мягче – зачем он пытается утешить? Хочется сказать: нет нужды стараться быть осторожным. Это знание не становится тем, что способно разрушить его привычный мир. Он и сам обо всём догадывался.   И всё равно переспрашивает, не довольствуясь полученным ответом:   – Но почему именно поцелуй?   На самом деле, есть кое-что, что беспокоит Аки сильнее, чем особенности заключения контрактов. Он не знает этого демона давно, чтобы сказать наверняка, но даже из того, что успел выцедить, может понять: Ангел не лезет за словом в карман. Но когда Аки выпускает жала из самых глубин сердца, когда отводит взгляд от белёсой травы под его ногами и вжимает её подошвой в землю, Ангел ничего не говорит.   Просто позволяет истекать своей ненавистью и безропотно замолкает.   Губы Ангела изгибаются в улыбке, но в ней – не мёд, а что-то близкое к печали, как содранный ветром с сакуры горький белый цвет. Аки опять вспоминает, как играючи Ангел вогнал окурок в крыло и ёжится.   Он смотрит на то, как чужие пальцы соскальзывают и тэмари бесшумно падает, перекатываясь по земле прямо к его ногам. В горле першит, но он всё равно нагибается за шариком и отдаёт обратно Ангелу, следя, чтобы случайно не коснуться.   Спуститься под землю ради совершенного орудия смерти – не то же самое, что обследовать заброшенную шахту в поисках залежей руды. Это вообще ни на что не похоже. И всё равно кажется, что Ангел там и остался, на пороге своего кукольного царства, где кроме него никого не было и не будет. Аки знает: то, что он чувствует – это изнанка. Не дотянешься, не поймёшь, хиленько греющей свечой не осветишь – не для его глаз она соткана, не для его ушей и сознания она кричит.   Ангел смотрит себе под ноги и хмурит брови, как будто пытаясь что-то вспомнить.   – Вопреки моим желаниям, смерть стала моей первой любовью, – он сжимает в одной руке тэмари и проводит по неровной поверхности кончиками пальцев другой, – а Дайнити Микоси – последней. Я увидел её впервые и понял, что хочу остаться с ней как можно дольше.   И почему то это звучит намного более откровенно, чем он ожидал. На земле – гнилая листва, смешанная с грязью. Во рту перекатывается непроизнесенное, оседая отвратительно горьким на языке.   Даже гниение заживо, должно быть, ощущается приятнее, чем такая любовь.   Аки не находит слов, которые могли бы стать подходящими, а Ангел снова не ищет намеренно способы ввести его в состояние хорька-барахольщика, который мечтает спрятаться в норке и обрести наконец покой, когда напевает себе под нос:   – А ты думаешь, я там раскраснеюсь, буду долго собираться с силами и томно щебетать, что это мой первый поцелуй? Если бы он был первым, ты бы меня с собой не взял.   Аки хочет сказать: я знаю, но слова тонут в долгом и до предела усталом выдохе. Так он убеждается, что при любом разговоре с Ангелом ни в коем случае нельзя отдавать ему инициативу, иначе он начнёт выворачивать диалог, как захочет.   – Ангел, уймись.   В ответ сходу прилетает невпечатлённое:   – Себя уйми.   Он только надеется, что этот диалог достаточно утомил демона и мечтает, что в лучшем мире важные истины не будут прятать за загадками и лабиринтами. И ответы будут находиться не после того, как старая жизнь треснет, как керамическая чаша после неудачного обжига.   Неприятно осознавать, что что-то упускаешь.  

* * *

  Этот демон умеет цеплять самыми отвлечёнными разговорами и своим приглушённым голосом выуживать чёрное и склизкое изнутри. Большинство разговоров так и остаются полузавершёнными. Ангел кажется ужасно рассеянным, но Аки подозревает, что он не забывает ничего, а просто договаривает у себя в голове. Бесит, что эти догадки имеют тенденцию оказываться верными, но в конце концов Аки просто сдаётся.   Он сидит на корточках, оттряхивая сумку – крупицы раскрошенных ракушек никак не хотят полностью выводиться из складок. Молча поднимается на ноги и шагает вперёд.   – Не останавливаемся.   – Но нам придётся остановиться рано или поздно.   Аки поворачивается к Ангелу, чтобы тот наконец перестал вяло ковылять позади. У него между пальцев зажат мокрый лист, завёрнутый в трубочку, и зелень от его сока уже слабо проступает на подушечках. Во всём этом нет никакого смысла. Аки закрывает глаза, давая горящим векам прочувствовать накрапывающую сверху влагу и медленно повторяет:   – Мы идём вперёд.   Тот только очень выразительно вздыхает и отворачивает голову вбок, на звук с размаху влетевшей в ветку птицы. Под рыжей чёлкой едва заметно закатываются глаза.   – Контракт не растворится в воздухе за одну ночь. А ещё, – Ангел кивком указывает на небо, до самых краёв заполненное облаками с наливающейся пурпуром сердцевиной, – остановка – это не вопрос выбора.   Выйди мысли Аки наружу сейчас, стали бы самым уродливым отражением неба на свете – тяжёлые, мутные, они бы его совсем обезобразили. Засосали бы в себя, как в бездонное зеркало, просто потому что а что, если растворится?   Во всём этом безумии получилось выловить только один смысл: слово демона становится настоящим тогда, когда можешь потрогать его последствия.   Аки смеряет выцеженным взглядом удаляющуюся в противоположном направлении белую спину и хочет спросить, не собирается ли Ангел увести его от намеченного пути в какое-то захолустье, но не успевает, потому что Ангел уже. Тот только мерно шагает и неторопливо, но уверенно сворачивает в сторону крыши заброшенного храма.   Внутри храма – кромешная темнота, но Аки удаётся найти и зажечь несколько покосившихся свеч. Ангел бесшумно присаживается на деревянную ступень с заплывшими воском углами, поправляет положение свечки, и слабый огонёк заставляет тени затанцевать и на стене за ним, и на его лице.   Под таким освещением его ресницы выглядят, как скошенные лапки паучков – это жутко и немного тревожно, особенно в сочетании с опущенными уголками глаз и рассеянным взглядом – возможно, это единственное, что выбивается из человеческого обличия Ангела. Иногда он сходу напарывается на камни и спотыкается на ровном месте, и если бы они были бледнее, его можно было бы принять за слепого. Но если всмотреться внимательнее, начнёт казаться, что прямо изнутри этой мнимой слепоты за ним немигающе подглядывают узкие кошачьи зрачки чего-то звериного.   Как прямо сейчас.   – Как только гроза утихнет, мы начнём двигаться к Голове Змея настолько быстро, насколько сможем. Оттуда постараемся пройти к побережью, обойдём лагеря разбойников по возможности, но нам нужно быть осторожными, потому что они могут бродить и в одиночку. От побережья на лодке поплывём в Каннадзуку, а там до деревни будет рукой подать.   Ангел молча встаёт, чтобы подойти к неосвещенному углу, и лёгким движением выдёргивает что-то из темноты. На пол, шурша, падает кусок брезента. Взгляд цепляется за вещь, а зыбкую тишину хочется надорвать. Пусть не натирает внутренности.   – Наверно, осталось от похитителей сокровищ, которые тоже пережидали здесь дождь.   Ангел же на находку не обращает никакого внимания.   – Ты пытаешься обходить их зная, что я могу их убить. Это хорошо.   – Хорошо?   Аки пытается размять рукой скованные мышцы плеч. Каждое нажатие отзывается ломкой болью. Когда он в последний раз засыпал на татами?   – Я к тому, что говорил тогда. То, что ты не хочешь лишать жизни случайных людей, даже если они – разбойники, меня радует. – Ангел носком легко отпинывает брезент и отворачивается к грубо выставленным доскам, заслоняющим вход. Водит пальцами по глубоким щелям между ними, собирая пыль и росу.   Он не говорит этого, но ему и не нужно. Эхо слов, отскакивая от пыльных стен, переводит само себя: ты всего лишь человек и меня это радует.   Это больно, думает Аки, не решаясь произнести вслух. Быть человеком – это очень больно. В тишине слышно, как дождь накрапывает на хлипкую крышу. Местами она протекает, и звуки капающей на просыревшие доски воды дарят этому покинутому месту временное сердцебиение. Может быть он ошибается, но ему почему-то кажется, что под таким траурным дождём не станут врать даже демоны.   Аки нужно время, чтобы решиться это сказать, но иного выхода нет.   – Если не будет выбора и я не справлюсь, то тебе придётся это сделать, чтобы защитить меня. Твоя задача ведь добраться к нему вместе со мной.   – Правда? Разве мы обговаривали это в условиях?   Слышится чужое приглушённое фырканье и Аки даже сквозь затылок почти видит, как Ангел уже во второй Архонты его дери раз закатывает глаза.   – Да ладно, я пошутил. Я понял, что тебе нужно там быть.   – А тебе так не хочется обременять себя лишней работой, да?   Вопросов в голове – целый рой; можно попробовать задать один на выбор. Например, что такому существу нужно от его человечности и почему оно хочет, чтобы Аки смог её сохранить. Почему он ушёл под землю, когда мог выбрать путь намного проще, как многие его сородичи – стать местным покровителем какой-нибудь загнивающей деревни или даже собственным маленьким богом для убийц. Чтобы являться им в своём настоящем обличии и позволять думать, что убийство – дело священное и может само себя оправдать. Вопросов правда много, Аки не задаёт ни одного. Даже о том, зачем демонам контракты – он сомневается, что они имеют какое-то отношение к Гео Архонту. О том, зачем демону крылья. Зачем ему нимб.   – Я не буду делать это без необходимости. В конце концов, я не просто так сижу под землёй.   Зачем-то перед глазами возникает силуэт Ватацуми. Аки тогда не смог ничего выведать об Ангеле у местных жителей, и если бы не Химено, он бы так и остался топтаться на месте. Что бы случилось, если бы он просто подошёл к первому попавшемуся прохожему и сказал: я убийца, пришёл одолжить у вас смерть?   Дайте мне её сейчас – сырую, необработанную, равную для всех.   И что бы случилось, если бы Аки тогда ответили: забирайте хоть сейчас, только наша смерть не хочет никого убивать просто так. Вот такая она у нас странная. Так и не скажешь с виду, что демон.   Только вряд ли они на самом деле знали об Ангеле. Ему просто повезло напороться на жрицу, которая не могла не знать.   Аки резко поднимает голову:   – Так ты всё-таки специально туда залез, чтобы тебя сложнее было найти?   Ангел смотрит на него долго и моргает медленно. Пожалуйста, пусть он скажет что-то, что даст понять: Аки прямо сейчас не совершает непоправимую ошибку, воображая, что этот демон сложнее, чем кажется.   – Можно сказать и так. Но ты ведь всё равно это сделал, да?   Улыбка Ангела кажется грустной. Отвратительная, отталкивающая черта его улыбок – это то, что они заземляют Ангела в чужих глазах, делают его более постижимым, а пытаться постичь демона – это всегда дорога в один конец.   – Тогда почему ты согласился?   Аки ненавидит то, что пытается.   – Твоя причина показалась мне веской. Да и к тому же, любой заключённый контракт для демона священен, а мне хочется узнать, почему твой сорвался с цепи.   Тяжёлые слова перекатываются на языке, как ядовитые ягоды. Разве контракты для них – это цепи? Сорваться с цепи – это значит разорвать всех на части?   Вот какая мысль преследовала его все эти месяцы: в Каннадзуке редко где можно найти даже обычный розовый цвет сакуры, а белый нужно аккуратно вылавливать из веток деревьев поближе к горе Ёго. Они ещё не успели напитаться энергией электро, чтобы сплестись в парящий клубок и разлететься над Инадзумой.   И если до недавних пор с переменным успехом удавалось вытолкнуть эту мысль из головы, то сейчас она, кажется, решила вернуться и завершить начатое, разнеся его дом на щепки.   Аки сосчитал все ошмётки ткани их одежд, которые смогли выцепить глаза; опознал каждую бусину в разлетевшемся по траве ожерелье тётушки Наоки. Ветхая золотистая гарда, втоптанная в землю, принадлежала его учителю, старому самураю, которому в своё время позволили у них поселиться. Дышать воздухом, в котором ещё оседали их предсмертные крики, было больше чем невыносимо.   Но глаза – глаза тогда оказались сильнее, чем сердце, и они уже увидели то, что оно ещё не успело. Самодельный алтарь с выставленными деревянными столбами и надёжно вдетыми в них уголками ткани, чтобы защитить от случайного дождя. Аккуратно выставленные фрукты данго и белый цвет сакуры, небрежно раскиданный по земле.   Что бы они сказали ему, если бы могли, когда все слова в мире одновременно потеряли вес, окрас и значение? Даже самые важные из них, те, которые делают людей людьми – как «я люблю тебя», или «мисо-суп», или «прости».   Прости нас, пожалуйста, если сможешь. Он сам выбрал Тайё, нам пришлось отдать его, чтобы он нас защитил. Сейчас такие неспокойные времена, везде бродят убийцы и грабители, на нас в любой момент могли бы напасть и разграбить. Аки, мне очень жаль. Это одна жизнь взамен на все остальные жизни. Мне не жаль ни капли. Почему ты не можешь понять Аки в стране хаос а наша богиня сходит с ума и вокруг нас ошиваются кайраги я сам их видел только вчера они везде они ВЕЗДЕ как ты можешь этого не понимать твой брат был обречён демон сам его выбрал нам мальчишки рассказали все да мы и сами видели и как ТЫ СМЕЕШЬ поднимать на меня руку сукин ты сын –   Подожди, тут глаз бога, Аки, это твой?   Но, конечно, на самом деле дома его встретило только мёртвое молчание. И даже этого оказалось достаточным, чтобы стоять над их телами, не помня своего имени, с катаной на перевес. Тогда он не был способен даже твёрдо держаться на ногах, а сознание пульсировало докрасна расчешенной опухолью, а теперь от воспоминаний становится дурно и по-настоящему страшно. Страшно от себя самого.   Что он мог тогда сделать, если бы они ещё были живы к тому времени, как он пришёл?   – Ложись спать сейчас. Я посторожу.   Голос Ангела отскакивает от стен эхом. От резкости, с которой внешний, реальный мир врывается в пространство, внутренний шторм прекращается, будто ему обрубили все подступы к голове. Остаётся звенящая тишина и что-то скребущее в висках, но ничего из этого уже не исправить.   Это его демон своей силой был способен поместить его маленький рай в хрупкий защитный купол, чтобы враги не входили и оказывались обезглавленными, а просто обходили стороной. Несмотря на то, с каким треском этот купол обрушился им на головы, рядом с Ангелом, который с рождения заточен под единственное дело, тот демон теперь кажется просто оберегом, болтающимся на ветру.   А Аки слишком устал в этой жизни от всего, он молча ложится спиной к Ангелу и тихо выдыхает. Если ему и суждено оказаться преданным снова, то на этот раз он успеет закрыть глаза.    

* * *

  Это напоминает хлипкий мостик, который строят, когда устают пытаться осушить реку или направить её русло в другую сторону. Плотина стачивается о водный поток, и вообще в итоге оказывается, что она сделана из гнилой древесины. Ангел потом скажет, что это очень тупое сравнение.   Аки винит россыпь зажжённых свеч, танцы костра в чужих глазах и то, как Ангел истекает горечью когда думает, что Аки не видит. Теперь это кажется настолько неизбежным, что остаётся просто махнуть рукой: подумаешь, живое пытается ужиться с неживым. Бабочка садится одиноко умирающему в поле человеку на кончик носа, а человек любуется её незатейливой красотой и радуется последнему подарку. Бабочка будет смущённо подрагивать крыльями и никогда в жизни не признается, что падальщица. Что из этого должно удивить?   Аки вечером готовит ужин, Ангел ест очень редко и только из интереса, воротит нос от всего, кроме фруктов и ягод – всё равно ему не нужно.   – Что ты будешь делать потом?   А ещё этот демон иногда мимоходом задаёт вопросы, даже заведомо предугадывая ответы на них. Смотрит с припрятанными холодными смешинками в глубине кровавых радужек и одним взглядом умудряется давить: я знаю, о каком конце ты мечтаешь. А ты попробуй сказать мне это в глаза. Не отражению в воде, не своему старому демону и не мёртвому брату. Скажи это мне.   Аки говорит твёрдо – в надежде, что Ангел подавится своими снисходительными улыбками.   – У меня нет причин жить.   Он искоса оглядывает плечи, обёрнутые в белое, и не понимает, почему этот демон одновременно очень отличается от его представлений о таких, как он, и при этом чем-то неуловимо напоминает старого демона. Хотя, наверное, теперь все они будут откликаться в голове отголосками одного единственного, самого первого и главного.   И как так вышло, что они, олицетворяя собой страх, так любят селиться в местах настолько живых? Его родная деревня, Ватацуми и ещё Архонты знают сколько мест, о которых он никогда не слышал. Ангел не считается. Он вообще, похоже, особый случай. Почему не все из них торопятся украшать дома гирляндами из человеческих внутренностей, если это то, в чем им нет равных? В разрушении человеческих жизней.   Хотя практика показывает, что с последним люди вполне способны справиться самостоятельно.   Горло жжётся изнутри, щеки облизывает неприятное тепло, а любое соприкосновение ткани с кожей сопровождается табуном мерзких мурашек. Рядом с серыми разводами на земле блестит маленькая косая чаша с какими-то толчёными растениями, аккуратно посаженная на ворох листьев, чтобы пепел старых угольков не испачкал бока.   Ангел подливает в чашу горячую воду из его маленького походного чайника и подаёт её, не оборачиваясь.   – Это поможет от жара.   Аки в самом деле удивляется: когда успел. Нос улавливает знакомый сладковатый запах.   – Что это такое?   Демон равнодушно лепечет:   – Корни кровоцвета помогают справиться с высокой температурой. Мята уймёт немного боль в горле. Пей сейчас, пока не остыло.   Ему не нужно было знать на самом деле. Это ведь самый простой и распространённый рецепт от простуды, он сам раньше готовил что-то подобное для Тайё не один раз. Ангел, разумеется, сразу замечает заминку.   – Ну можешь не пить, если не хочешь, только тогда пеняй на себя.   Аки может только представить, какими звуками кромешного ада Ангел сейчас заливается у себя в голове. Ещё бы: в первый раз решил сам что-то сделать для наглого человечишки, а человечишка воротит нос и смотрит на чашу, как баран на новые ворота. Тёплые глиняные бока согревают онемевшие руки.   Аки хочет отказаться, но запах отзывается таким знакомым и окутывающим с ног до головы фантомным чувством безопасности из прошлого, и так неправильно, что оно вспомнилось именно сейчас и при таких обстоятельствах. Нужно держать крепче, чтобы содержимое не закинули за шиворот. Не стоит испытывать порог чужой лени.   Горло изнутри обжигается тёплым. Знакомое, вяжущее рот и горькое – кровоцвет, царапающий холодок – листья мяты, а сладкий вкус – цветок-сахарок, от которого вообще-то нет никакой пользы. Его добавляют только чтобы приглушить горечь лекарства.   Чаша плавится под пустым взглядом. Нужно съязвить: я не сахарный, я знаю, что лекарства должны быть горькими. Только Ангел, которого так назвали убитые им люди, не смотрит на него, а выводит палкой на пепле несвязанные иероглифы. Его колени плотно прижаты к груди, и он, кажется, не ждёт от Аки благодарности.   Аки скрепя сердце благодарит.