Волкодав

Мысли одна за другой топятся в сигаретной затяжке.   – Почему только двадцать?   Вопрос тает, завиваясь в табачном дыме. Аки отбивает пальцем короткую дробь. Пепел оседает на землю, как первый снег.   Ангел ведь тоже когда-то оставлял после себя горы трупов. Такие вещи не стираются ни из историй людей, не из воспоминаний самой земли.   Ему отвечают так, будто ждали, что Аки когда-нибудь спросит:   – Я не хочу больше.   Хочешь, едко клокочет внутри. В этом твоя проблема – ты хочешь, но не берёшь. Горящее нутро остужается под чужим взглядом, таким осторожным и – не хватает сил, чтобы выдержать – даже умоляющим. Не спрашивать больше. Не давить.   Аки хочет улыбнуться в немой поддержке, но у него не получается. В эту секунду кажется, что он смотрится в самое глубокое и кривое зеркало на свете.   Наверное, для того поселения, в котором Ангел жил, он стал таким же зверем, как тот, к которому Аки его сейчас ведёт. Стал бы, неповоротливо щекочут мысли, если бы кто-то выжил.   Но кто-то всё равно остался, потому что прямо сейчас Ангел – воплощение очень старой и злой сказки, маленький волчонок из тёмного леса. Маленький зверь. Кто-то всегда остаётся, чтобы позволить историям быть рассказанными.   Аки хватается за нить, но руки дрожат. Если не спросит сейчас, снова её потеряет:   – Зачем ты согласился со мной пойти?   Он хочет погладить Ангела по плечу. Сказать ему: подними голову. Я так давно пытался тебя разгадать, но сейчас наконец-то готов по-настоящему выслушать. Я тебе доверил всё и ты доверься мне, пожалуйста, в самый последний раз.   Сейчас весь его образ наконец кажется цельным: из безжалостного демона, который убивает своим прикосновением в Ангела, который эту смерть оплакивает.   – Потому что нашёл в нём себя. Я не хотел верить, что он просто сошёл с ума. И я хотел, чтобы кто-то кроме меня тоже это понял. Прости.   Он говорит тихо, будто боясь разбить всё окончательно. Только Аки уже нет до этого дела – он настороженно ищет в себе хотя бы искру былой ярости, но нащупывает только щемящую пустоту, и если бы Ангел рассказал раньше, отсутствие этой ярости стало бы не той потерей, которую он мог перенести.   Как давно всё выгорело и оставило после себя только саднящие рубцы и острое ощущение сосущего под ложечкой ничего? В какой момент?   Можно попробовать спросить у него самого, но Аки сомневается, что ему ответят. В конце концов, Ангел уже говорил однажды. Он всего лишь человек.   Аки смотрит на то, как он сидит, оперев голову о свои поджатые колени и смотрит куда-то в пустоту. Его вопрос теряется в зыбкой тишине, едва успевая дойти до адресата:   – Ты с самого начала знал о своей силе?   Ангел замедленно поворачивается на звук его голоса, смотрит в ответ стеклянно и поднимает уголки губ в дрожащем подобии улыбки:   – Нет, не с самого начала.   В этих тусклых красных глазах не получается разглядеть что-то определённое. Аки сглатывает ком в горле. Кажется, что стекло попало даже туда.   Ангел начинает свой рассказ безжизненно, но просто, в своей особенной незатейливой манере.   – Я появился у берега моря крылатый и голый недалеко от маленькой деревушки после того, как там случился большой пожар.   Почему дрожь в руках не унимается, когда это так нужно? Ангел под ним едва слышно сопит и чешет лицо. Наверное, ему мешает высокая трава.   – Меня нашёл старый рыбак, и я без понятия почему, но он подумал что я ранен и попытался помочь. Зачем-то бил меня по щекам, пытался нащупать пульс. Его даже не смутили мои крылья, – он откидывается назад и ложится на блестящую россыпь зелени. Свободная ткань юкаты раскидывается по ней снежными волнами. – Подумал, наверное, что я какой-то посланник Архонтов. Потом я схватился за его руку, потому что мне очень захотелось это сделать. И он умер. Что-то внутри меня сразу распознало, почему. Не знаю, почему они не поняли, что это был я. Может, потому что он был очень старым.   Тело Аки само придвигается ближе. Рука сама опускается на его плечо, сжимает в неясном порыве. Ты меня всегда слушал, а теперь я послушаю тебя. Вот о чём говорит эта дрожь в собственных пальцах. Аки только надеется, что Ангел и в этот раз считает всё верно.   – Остальные тоже меня не прогнали. Приняли за хранителя, подарок Архонтов за их страдания, дали мне имя. Не знали, что я был рождён в первую очередь из-за этих самых страданий, и я тогда тоже этого не знал. Остался у них жить, потому что мне предложили.   Ангел замолкает на мгновение, делает громкий вдох и, наверное, собирается с силами, чтобы продолжить. Его голос незаметно приобретает свою особенную медовость, начинает звучат мягче и нежнее, когда он говорит:    – В конце единственной большой улицы была кленовая роща с небольшим, но ухоженным святилищем, за которым следила одна жрица. Это была девушка, которая больше всех остальных пыталась со мной сдружиться. Я не знал, что это значит, но позволил ей, потому что мне было все равно. Я тогда ещё не научился себя контролировать, но пытался изо всех сил. Никого не трогал, не давал подойти к себе ближе. Знаешь, из-за кицунэ, которая живёт в горе Ёго и ёкаев из леса Тиндзю никто не увидел ничего удивительного в моем облике. Живя среди людей, которые знали меня и зачем-то любили, я смог научиться определять, что такое хорошо и что такое плохо.   В его руках опять блестит влажный от росы разноцветный мячик. Аки даже не нужно, чтобы Ангел объяснял всё. Некоторые вещи лежат на поверхности старыми нерешёнными загадками, которые внезапно оказываются очень простыми, стоит только узнать чуть больше.   Маленькая кленовая роща на конце единственной большой улицы с оберегами, надёжно подцепленными на ветки и кроваво красные, разрушительно спокойные глаза.   Блёклые рыжие волосы, каскадом падающие на плечи и последние очаги затухающего огня после большого пожара.   Белоснежная, надёжно скрывающая тело юката и скромное святилище с радушной хранительницей. Ангел даже не смог до конца избавиться от жестов и движений, присущих жрицам, и что-то в этом осознании обдаёт рот горечью.   Ангел продолжает, сжимая в руках тэмари:   – Потом я сорвался в первый раз. Парень уже умер у меня на руках, когда та девушка зашла в дом. Первое, что она сделала, когда увидела нас – подбежала ко мне и обняла из-за всех сил. И я сказал ей тогда: я не люблю тебя. Я не умею любить. Когда она умерла, я понял, что ошибся. Только лучше мне от этого не стало. А за ней умерли все остальные. Я не справился.   Он говорит таким ровным голосом, словно рассказывал эту историю уже тысячу раз, но Аки знает, что это не так. И его слова вовсе не должны ощущаться, как пощёчина. Не должны. Только Аки на этот раз действительно есть чем возразить.   Если у него и были когда-то смутные сомнения насчёт Ангела, то они растаяли ещё той ночью прямо на глазах с оглушительным треском ещё не угасшего остаточного огня самурая. Ангел в самом деле способен забрать больше, чем двадцать лет, даже если от жизни Аки он отказался, не глядя и не думая. Он просто не захотел её забирать по той же причине, по которой ещё в первую их встречу предупредил, что его нельзя касаться, по той же причине, по которой так отстранённо держался от детей в той деревне, по той же причине, по которой забрался так глубоко под землю и по той же причине, по которой выбрал Дайнити Микоси.   Хочется прилечь рядом, но Ангел сейчас выглядит таким хрупким и маленьким, что Аки кажется, что он может его разбить неосторожным движением, как однажды разбил вазочку с цветами Наоки-сан.   Он медленно встаёт и поворачивается спиной, стряхивая сор с одежды. Белый цвет – самый маркий из всех. Сколько раз они останавливались только потому, что Ангелу нужно было отстирать одежду? И даже сейчас, под этой надломленной луной, еле выглядывающей из-под облаков, Аки замечает на подоле слабые зелёные следы. Всё-таки, думает он с зыбкой, песочной тоской на языке, у тебя не получилось не испачкаться.   А потом Ангел шепчет, низко опустив голову:   – Что-то всегда тянуло меня туда, где больше всего пахнет скорбью. Я оставил после себя вереницу тел дома и ещё несколько в местах, которые уже не вспомню, прежде чем понял, что больше так не могу.   Аки хочется спросить, исчезали ли их лица из памяти. Потом представляет, как Ангел умывается в холодной воде и видит в отражении неясный силуэт деревни, в которой родился. Кажется, ответ уже лежит перед ним.   Он медленно сжимает и разжимает ладони. Внутри что-то проходится едкой судорогой – от солнечного сплетения к лёгким и обратно. Аки непозволительно долго решается спросить:   – Поэтому ты так быстро понял, что я кого-то потерял? От меня тоже пахло скорбью?   Ангел оборачивается и грустно ему улыбается:   – Да. И не только твоей.   Эти слова не должны проходиться секущими линиями по сердцу крест накрест, но они всё равно это делают. Он замечает краем глаза, как Ангел подходит ближе и встаёт перед ним, но не может заставить себя поднять голову, даже когда слышит его уступчивый и нежный голос. Наверное он даже не осознает, когда начинает вплетать в него привычную мягкость, напитывая слова потусторонним теплом.   Аки почему-то кажется, что Ангел прямо сейчас разобьётся, если не уловит в своей теплоте надёжно спрятанное спасительное равнодушие. И он действительно хочет позволить ему разбиться, чтобы заклеилось потом новыми швами поверх старых, чтобы эта пресловутая изнанка осыпалась в ноги крошевом бесполезного стекла, чтобы Ангелу хватило сил собрать эти сколы заново – так, чтобы на этот раз всё было правильно. Разнести своё выученное равнодушие громовыми раскатами Ясиори. Слить из глаз перламутровыми жемчужинами Ватацуми. Выронить своё прошлое из рук и позволить ему трескаться, трескаться и ломаться хрустальными чашами Тэнсюкаку.   – Если бы ты не узнал о своём брате и том демоне сейчас, всё равно бы потом понял. Только тебе было бы намного больнее.   И это чистая правда, но правда никогда не делала вещи менее болезненными.   А ещё липкий холод не отпускает сердце, но с этим ничего не поделать. Хочется уткнуться носом в его волосы или крылья. Хочется зарыться в них, вдыхать сладковатый запах, пригладить перья и зарыдать: ну и зачем ты меня спас, я же не просил.   Только Ангел никогда не позволит прикоснуться к себе, если это не будет продиктовано условием контракта, а Аки никогда не станет требовать силой. И всё равно хочется выдернуть этот шип из чужого сердца с мясом и всем вытекающим, и он снова решается. Аки вообще, как любили скупо подмечать взрослые, решительный мальчик.   – Ангел, а ты что-нибудь чувствуешь?   Он поднимает голову, когда не слышит ответа, и всматривается в это красивое лицо пустым взглядом. Ангел молчит так долго и вглядывается в него в ответ настолько удушающе цепко и непомерно тяжело, что становится ясно: он точно знает, что именно Аки имеет в виду. Это не страшно. Если он и хотел перестать быть для этого маленького чудовища открытой книгой, то сейчас пытаться уже поздно. Не просто так появилась эта стена и не просто так он просил его в туманной роще, отстраняясь и пряча под безопасный слой ткани ладонь: Аки, не надо. А он всё равно это сделал.   Голова пустеет, когда собственное плечо начинает гореть под чужим прикосновением, даже так, сквозь одежду. Ангел снова освобождает для него место, заполняя его своим присутствием. Некоторые вещи, наверное, не изменятся никогда.   – Мне всегда было сложно определять человеческие эмоции, и прошло много времени, прежде чем я научился. И я не уверен, что могу испытывать их так, как можете вы.   Аки точно знает, что от него не ждут жалости, и не собирается её давать. Он поднимает голову выше, не позволяя чужому взгляду отскочить в сторону, и мягко произносит:   – Но это не правда, Ангел.   Чужое тело ощутимо вздрагивает от его интонации и, возможно, от упрямства и кромешной темноты в глазах, на которую Ангел напарывается – нанизывается, почти как на нож.   Он вспоминает один их старый разговор. Всего лишь короткий отрывок, который хранился в памяти дольше, чем следовало бы, потому что тогда эти разговоры не значили ничего. На самом деле они значили всё, но Аки этого ещё не знал.   – Я ведь никакая не божественная птица, из праха целым не восстану, – сказал он тогда, отмахиваясь от чужой проницательности, как от назойливой мошки.   – Из праха, конечно, нет, но ты ведь и не прах. Может быть, ты соберёшься обратно золотыми швами и станешь, как кинцуги. Не ради него и не назло им, а ради себя. Аки, ты когда-нибудь пытался чувствовать для себя?   Я чувствовал, пророкотал внутри нестройный хор мыслей, но Аки не поддался порыву ответить. Наверное, зря.   Демон, которому чужды человеческие эмоции, не стал бы такое говорить. Такой демон бы не брал у него эти глупые обещания, не разбился бы сам, пытаясь его починить. Не подпустил бы к себе так близко. Не держал бы так далеко.   Голос Аки наливается медовой, топкой лаской, когда он говорит, растягивая губы в совершенно больной улыбке:   – Маленькая смерть, – вкрадчиво зовёт, не отрывая взгляд от лица Ангела и осторожно обхватывая его за локоть, заставляя наклониться ближе к себе, – ты, наверное, так упрямо старался вырасти в образцового и холодного демона, что ничего не понял. – Ангел смотрит на него поражённо, дрожит ресницами, а Аки всё равно бесконечно мало. Он растирает пальцами ткань и говорит, не опуская глаз: – Когда говорил, что ушёл в Бякуякоку, как будто тебе это ничего не стоило. Как будто тебе не было страшно от того, каким человечным ты стал вопреки силе, которая бурлит и вскипает прямо тут, под моей рукой.   Ангел распахивает глаза и допускает неровный выдох, который оседает где-то в районе шеи.   Доверие. Нить, которая слишком быстро ускользает сквозь пальцы, чтобы её поймать.   Аки доверил Ангелу свою маленькую никудышную месть так же, как доверил ни много ни мало двадцать лет своей жизни.   Ангел доверил Аки своё прошлое в ответ. Сделал так, чтобы он не боялся засыпать спиной к демону и помог открыть страшную правду, чтобы не напороться на неё потом, когда начнёт казаться, что отболело.   И он так сейчас смотрит, что Аки не выдерживает, а потом Ангел доверяется ему ещё раз.   Лёгкое, почти невесомое подтягивание за ткань – его не отталкивают, но мысли разбегаются с такой скоростью, что не остаётся сил даже удивиться. Но руки его подводят и тянут сильнее, чем нужно. Сознание приходит в себя только с ощущением тяжести тела, бесшумно стёкшего ему на колени. Ангел упирается руками ему в плечи, а Аки прямо сейчас находится достаточно близко, чтобы увидеть, какими разводами ложатся на щеки тени от его ресниц. Наверное, вяло думает Аки, он сейчас может почувствовать тепло моего дыхания, так же как и я могу почувствовать его, даже если не смогу прикоснуться в коже губами. Какая, к бездне, разница.   Ангела, должно быть, подводят ноги, если верить тому, что ощущают руки Аки сейчас.   Я правда чувствую, оглушительно шепчет что-то внутри. Мир разрывается. Мир сшивается снова под его – Аки – руками. Я правда чувствую их дрожь. А потом Ангел садится, и от этой вспышки сначала даже становится немного дурно.   Архонты, что я творю?   Что мы творим?   Но руки сами подтягивают за талию ближе, сами усаживают поудобнее, а Ангел до сих пор не отлетел, как ошпаренный, от него – по его лицу сложно понять, о чём он думает. Дрожь полуприкрытых век, приоткрывшиеся на выдохе губы и стеклянный взгляд – он выглядит так, словно сам не может до конца понять, что делает. Даже в таком положении из-за всех сил старается не коснуться открытой кожи. Только очень хочется его успокоить.   А потом Ангел роняет это сдавленное «ох» и успокаиваться приходится уже ему.   Он двигается сам, и сначала непонятно, делает он это осознанно или нет. В эту секунду кажется, что Аки просто раскрошится под его весом в одну большую и непонятную осколочную массу. А потом он поднимает на него взгляд, видит эту высеченную в гипсе хитрую улыбку – ему так сильно, так сильно хочется её расцеловать – и слышит тихий смешок куда-то в шею.   – Совсем как кинцуги, – щебечет Ангел в ухо, и да, возможно стоит приложить больше усилий, чтобы перестать думать вслух.   Аки дышит сорвано и лицом прижимается к чужой груди. Если бы там билось настоящее, живое сердце, он бы смог уловить его стук. Если бы там было сердце, он бы смог сделать намного больше.   Но даже того, что у них есть сейчас, достаточно, чтобы перед глазами темнело, а восстановить дыхание внезапно оказалось невозможным.   Одного шаткого выдоха, сорванного с этих потресканных губ, достаточно.   Ощущения того, как чужие тонкие пальцы сжимаются и разжимаются на плечах – достаточно. То, как собственные втирают своё тепло Ангелу в бедра, так запредельно близко – более, чем.   Аки поднимает голову и мир сужается до этого осоловелого, покрытого розовой пылью румянца лица. Он ловит тяжёлый взгляд Ангела и не хочет его отпускать. Едва чувствует, как поднимает руку, как тянется к чужой ладони, покрыв руку тонким слоем льда, и снова спасибо атласной подушке Сёгуна за то, что лёд, созданный глазом бога оказался крепче, чем обычный. Ангел над ним ощутимо вздрагивает от холода или, бездна, от чего-то другого, уже никто не разберёт.   Пальцы, покрытые изморосью, трепетно дотрагиваются до ладони, сжавшей хаори, так же трепетно её расправляют и вливают своё тепло даже так.   Ангел наклоняется и утыкается ему в покрытое тканью плечо, заглушая себя, а Аки неосторожно ведёт пальцем по руке – клянётся себе, ещё чуть-чуть и обязательно отпустит.     Позже Ангел скажет помятым, недоломанным голосом:   – Я на секунду подумал, что ты захотел так себя убить, раз я отказался по другому. И думать об этом было очень больно.   Аки будет слишком опустошённым и уставшим, чтобы поднять себя с земли, но всё равно найдёт силы, чтобы повернуться к нему.   – Я бы никогда. Не так.   Ответная тишина – это мелодия честности, надрывная музыка доверия.   А боль – такая же эмоция. И она часто идёт под руку с чем-то другим.    

* * *

    Под сияющим жемчужным крошевом над головой Ангел кажется особенно уставшим, и Аки понимает: он не может молчать сейчас. В последний раз решается на откровение, не зная, к чему оно приведёт. Пусть будет ответное признание. Пусть его драная удача окажет ему ещё одну услугу.   – Моей первой любовью было море, – говорит Аки, когда проходят безмолвные минуты, красоту которых никто до сих пор не хотел тревожить, – его волны, его нерушимое спокойствие и красота, которую оно в себе несёт. Я любовался им, когда был ребёнком.   В чужом голосе сквозит настороженность и что-то ещё, не озвученное, но такое же хрупкое, когда Ангел спрашивает:   – А последняя?   Аки продолжает улыбаться, даже когда холодные пальцы перестают гладить спину.   Хочется сказать так: я смертельно устал. Касаться тебя сквозь одежду. Устал пытаться не смотреть. Хочется сделать по-другому. Хочется узнать напоследок, насколько много в тебе этой горечи, которой ты истекаешь, словно кровью, хочется дотронуться до неё руками и умереть с её привкусом на губах.   – А до последней я ещё не дожил.   Он любуется нечитаемо-сложным выражением лица Ангела. Его губы плотно сжаты, брови нахмурены, в глазах – звёздный осадок, мерцающая пыль. Хорошо. Больно.   – Аки, что бы ты ни хотел сказать, не говори. Умоляю тебя, не говори.   Я знаю, хочется сказать в ответ. Я знаю, и тем не менее.    

* * *

    С такой высоты ему наконец-то всё видно и понятно: Каннадзука бы никогда не зацвела так, как Наруками.   Остров не меняется за эти три месяца – но воды в местных ручьях как будто застоялись и начали зеленеть от расплодившихся в ней водорослей. Это всё его субъективное восприятие, но трава наку оставляет на ногах следы раздражения – даже так, сквозь ткань.   Песчаные тропинки вьются под ногами клубком ядовитых змей, а ветер всё равно кажется таким же пряным, как раньше.   Аки слышатся в нём чьи-то голоса, как будто доносящиеся сквозь толщи воды, холод от прикосновений и тепло от слёз на ладонях. Отчаянный крик, из-за пересохшего горла больше похожий на хриплые проклятья.   Ему снова хочется обернуться, чтобы успокоить Тайё, но сердце впервые с самого начала этого кошмара принимает боль и впускает её так глубоко, как она захочет, не пытаясь заглушить. Она не несёт в себе ничего, кроме плача его младшего брата.   Аки не знает, там ли он до сих пор. В тех сказках, которые он читал Тайё перед сном ведь ничего не говорилось о том, как встречает мальчика волк, когда он решает к нему вернуться со смертью, спрятанной в рукаве.   Весь его план, единственный смысл, который смогла соткать для него старая жизнь перед тем, как истлеть на руках – оборванное, искромсанное, грязью под ноги. Знакомые тропы ведут к знакомым деревням, а дальше этих троп он не видит ничего.   Дом встречает его тёплой пылью на половицах и редкими частоколами заборов. Ни выбитых окон, ни распахнутых настежь дверей, нетронутые кувшины с испорченной водой стоят у колодца целые – а Аки боялся, что одичавший мелкий сброд не станет ждать.   Время в этом месте намертво замуровало само себя в той ночи.   Ноги не подкашиваются, но всё равно не могут перевести через порог. Ангел молча стоит где-то у него за спиной. Аки чувствует, как пальцы робко касаются его плеч и замирают у самого края ворота.   – Мне сейчас уйти?   В голосе Аки догорает хвоя, трещат и падают последние аралии на свете:   – Не стоит.   И слова рядом с ним опять перестают быть необходимыми, а Аки всё не может привыкнуть. Сглатывает горькое, мажет взглядом по покосившейся двери напоследок, оборачивается, снова пытается задышать.   – Он, должно быть, на пустыре. Если не ушёл ещё. Пошли.   Ноги наконец отмирают, но далеко уйти не удаётся – мешает холод ткани на щеках и знакомая сладость щекочет нос. Ангел вглядывается в его лицо очень долго, а у Аки не хватает сил сейчас посмотреть в ответ, получается только слабо прильнуть к этим рукам. Ангел впечатывает в рукава последнюю слезу, мягко растирает щёки досуха, гладит под тканью пальцами, шепчет сбитое «вот так».   Зверь сидит на голой земле на самом краю пустыря, у него воронья чернота в глазницах и кипенная кожа с мелкими кружками-узорами, напоминающими чем-то рыбью чешую. Демон замечает их издалека и не сводит взгляда. Под весом этой всепоглощающей пустоты разжимаются непослушные руки.   Лицо у него развороченное, будто рассечённое напополам и заклеенное обратно. Единственное яркое пятно на красном – чёрная смоль под уставшими веками.   В конце концов, что-то остаётся прежним. Его горечь слепит глаза и даже с такого расстояния заставляет мысли расплываться. Как он тогда мог подумать, что сумеет пойти на него с мечом? И как Тайё смог с ним подружиться?   Наверно, взрослые были правы, когда говорили, что он ещё слишком молод и глуп, чтобы понимать некоторые вещи.   Злость юношеская и злость зрелая, взвешенная – совсем не одно и то же. Вскипать вяжущим горем изнутри и подпустить к себе так близко Ангела, который хоть и выглядит как человек, но на самом деле полностью состоит из оружия – дело молодое. Старое сердце ведь на такие глупости не способно.   Аки слишком долго позволял мутной пелене боли и жажды мести затмевать свои глаза и не слушал голос разума, который с самого начала знал, что что-то в этой истории было не так. И это – надо признать, даже если признание оседает в желудке грудой камней – это всё так по-детски.   Но ему ведь всего двадцать два.   Когда Аки возвращается к своему первому и главному демону, вес катаны на бедре ощущается непомерной тяжестью, а он ведь даже не собирается её сегодня использовать.   Кто положил катану в руки ребёнку?   Ему двадцать два.   И где все эти умные взрослые теперь?   Ангел за спиной тихо шелестит заострёнными перьями, и этот шелест становится тем, за что ухватывается сознание в отчаянной попытке не сойти прямо сейчас с ума.   Зверь, не двигаясь, наблюдает за тем, как они приближаются.   – Ты вернулся, – говорит он, – и не один.   Аки хочется разрыдаться. Прогорклый ветер цепляет волосы, развязывает некрепкий хвост на голове, холодными призрачными поцелуями касается темени. Тихий домашний ветер и свежая зелень, обросшая вокруг колодца. Пахнет совсем так же, как раньше.   Он старается дышать ровнее и пошевелить руками, но иногда одних стараний бывает недостаточно.   – Я вернулся, – сипло, рвано, но уже не страшно; это как шептать в пустой сосуд, чтобы эхо отразило этот шёпот от стенок маленькими раскатами грома: – чтобы убить тебя.   Небо, распростёртое над головой, ещё не покрылось розовой закатной плёнкой, ещё не обнажило свои самые лучшие звёзды. Сердце таранит лёгкие, стучит, как заведённая шкатулка с кружащейся деревянной танцовщицей внутри.   В следующем августе ему исполняется двадцать три года, а в двадцать два Аки наконец находит в себе силы доковылять до простой истины, которая и так всегда маячила на периферии.   Холод и мелкая дрожь в конечностях заземляет. Демон смотрит на него с неисчерпаемой темнотой в глазах и говорит:   – Твой младший брат был хорошим мальчиком, Аки. Не знаю, как у него получилось увязаться за мной, но я так долго ни с кем не говорил, что просто сдался тогда. Это было моей главной ошибкой.   Взгляд вкипает в эту красную кожу, чёрные когти на руках и ногах, в завитки рогов на макушке. Эти когти сейчас несильно скребут землю в неосознанном нервном порыве. Он слышит этот звук и наконец-то взаправду всё понимает.   Тайё на самом деле умер просто так, и все остальные тоже, и даже этот демон. Он тоже умрёт просто так, потому что кто-то когда-то раскрутил это колесо и никто больше не сможет его остановить.   Звук собственных шаркающих шагов доходит до ушей с запозданием, как будто через толщу воды. Плечи придавило тяжёлым грузом. Аки очень старается их расправить.   – Ты не снял защиту. Здесь никого не было с тех пор, ведь так? – он не повышает голос и на самом деле даже не спрашивает. Произносит это, как утверждение, ставит перед фактом, а демон ему отвечает, и Аки никогда не слышал, чтобы чей-то голос звучал настолько ломко и безразлично одновременно.   – Когда я увидел тебя той ночью, я сразу понял, что ты вернёшься. И начал ждать. Это всё, что я мог сделать для тебя и для него.   Вот так просто.   Аки стоит перед демоном, а в голове проносятся нечёткие воспоминания о том, как он когда-то стоял так же перед Ангелом и думал только о том, как сильно их всех ненавидит. Демон сидит, подложив одну ногу под себя и выглядит не столько скорбящим, сколько уничтожающе отстранённым, как будто даже не собирается ни убегать, ни драться, ни пытаться что-то объяснить.   А Аки бы так хотелось услышать его историю. И он решается снова – из последних сил.   – Расскажи про контракт, – просит он, когда неживая тишина заканчивает заполнять уши.   Это глупо, конечно. Время, когда в пустых разговорах можно было найти смысл, давно позади. Но Ангел сказал, что если бы он понял всё позже, было бы намного больнее, а Аки ему поверил.   Демон поднимает голову, но сохраняет молчание. Аки уже не надеется ни на что, когда слышит его хриплую, цепляющую сердце сухостью речь:   – Я заключил его с человеком из твоей деревни, взамен на его жизнь пообещав остаться здесь и охранять это место сто лет. Кстати, это было почти сто лет назад, так что мой контракт был практически завершён, когда я его нарушил.   Он позволяет вырваться вопросу, который на самом деле даже не нужно озвучивать.   – Убив всех остальных?   А демон терпеливо отвечает своим осипшим голосом. Наверное, думает Аки, наконец пришло это время. Когда и на мои вопросы начали находиться ответы. Он ждал их так долго, но даже представить не мог, что будет так сложно их выслушивать.   – Я не знаю, как они заметили. Я не показывался никому, кроме него, и был уверен, что большинство забыло про меня. Кроме, может, нескольких из них, которые помнили цену контракта и подумали, что я хочу его обновить.   Это невысказанное нечто, заполняющее собой всё пространство – должно быть, и есть то самое не помещающееся внутри сожаление, о котором Ангел говорил. Аки может прочувствовать его даже так, без всяких демонических ухищрений. Оно опустощающе знакомо.   Жгучие слова крошатся под давлением зубов, когда голос всё же срывается, как бы он не старался его удержать:   – И ты хочешь сказать, что ничего не почувствовал?   Но искра потухает так же быстро, как разгорается. Никому здесь не нужно, чтобы он продолжал.   Почему не защитил вовремя, почему допустил его смерть?   Демон ведёт когтистыми пальцами по земле, оставляя после себя борозды. Точно такие же украшают все пороги в его деревне. И желчь застревает где-то на подступах к горлу, когда он слышит этот тяжёлый вздох и брошенное вслед за ним:   – Аки, мне кажется, что ты видишь меня сильнее, чем я есть. Я чувствовал какую-то тревогу, но не понял тогда, почему, если всё было хорошо. Ты прекрасно знаешь, что я не любил появляться в деревне. Когда увидел алтарь, было уже поздно. Я не знаю, какого ответа ты ждёшь, но не думаю, что скажу что-то большее. Никто не застрахован от ошибок, никто не умеет предсказывать будущее и никто не может обещать, что будет справляться со всем. Вот и весь ответ. Я просто не справился.   В голове – образ раскинувшего в конце улицы кудрявого клёна, который он никогда не увидит своими глазами. Слова Ангела, брошенные на растерзание ветру. Я не справился.   Мир тонет в этой безмолвной минуте. Это молчание обрушивается на него такой волной, что руки снова начинают мелко подрагивать. Горло костенеет, и в этой призрачной хватке он узнаёт знакомый горький вкус сожаления. Хочется вернуться к домам и спросить у пустоты: что вы натворили. Демон в конце концов всё равно взял и растоптал все ваши надежды, ваш смех, ваши страхи и вашу неподъемную глупость.   Что бы они сказали сейчас, если бы узнали правду? Что бы сказал человек, заключивший с этим демоном контракт, если бы знал, что его жертва канет в пропасть вовсе не из-за кайраги или неистового гнева божества?   Ему было бы страшно так же, как было страшно Аки?   Надорвался бы от смеха живот?   Демон прерывает молчание просьбой, в которой нет ничего сложного и нового:   – Сделай, что хотел.   И Аки видит в смольных глазах всё, что мучало его самого так долго: зыбкая горечь, потеря последнего ориентира, нежелание продолжать. Нерешительный голос Ангела, молчавшего всё это время, остужает мысли.   – Аки?   У неба есть его солнце, головокружительная высота и врождённое высокомерие, там – чудеса и Селестия. Может, что-то ещё. У земли Тейвата есть много чёрных пятен и мерцающие потусторонним светом вены. Аки сердцем уже принял, что променял бы эту недостижимую высоту на что-то земное и знакомое, как данго, молоко или боль.   Ещё у земли Тейвата есть демоны. Они нужны ей, как мёртвая листва нужна почве, как некоторым растениям нужна кровь, чтобы зацвести. Ещё они нужны, чтобы иногда оправдывать чью-нибудь глупость и чтобы людям было проще жить. Подогнать жестокость под единственную форму, чтобы смотреть на картину со стороны и ужасаться. Побыть сторонним наблюдателем.   Хах.   Он ненавидел их так сильно, что было страшно смотреться в отражение, а оказалось, что ни один из них никогда не пытался причинить ему боль по-настоящему.   У него больше нет никого, кроме Ангела, и даже он не будет рядом всегда – но пока он есть, хочется узнать почему ему нравится только сладкое, спит ли он на самом деле и если спит, видит ли сны. А у этого демона больше просто никого нет.   Он прикрывает глаза, шатко выдыхает весь оставшийся в лёгкий воздух и скупо просит:   – Давай.   Проявившиеся крылья отливают серебряным, и они настолько большие, что кончики касаются земли и оставляют на ней тонкие полосы. Аки хочет спросить, насколько они тяжёлые и болит ли от этой тяжести спина. Ангел, наверное, скажет, что нет. Но прямо сейчас кажется, что да.   Его небольшие ладони баюкают чужие – красные и когтистые. Аки подходит на негнущихся ногах и грузно оседает перед ним.   Демон хмыкает себе под нос и сдержанно тянет:   – Это не больно.   – Так и должно быть.   – Он рассказывал, что ты обещал однажды показать ему мир. Прости, что из-за меня не сможешь сдержать обещание.   Спина Ангела замирает в напряжении, а пальцы сжимаются на чужих. Аки, не думая, слабо проходится по ней ногтями в мимолётном успокаивающем жесте. Он не сводит своих широко открытых глаз с лица демона, медленно качает головой, крепко, до треска сжимает под пальцами ткань и нетвёрдо выдыхает:   – Это не твоя вина.   А потом демон поднимает голову и смотрит на него так, что хочется отвернуться, но Аки не отворачивается.   Они с Тайё всегда были вдвоём, два брата – старший и младший. Это игры на солнцепёке и обеды, разделённые на двоих. Это увидеть однажды завёрнутый в одеяло комок в колыбельной и понять, что дороже подарка мир уже не придумает. Иногда это – нудные причитания и нотации. Это стержень, который остаётся внутри, когда родители умирают, потому что ему страшно и больно, но всё ещё есть о ком заботиться. Это стержень, который ломается вместе с позвоночником, когда Тайё больше нет рядом, и это – горькие слёзы, когда Аки надеется, что ему никогда не будет больнее.   Он удерживает этот взгляд до тех пор, пока чёрные глаза не закрываются, а руки не падают безвольно на колени. И только после этого позволяет холодному воздуху сотрясти лёгкие, а спине – сгорбиться под тяжестью всего, что не успело осесть.   Голова демона поникает, низко опущенная, качающаяся в такт бесшумной колыбельной. Почему-то так получилось, что каждый, кого касалась рука Ангела, умирал перед Аки на коленях.   Эта смерть – не первая в его жизни, а значит сердцу не за чем закладывать своим грохотом уши. Перед глазами – ещё горячее от разгоревшейся вокруг листвы тело самурая в лесу. Мэнгу лежала на земле брошенной игрушкой, щеки облизывал жар. Самурай уже не дышал, Ангел осоловело на него смотрел, а Аки пытался не думать о том, насколько это неправильно и бесчеловечно – быть очарованным ею.   И как бы не хотелось избавиться от этих мыслей, они всегда возвращались обратно.   И даже то дурное желание причинить боль, которое двигало им и говорило через его рот, когда они только начали свой путь. То самое, на всплеск которого Ангел когда-то ответил: всё верно, мы знаем о жестокости побольше вас, людей. Если Ангел действительно в это верит, то у Аки для него плохие новости.   А сейчас горло сковывает противное тепло и мышцы сжимаются в неконтролируемом спазме. Он шумно дышит, поднимая глаза на демона. Картина, которая перед ними предстаёт, вызывает тошноту и омерзение.   Ангел хлопает его по плечу, кажется, спрашивает о чём-то, но он не в состоянии вникнуть в чужую речь. Хочется упасть лицом на землю или на эти острые колени и сказать, даже если слова не будут звучать правильно. Аки точно знает, что Ангел бы понял его верно.   «Я боялся, что от злости стал демоном, но всё оказалось намного страшнее: на какое-то время я был ими, Ангел. Я был ими всеми».   Но он не озвучивает ничего.   Вместо этого позволяет Ангелу увести себя из пустыря, а голова заполняется душащей тишиной: теперь его деревня совсем мертва. Окончательно. Всё, как он и хотел когда-то неисчислимо давно. Всё, ради чего он жил.   Она мертва, и даже её тело теперь некому защитить. Осталось совсем немного времени прежде, чем на неё набредут кайраги и отнимут даже этот посмертный покой. Она мертва, и не ей теперь жить с их тенями в покосившихся домах.   Не хочется оставлять её вот такой – беззащитной и обнажённой перед каждым, кто впредь решится сюда прийти. Демон защищал её своей силой до самого конца, но больше не станет, потому что сегодня – день, когда завершаются все контракты.   Ангел держит ладонь на его плече, но она сжимается и замирает, когда Аки достаёт из сумки спички. Его неровный выдох оседает куда-то в ухо.   – Постой.   Он срывается с места и спешно подбегает к порогу из сухого отоги. Аки не может понять что он пытается сделать и замирает с занесённым в руке огоньком. Огонёк быстро сдувается, не выдержав натиска ветра.   Ангел прибегает обратно со странно взволнованным взглядом и деревянной фигуркой в руках, и Аки наконец понимает.   – Я же обещал, – кротко, почти стыдливо выдыхает он, – показать ему мир.   А Ангел слышит его слова и цепенеет. И в следующую секунду Аки чувствует, как на него налетает тело и чуть не сбивает с нетвёрдых ног.   Лето кончилось, и тёплые ветра начали изредка сменяться холодными, когда он впервые нашёл след Ангела. А сейчас Аки стягивает с себя хаори так, чтобы было достаточно ткани и плотно заворачивает в неё ладонь. Осторожно вправляет выпавшие рыжие пряди обратно за ухо. Нос заполняется запахом его волос. В тишине слышно, как чиркает спичка. Руки Ангела сцепляются на пояснице.   Трава горит, но они уходят раньше, чем огонь добирается до пыльных занавесок.   Чёрный дым жидкими струями поднимается к небу, а Аки не может отвести от него взгляд.   Тайё бы было грустно на это смотреть, но Тайё больше нет – его нет здесь и его нет даже там, в остатках этого острого дыма. Ангел стоит рядом, подперев голову о его предплечье, а Аки улавливает в его волосах едкий запах жжёных крыш.    

* * *

    – Он где-то в другом месте, да? Ты бы не стал всё сжигать, если бы он был здесь, – спрашивает Ангел, когда солнце уже приближается к горизонту, раскидывая под собой тени облаков.   Аки всё не может отвести взгляд от разворошённого кострища вдалеке. Огонь так и не вышел за пределы деревни, и он не знает точно – это остаточная сила демона ещё не угасла до конца и не пропускает его наружу или святая земля Сёгуна Райден не позволяет осквернённому пламени себя коснуться. Не то чтобы он задумывался об этом, когда устраивал поджог. Всё равно скоро пойдёт дождь и утопит в себе даже эту его маленькую, уродливую месть.   – Он там, у рощи, – отвечает Аки, вслушиваясь в звуки пока ещё далёкого и слабого громового раската.   Ангел оборачивается и просит:   – Сходим?   Аки выдыхает прохладный воздух Каннадзуки и куда-то в этот выдох вплетается его тихое и простое «хорошо».   В подступающей к горлу вязкости и глухом шуме в ушах нет ничего неожиданного: какие кошмары, такие и откаты. Аки шумно сглатывает, заставляя не осевшее вернуться туда, откуда подступилось. Тайё вряд ли понравится, если ему заблюют лужайку.   Маленькая тенистая роща с созревшими фиалковыми дынями кажется вырезанным кусочком огромной и светлой картины, которую по ошибке приклеили куда-то не туда. Фиолетовые плоды пылятся прямо на земле. Видно, что здесь очень долго не собирали урожай. Тёмный лес разрастается где-то сзади, перемешивая на границе болотно-зеленый с сочными и совсем не по-осеннему яркими ветвями цуйхуа.   Ангел наклоняется к дереву и кладёт к его корням почти распутавшийся в долгой дороге разноцветный тэмари.   – Я постарался сберечь его для Тайё, – говорит он тихо в своей самой обычной манере, той, от которой у Аки когда-то скрежетали зубы.   Она совсем не изменилась, а вот он научился вылавливать в ровном потоке чужих слов отголоски надёжно спрятанных, настоящих эмоций. А ещё это первый раз, когда Ангел решается назвать его брата по имени.   Он коротко промаргивается и дёргает рукой, едва успевая перехватить упругую ветку до того, как она шлёпнет Ангела по затылку.   – Ты поэтому его тащил всё это время?   Он не отвечает, но Аки на самом деле не нужен ответ. Они сидят так какое-то время, очерчивая взглядами тени листвы на лицах друг у друга, а потом Ангел медленно встаёт, оттряхивая колени, оборачивается и говорит:   – Я пока отойду.   Звуки его шагов заглушаются в листве. А птицы здесь поют совсем так же заливисто, как раньше.   – Ангел, – зовёт он, когда белая спина почти скрывается в чаще. Смотрит, как он замирает от звука собственного имени, старается вместить в голос столько нежности, сколько может в него влезть: – Спасибо. За всё.   Ответная грустная улыбка Ангела теряется в лесной темноте.   Аки ведёт ладонью по земле рядом с могилкой, уже заросшей мелкой зелёной порослью, опирается спиной о дерево и закрывает раскалённые от слёз веки.   Голова раскалывается и ноет, по ощущениям забитая до краёв выжженным сеном и битым стеклом. Он знает: всё, что сегодня успело произойти, выкрасит завтрашние слёзы новыми цветами. Кошмар никак не хочет отпускать Аки, а Аки боится отпускать свой кошмар. Тяжело ведь сходу отказаться от чего-то, что помогало телу двигаться так долго.   Почему-то перед глазами возникает картина, которая является скорее не воспоминанием, а просто результатом разыгравшегося воображения. Они с Тайе бегают по этой самой роще, а вокруг всё застлано белым. В их руках – хлипкие снежки, даже если в Инадзуме практически не бывает снега. Аки зарывает Тайё в сугроб с головой, а Тайё громко смеётся.   Может быть, проносится в голове непослушная стрела-надежда, в каком-нибудь другом мире мы с ним поиграем в снежки. Да, устало соглашается изувеченное сердце. Пусть в другом мире у Тайё будет снежок, а в этом – пятнистый тэмари. А потом воображаемый снег оборачивается блестящими от росы белыми цветами и травами. Искрящими такими, переливающимися на солнце цветами.   Аки поправляет тэмари, подкладывая по краям данго, чтобы ничего не укатилось под ветром.   – Прощай, солнышко. В следующий раз я тебя не отпущу, – говорит он в пустоту лесной чаши.   Туда, откуда чуть позже повылезают светлячки и начнут освещать травинки бледными лисьими огнями. К тем веткам, где сидят ёкаи и дурачатся, под тенями которых готовят вкусный и наваристый мисо-суп.   И может быть, думает он, зажмурив веки из-за всех сил. Может быть всё-таки сегодня, в день, когда все призраки вернулись по домам, Тайё тоже сможет разделить с ними тёплый ужин.  

 

* * *

    То, что он чувствует сейчас – всего лишь опустошающий штиль перед грядущей бурей, а таких бурь впереди будет много. Можно голословно пообещать, что он в конце концов справится с каждой, но Аки больше не даёт обещаний, если не уверен, что сможет их сдержать.   Тем более, пока что у него их хватает. Нужно вымести наконец эти чертовы ракушки из сумки. Посмотреть на бои оникабуто. Честно постараться исцелить себя, не до конца – он никогда не сможет до конца, но так, чтобы когда-нибудь это стало достаточным.   Просто попробовать, без тяжёлого бремени клятвы прожить долгую жизнь. Дать себе хотя бы год. Он решает, что бури и штормы – это проблемы Аки из завтрашнего дня. И так провёл бесконечно много холодных ночей, вмещая в себя больше, чем мог.   Дрожь в коленях приходит позже, когда завывания ветра из спокойных начинают превращаться в угрожающие. Когда он сидит, положив на них руки и опустив голову. И в этой тишине пережитое горе наконец начинает оседать, зажимая внутренности знакомыми до звона в ушах и, Аки очень надеется, последними на сегодня спазмами.   Всё закончилось. Так просто?   Облегчения нет, но это не страшно, его и не ждали. Кататься по земле в порыве истерического смеха не хочется. Плакать, зарываясь лицом в траву, не хочется. Колодец иссох. Никто за ним не следил.   Аки не боится вспоминать такояки тётушки Наоки так же, как больше не боится услышать в голове скрипущий голос наставника, обещающего выпороть за ошибку в обращении с клинком, допущеннную глупым мальчишкой. Аки боится только того, что никогда в жизни уже не испугается, но даже это – повод для размышлений в любой другой день.   И ещё, может быть, ему немного страшно, что он проснётся утром, а последний след Ангела исчезнет так незаметно, что трудно будет поверить в то, что он когда-то был.   Будь его жизнь романом, Издательство Яэ бы точно внесло в него тонны правок, окрашивающих финал во что-то более яркое и живое, но ему плевать. Всё равно перевернуть раз и на всегда эту страницу так, как сердце просило в начале, не вышло. Пепел всё же был, но даже он в конечном итоге не выкрасился ничьей кровью.   Ангел сидит где-то сбоку и копошится руками в траве.   Аки прижимает руку к сердцу и чувствует сквозь дрожь пальцев тихое, почти неуловимое теперь биение. Уродливая псина внутри не скулит, забившись в угол, но и не облизывает на радостях ладонь. Если бы он был настоящим, Аки бы, может, его даже пригладил.   Почесал бы это маленькое искалеченное чудовище за ухом и сказал бы: всё-таки зря я с тобой так. Ты родился из моей боли и всё время оставался рядом, вёл меня от острова к острову, нападал на невидимые следы. И никогда не желал мне зла, мой преданный и бесноватый волкодав.   Аки смотрит куда-то вперёд и растягивает слова вместе с просящейся наружу шаткой, неуверенной, но всё же улыбкой:   – Ты притих, потому что подумал, что я забыл про контракт?   Тело рядом с ним резко вздрагивает от его голоса, а сразу следом до ушей Аки доходит сдавленный звук. Он поворачивает голову и видит, как Ангел сжимает одну ладонь в другой, а потом краем глаза примечает незаметно раскинувшийся рядышком добротный кустик крапивы. Доигрался.    Он с великим наслаждением наблюдает, как Ангела медленно и феерично накрывает состояние разъярённого бакэ-дануки, не пытаясь и не желая останавливаться только на этом:   – Ещё немного и я подумаю, что это действительно будет твой первый поцелуй.   Ангел давится своим тихим возмущённым вдохом, который даже сейчас больше похож на одышку, и с едва слышным шипением чешет ладонь, опустив голову, а потом снова поднимает взгляд и очень долго высматривает что-то в его лице.   – Что? – спрашивает Аки, чувствуя, как брови невольно ползут вверх.   И мелко вздрагивает от холодного прикосновения рукава к собственной щеке.   – Ты очаровательный, – просто отвечает Ангел, и ладно, этого было бы вполне достаточно, чтобы смутиться, но он не успевает.   Прикрытые тонкой тканью губы ощущаются, как мелко моросящий первый дождь после тайфуна, когда подброшенные ветром к небу лягушки начинают градом сыпаться на землю.   А вот губы, не прикрытые ничем, сами по себе ощущаются как маленький и щекотный смерч.   Раньше, размышляя о том, как это может произойти, он представлял, что почувствует самое последнее прикосновение зловещей демонической силы, завершающее контракт. Той самой изнанки, за которой не получалось угнаться. Но сейчас, в этот самый момент губы не могут уловить ничего демонического, непостижимо далёкого. Сейчас есть только Ангел.   Сначала они случайно стукаются зубами, но у Аки нет сил даже посмеяться над этим, и тем более – оторваться. Своим горящим лицом он чувствует лёгкое, почти призрачное прикосновение холодного кончика чужого носа. До этого момента Аки не знал, что дрожь чужого тела может ощущаться настолько разбито и упоенно одновременно.   В остальном всё ровно так, как он и представлял: прохладно, сладко и мокро. Аки шумно вздыхает и раскрывает губы под напором чужого языка.   Сердце бьётся по ощущениям где-то в горле, а он всё равно льнёт ближе, даже полностью осознавая, что этот поцелуй разрушит его совершенно по-новому, совсем не так, как что-либо до него. А потом Ангел хватается за его подбородок голой ладонью и своим языком выскребает её имя из сознания.   Когда они отрываются друг от друга, полевые цветы, оледеневшие насквозь, трескаются под руками, соединяясь с другими цветами – с мутными молочными огоньками в сердцевинах. Вокруг них разбился целый сад. Аки от одного взгляда на эту картину становится пусто и горько.   Вот и всё.   – Вот так, – грустно шепчет Ангел и опечаленно смотрит, – теперь у тебя на двадцать лет меньше.   Спина болит из-за неудобного положения, но он замечает эту боль только сейчас. Аки медленно ложится на землю. Над ними уже давно идёт дождь, но густая листва рощи не пропускает дождевую воду.   – И ты теперь уйдёшь? – снова спрашивает он у пустоты.   Ангел шевелится где-то сбоку, а потом бесшумно падает рядом, а Аки не может заставить себя на него посмотреть.   – Мне пора, – отвечает он просто, немного сонно растягивая буквы, – но я же обещал побыть рядом... если ты захочешь. Просто пойдём куда глаза глядят.   Раньше он думал, что почувствует настоящий груз контракта, когда он завершится. А ощущается всё наоборот. Кажется, что плечам почему-то стало тяжелее не опускаться. В самом деле, было намного проще, когда у него была цель.   Аки закрывает глаза и представляет это: они с Ангелом в самом деле снова отправляются в путь, идут туда, куда поведут ноги. Куда-нибудь под пурпурные грозы Сэйрая – он слышал слухи о странном святилище с говорящей кошкой-настоятельницей. Интересно было бы посмотреть. И он видит перед собой лес Тиндзю с его сверчками и мелкими ёкаями. Если неосторожно поджечь случайный костёр, может оказаться, что там прячется бакэ-дануки. Аки может только представить, как их загадки будут раздражать Ангела. Да, на это точно стоит взглянуть.   Под всеми накатившими мыслями он не сразу понимает, что на самом деле предложил ему Ангел. Настоящее путешествие без привязки к контрактам – значит быть рядом просто так, по велению сердца. Как если бы они оба были самыми обычными людьми.   От резкости, с которой он поворачивает голову, болит шея.   – Я хочу, – он честно старается звучать спокойнее и твёрже, но слова всё-таки заворачиваются в неуверенные спиральки на концах, – но ты всё равно вернёшься к Дайнити Микоси.   Аки пытается вспомнить имя Электро Архонта, и с замирающим нутром понимает, что не может – всё вымело из головы. Ангел не соврал.   – Да, – послушно выдыхают ему в ответ.   Это – конец, который он ждал, и с ним ничего нельзя поделать. Ангел сам давно отказался существовать отдельно от своей башни, и как бы ни было горько, в груди всё равно расцветает кровавыми цветами невольное восхищение. Он ведь заботится о них всех по своему, добровольно отрекаясь от солнца, даже зная, что исчезнет, если перестанет пугать.   Но немую посмертную скорбь, которая неизменно постучится в двери каждого дома рано или поздно невозможно совсем не бояться. Аки только надеется, что этот страх остановит людей от новых потерь. И он всё равно благодарен Ангелу даже за то, что ему позволили получить взамен, пусть оно и будет временным и закончится, скорее всего, очень болезненно. В конце концов, вечное нужно было кому-то, кого он уже не помнит, а сам он давно перестал его искать.   Они лежат, не двигаясь, прислушиваются к отдалённым громовым раскатам, вместе дышат наэлектризованным воздухом Каннадзуки. Ангел поворачивается боком, чтобы посмотреть ему в лицо. Его волосы красиво разметались по земле, а на локтях опять появились слабые зелёные разводы. Ангел прикрывает глаза, а его мягкая просьба тонет в лесной тишине:   – Когда мы расстанемся, уплыви отсюда, Аки, куда угодно. В Инадзуме тебе теперь всегда будет тесно.   Он вспоминает о́ни, который пылится в сумке. Вспоминает Тайё и то, как его глаза блестели, когда они ходили в порт смотреть на прибывшие издалека суда. Слова демона, когда он просил прощения за то, что мечтам Тайё не суждено было сбыться. Аки и сам об этом думал.   И всё равно позволяет глупому, ребячливому даже вопросу сорваться с губ:   – А если я захочу тебя увидеть?   Это прячется, чтобы найтись когда-нибудь потом, в таинственном и зазывающем будущем, которое он ещё не увидел. В шорохе мельниц и пыльце кудрявых сесилий. В изваяниях каменных драконов, когда Аки будет провожать закаты и искать в темноте родные лисьи огни. В светящихся небесно-голубых венах лесов и в горячей пустынной земле под ногами, когда он будет вытряхивать песок из сумки, потому что когда-то дал слово.   Он будет смотреть на раскинувшиеся под ним руины, на редкие проблески зажжённых костров, пока ледяной ветер будет пытаться сбить его с ног, а потом подумает: я так и не увидел никого красивее тебя. И решит, что непременно должен сказать это лично.   Острое зеркало-звезда над Дайнити Микоси останется прежним, и Ангел под ним – тоже. Он улыбнётся как может тепло и скажет ему: привет.   Но ничего из этого ещё не произошло, поэтому Ангел прячет мраморную улыбку в траве, не открывая глаз. На его ухо осторожно опускается маленькая электро-бабочка. Он резко вздрагивает от короткого электрического импульса и прогоняет её, шумно сопя.   Бабочка улетает восвояси, а Ангел снова смотрит на него и мягко улыбается:   – Тогда ты знаешь, где меня найти.