Волкодав

Что-то меняется и одновременно не меняется ничего. Осколки разбитой чаши лежат в сумке, надёжно замотанные в тряпку, но всё равно иногда звенят при ходьбе. Сигареты исчезают из пачек быстрее обычного, костры разжигаются вечером до ужина и тушатся перед сном. Ангел всегда уходит раньше, чем они успевают догореть, но это не новость. Аки просто впервые заметил.   То, что раньше не получалось увидеть, начинает проступать перед глазами смазанными тенями. Невидимая стена – незаметный и несокрушимый барьер – принадлежит не Аки. Вернее, не ему одному. Тяжело на неё сходу напороться: был же тэмари, цветы-сахарки плавали на поверхности снадобья, были же горькие откровения, почти всегда односторонние, был же момент, когда Ангел искрил и горел. Интересно, остались ли на его пальцах ожоги и остаётся ли вообще хоть что-то на них.   Ангел не позволит посмотреть, а Аки будет в ужасе, если захочет. Может быть, он расстроился, что его увидели в таком уязвимом состоянии, но если это и похоже на правду, то только отчасти. Какую уязвимость он пытается отыскать в демоне?   Тем не менее путь продолжается так, будто ничего не изменилось. Наверное, ничего в самом деле не изменилось, просто у Аки открылись глаза и он стал замечать немного больше.   Он идёт впереди и оборачивается только на тревожный электрический треск и последовавшие за ним звуки катастрофы. Чистая вода начинает мутнеть, когда руки Ангела неосторожно растормашивают дно. В этом непроглядном полотне мерно всплывает белая ткань.   Под водой влажно поблескивает обрубок электро-кристалла, пуская слабые разряды по поверхности. Аки методично и степенно делает шаг назад.   – Твоя богиня пытается меня убить.   Ангел выглядит раздражённым, но если он так любит мочить ноги в воде и песке, ему стоило изначально выбрать что-нибудь менее маркое для носки. Или его образ в принципе не предполагает других цветов, помимо белого?   Голос в голове гулко отвечает: так его образ и не предполагает, что он будет пачкаться.   Аки с безопасного для сохранения своей одежды и волос от грязи и чужого пыла расстояния наблюдает за ним. Про себя допускает несмешную шутку про то, что сейчас Ангел больше всего похож на рыбу-ангела Раймэй, вслух говорит... то же самое.   Ангел смотрит на него безмерно сострадающим взглядом и медленным, отточенным движением собирает рукой волосы на затылке, чтобы не намочить. Свет, отражающийся от волн за его спиной обрамляет силуэт в мягкий потусторонний ореол. Даже для одинокого маяка, зазывающего все корабли на гавань, это слишком.   Он вылезает из воды и не глядя тянется к поясной сумке, вслепую достаёт палочку для еды и единым движением вдевает её в волосы.    – Обещай, что научишься шутить лучше. Я сейчас не умер от неловкости только потому, что я демон.   Это – обещание, которое можно не выполнять.   Аки знает, все плохие шутки заканчиваются на этой. Так он думает, рассматривая маленькие волнистые завитки на чужом затылке. Вот что они говорят: хуже, чем сейчас ты уже не сможешь.   И всё же, думает он, когда Ангел уходит к берегу, чтобы постирать юкату, ты со мной пошёл.   На чём-то демона можно подловить. Например на том, как смотрит на далёкие огни деревень или как смотрел на тех детей, как спрашивает о его брате и семье. Если знаешь куда вглядеться, получается наскрести больше смысла – не только в словах, но и в молчании. А ещё лучше – в действии.   И то, что Ангел сказал тогда. То, что ты не хочешь лишать жизни случайных людей, меня радует. Разве имеет право смерть быть такой нерешительной? Раньше Аки думал, что рука может дрогнуть только у людей.   Он прекрасно знает, что увидел больше, чем было позволено. И проблема в том, что этот лихорадочный блеск в глазах значит только одно: Ангелу на самом деле нравится быть его оружием. Для него это естественно. Берега Рито с втёртыми в песок костями нашёптывают: все верно, он был рождён таким, за это мы его и ненавидим.   Ангел сам говорил, что смерть стала его первой любовью, вот только всё равно променял её на перевёрнутую тень Дайнити Микоси.   Аки пытается понять: зачем сидеть в обнимку с зеркалом в одинокой и безжизненной пустоте, где буквально не за что ухватиться, если твоя любовь, оказывается, вот настолько сильна?   А может быть, Ангел просто жил среди людей и так и не узнал, каково это – любить что-то кроме неё. Хочется обрадоваться, что хотя бы в этом он его обошёл, но получается только проглотить ком в горле.   Аки знаком с этим чувством – у него же был Тайё. Если пропустить ослепляющую горечь на языке, то можно даже сказать, что у него была семья. И ещё ему нравился город. И бескрайнее синее море. Всё, что окружало его всю жизнь, было незаметным и как будто само собой разумеющимся.   Ангел сам по себе не выглядит жадным, а вот его руки – да.   А то, что уже есть при тебе с рождения иногда просто не получается не любить, даже... даже если очень сильно хочется.   Аки представляет цветастый тэмари и то, как он распутывается с каждым оборотом, в конце превращаясь в бесформенную кучку запутанных нитей.   Взгляд бросается на силуэт Ангела на берегу – и как он, интересно, собрался сушить сейчас одежду – и осекается почти сразу. Щекам не за чем гореть, но они всё равно это делают. Аки позволяет себе слабую улыбку, ничего лёгкого в ней нет – только уже приевшаяся горечь, теперь заигравшая новыми красками, осадок незнакомого сожаления и тёплая, щемящая тоска.  

* * *

  А иногда – редко, но всё-таки – бывают моменты, когда всё становится просто. Если не пытаться давить на стену, а аккуратно присесть, оперевшись на неё спиной, её холодок будет приятно остужать даже по эту сторону. Ощущение похожее на то, что он чувствовал, когда ложился с Тайё под тень большого дерева, чтобы отдохнуть от горячего солнца.   Некстати вспоминается его старый демон, но это не странно. Там, где Тайё, теперь всегда будет он. Аки из той жизни знал, что демон нужен для того, чтобы оберегать их далёкую, находящуюся в самой глуши деревню от бродячих нобуси и ещё какого-нибудь сброда, а вот некоторые даже пытались молиться ему, чтобы в ближайшую неделю не было гроз. С высоты нынешнего опыта получается только поднять брови – вы с ума сошли, разве это в его власти? Мелкие божки и демоны это же все таки не Архонты, а с такими запросами наверное только подавать прошение на аудиенцию в сегунат. Хотя сегунат здесь не то, чтобы в почёте.   Интересно, какими огнями заиграет Тэнсюкаку, когда Аки забудет, как её зовут? Фиолетовый цвет всё так же будет казаться благородным, или у него заберут даже это?   Ангел как всегда не занимается ничем полезным: сидит и собирает из придорожной травы букет. Аки устало наблюдает за тем, как ловко его пальцы переплетают стебли между собой. Что это у него вообще? Какой-то оберег?   Ангел, непривычно молчаливый и сосредоточенный, наконец подаёт голос, заставляя утомлённую голову проснуться.   – У тебя есть верёвка?   – Посмотри в сумке.   Веки подпекает изнутри. В самом деле, пора ложиться спать. Ангел, кажется, находит что искал. Оттряхивает руки, смахивая на землю маленькие камушки с Ватацуми.   – Тут у тебя всё дно в каких-то мелких ракушках. Отстирай её потом хорошенько.   Аки не думает, когда отвечает:   – Я и так собирался.   Приятный прохладный ветерок помогает сну вернуться обратно.   Аки засыпает, и ему снится красный закат, шелковой шалью накрывающий весь Ватацуми. Полупрозрачные медузы оседают на землю с неба вместо снега. Каждая жемчужина тонет в чем-то красном. Тайё тает у него на глазах. За маленьким напуганным мальчиком возвышается чёрная, как ночь, тень волка. Сожаление вытекает из волчьих глаз чёрными слезами.  

* * *

  Все дети мира делятся на тех, кто играет за доблестных воинов, свергающих воображаемых чудовищ воображаемыми мечами и тех, кто находит в тёмной синеве леса очертания сказочного волка и представляет, что с ним подружился.   Тайё хотел игрушку о́ни чтобы поиграть с кем-то, вот только остальные дети в деревне бы в такие игры играть не стали. Его брат уходил играть с кем-то другим.   Эта мысль приходит к Аки во сне и отказывается отпускать наяву.   Он заканчивает неторопливо собираться, слышит копошение Ангела где-то в стороне – снова не может найти пояс своей юкаты. Бездна никуда не уходит, латай ты её или нет. Она может только на время замереть, прямо как Аки сейчас. Всеми силами пытается направить мысли куда-нибудь ещё, потому что то, что грозится сейчас вытечь – слишком чёрное, слишком пугающее даже для него.   – Ты слишком заметный. Сколько раз говорил, что нужно найти тебе что-то попроще и потемнее, – он поддевает случайно ногой ветку, и она ломается с тихим хрустом.   Ангел немедленно и с чувством возражает:   – Вся эта одежда очень грубая и неприятно касается кожи.   Глупость, конечно. След Ангела можно заметить не только по выделяющейся одежде, и Аки это хорошо известно. Но хочется что-то сказать, а получается только устало упереться взглядом в верхушку какого-то дерева.   Он закрывает глаза и видит это. Что-то красное смешалось с грязью. Под ногами хлюпает раздавленный фрукт данго. Аки стоит на коленях. В багряной жидкой слякоти перед ним лежит, поблескивая под утренним солнцем, его новенький глаз бога. Аки стоит на коленях перед Тайё. Аки закрывает глаза. Ему страшно снова их открыть.   Как все они поняли, что демону нужен Тайё? Почему решили отдать именно его?   Вечером он готовит рыбу в оставленном котле, а Ангел возвращается с потрепанным видом, безжизненными глазами и россыпью ягод в ладонях. Его волосы выглядят так, будто решили собрать в себя все дары леса. Руки Аки замирают, не дорезав морковь, прямо над кипящей водой.   Ангел умывает ладони, ведёт влажными пальцами по щекам. Там тоже остаются маленькие прозрачные капли. Он не делает ничего такого и даже не смотрит в его сторону, но Аки всё равно кажется, что пространство вокруг опустошается и освобождается от одних только звуков его тяжёлого дыхания. Как будто кто-то задел переполненный кувшин, и вода из него начала выплёскиваться на пол равномерными волнами.   Он думает: насколько нужно быть красивым, чтобы целые острова оплакивали то, что ты их когда-то коснулся? Говорит, слава атласной подушке Сёгуна Райден, буду впредь молиться тебе, пока помню, совсем другое:   – Я прямо сейчас вспомнил, как однажды видел лису, которая перепутала электро-фею с бабочкой и попыталась её сожрать.   Ягода шлёпается об его щеку быстрее, чем он успевает моргнуть.   – И ещё она хвостом застряла в репейнике, кажется.     В волосы тоже немного попадает.    

* * *

    – Я уже устал.   – Руки ровно опусти и не дёргай меня, пожалуйста, хотя бы пять минут.   Он сидит в лодке, а ближайшая к ним земля – это дно. Ангел стоит снаружи на ледяной пластине и разминает ноги.   – Это я устал сидеть в этой маленькой лодке, как креветка, и ловить взгляды рыб.   «И мои», договаривает за него Аки в голове, даже если знает, что он скорее всего не имел это в виду. Какая разница, если по ощущениям он давно барахтается на песке, изнывая от жары, как пойманный на удочку иглобрюх.   Ангел стаскивает с себя оби и юкату, закидывая их на сидение, и забирается обратно в одной нижней рубахе. Аки опускает голову чуть ближе к прохладе воды. Об руку ударяется что-то твёрдое – какая-то рыба примёрзла к корпусу лодки.   Он не ищет эту глупую догадку, она сама его находит: Тайё бы с ним точно подружился.   А вслед за ней приходит оцепенение и к горлу подступает вязкий ужас. Этот ужас впервые настолько неприкрыт, что Аки даже сквозь пелену отрицания может разглядеть его во всей красе.  

* * *

  Это похоже на удар по спине или на порез осквернённого клинка – ты не замечаешь его, пока не видишь кровь, и только тогда края раны начинает жечь проступающими красными бисеринками. Когда смерть приходит погладить по голове, её руки спрятаны под белым шёлком перчаток. Она скажет: я дышу ко всем ровно, но ты, пожалуйста, меня пока не трогай. Аки сначала думает, что противен ей, а потом смотрит в эти гранатовые глаза и наконец понимает: всё ровно наоборот.   И все речи Ангела теперь – как на ладони.   «Обещай, что научишься шутить лучше» – осторожное куда-то под нос.   «Почисти потом как-нибудь сумку, тут целое крошево ракушек на дне» – мимоходом, не поворачивая головы.   «Обещай, что заклеишь чашу и сделаешь из неё красивое кинцуги» – спрятанное в руках стекло и спутанность волос.   Ангел всё это время тихонько брал у него эти скромные клятвы, чтобы просто убедить его остаться хотя бы ненадолго. После того, как контракт будет выполнен и они расстанутся навсегда. После того, как у Аки закончится последняя причина вставать по утрам.   – Смотри, вон тот вроде бы застрял внутри электро барьера.   Хочется рассмеяться и совсем немного – заплакать, но это будет выглядеть нелепо. Он смотрит Ангелу в глаза и не видит ничего определённого: вокруг слишком темно.   – Нет, мне кажется он просто пьян, поэтому так странно дёргается.   – Нет, видишь, вокруг него иногда мелькают фиолетовые искры? Он как-то попал под барьер и теперь не может выбраться.   – Бездна, и в самом деле.   Они сидят на безопасном холме и с почтительного расстояния наблюдают за борьбой захмелевших нобуси со стихией. Сумерки почти перешли в тёмную, глухую ночь, Ангел говорит полушёпотом, но Аки всё равно не боится, что их кто-то заметит. Даже если смогут уловить в наступающей темноте их бледные силуэты, сюда добраться точно не успеют. Не в таком состоянии.   – Смотри, его друг, кажется, на подходе.   Аки позволяет себе тихо выронить уставшее:   – За боями оникабуто следить как-то поинтереснее было.   Слух выцеживает из пустоты звук – настолько лёгкий и незаметный, что реальным кажется только на половину. Тихое «ох» на вдохе и переливание мелких стеклянных волн на выдохе.   В красных, по-звериному цепких глазах совершенно точно нет ничего человеческого, в хватке бледных ладоней – тоже. Аки знает это. Он же искал.   Ангел заканчивает смеяться и говорит, не поворачивая головы:   – Сходи как-нибудь посмотреть на бои оникабуто и сравни.   Только искал, по всей видимости, совсем не там, где надо было. Сердце рвётся с натянутым хрустом, как рисовая бумага. Взгляд вкипает куда-то Ангелу в нос, а куда точнее – в темноте не разобрать. Наверно, оно и к лучшему.   Он ложится на землю, а Ангел убирает волосы на другую сторону, часть их остаётся на вороте – выгоревшее красное на белом.   Эта хрустальная бабочка-надежда вплавляет в голову незнакомую картину: однажды он просыпается на футоне, а не на голой земле, выходит на улицу и делает свои дела. Может быть, одно, пусть даже самое бессмысленное и незначительное. Тайё рядом нет, а он всё равно встаёт утром и ложится вечером, он ест, он плачет, он горит. Одному тяжело, и в иные дни прилечь к Тайё хочется больше, чем на футон. А всё равно инородным телом к выбросившему его на задворки миру обратно приживается.   – Расскажи мне о себе, – роняет он тихо куда-то в траву.   Ангел поднимает тонкие брови, его голова поворачивается на звук. На щеке – следы примятости от рукавов.   – Мне особо не о чём рассказать.   На сердце впервые за очень долгое время – освобождающая пустота. Опустошающие душу догадки остаются там, где-то на задворках. Сегодня Аки не позволит им заполонить всё пространство вокруг, даже вдруг если это – последний раз. Скоро эта дымка спокойствия рассосётся, но пока она есть, лучше брать и наслаждаться.   Аки пока справляется. Уклончивое «ммм» и длинный выдох топится в прохладе земли.   – Тогда давай сделаем так. Я говорю то, что слышал, а ты дополняешь.   Ангел не отвечает, только шумно вздыхает, и Аки наслушался достаточно таких утомлённых вздохов, чтобы уловить их настроение: кое-кто только что сдался. Он тянет руку к чужой спине, и в одну секунду кажется, что не дотянется, а в другую под пальцами начинает тихо шуршать белая ткань. Ангел от простого касания вздрагивает всем телом.   – Говорят, что раньше ты жил ближе к морю. Может, в каком-то поселении.   Рука не встречает сопротивления и призрачным касанием опускается к пояснице, а Ангел, кажется, перестаёт дышать. Слышится далёкий треск громовой сакуры, и Аки делает себе мысленную пометку проверить потом, ушли ли те нобуси и если что обойти их стороной. Никому из них не хочется прочувствовать на себе разряд электро. Рядом на валуне поблескивает лиловый панцирь оникабуто. Его только сейчас настигает осознание, что он ещё не находился к Ангелу так близко, с той самой ночи.   Ангел молчит.   – И что после тебя там осталось много тел. Ты убил их всех и пустил плавать в море, как бумажные кораблики. Наверное, тогда не всех нашли.   Аки начал это, потому что у него была причина. Ангел, которого он видит – это белые ладони, сжимающие тэмари, это удушающая неловкость в разговоре с теми детьми, это скрупулёзное завязывание оби по всем правилам – вопреки своей лени, он делает это каждый раз.   И его ужимки, и моменты, когда он не может подобрать слова, и то, как он пытается утешать – всё в нём кажется таким простым и неизбежно подкупает, как ты не сопротивляйся. Аки думается, что некоторые сказки превращаются в злые только когда передаются из неправильных уст в другие неправильные уста слишком много раз.   Под спиной расцветает ледяная изморозь. Он совсем не часто использует свой глаз бога так, как сейчас. Просто потому что может. Собственный голос подводит, звучит очень сипло, почти переходит на шёпот в конце. Рука безвольно и мягко падает куда-то Ангелу на колени.   – Что любишь забирать глаза бога, если подвернётся случай. И, как все демоны, ненавидишь Селестию.   Ангел всё реже кажется демоническим созданием, и всё больше – просто кем-то очень знакомым и потерянным. Аки знает, так нельзя. Но всё равно, когда слышит его голос, спину перестаёт обдавать холодом – оттуда, из изнанки. Из того места, куда ему никогда не дотянуться.   Спасибо, что не показывал мне раньше, что умеешь так смеяться. Ты бы меня разбил.   Он ведь согласился пойти с ним, даже если не хотел. Зачем-то убедил в том, что для него контракт – не пустой звук. Зачем-то показал, что вот он – настоящий демон, чудовищно сильный демон, и даже у такого есть свои границы и принципы. Зачем-то брал у него все эти глупые обещания.   Аки не думает, когда кроет свою ладонь плотной ледяной плёнкой, как второй кожей.   Зыбкая серебристая точка остаётся у Ангела на щеке, удерживая силу под собой, и Аки не знает, зачем попытался его коснуться. У него получилось. Только по излому бровей понятно, что кое-кто от этого не в восторге, но и его можно понять.   – И зачем ты это сделал.   – Стало интересно.   – Показать, куда в следующий раз засунуть свой интерес, Аки? – Елейно протягивает Ангел, хлопая ресницами, просто потому что ну как он мог не.   Приглушённое хихиканье внутри сдерживаться не хочет. Ангел смеряет его долгим озадаченным взглядом сверху вниз и сидит опять нахохлившись, но позволяет себе короткий прыск. Аки всё равно его слышит, а потом он слышит кое-что ещё – оно с тихим щелчком сдвигается где-то внутри, подступая от желудка к горлу.   Зачем-то вспоминается то утро, когда он нашёл Ангела в ворохе белого крошева на траве. Он принял этот гулкий звон внутри за страх, а потом, когда держал в руках мокрый тэмари в лесу – за интерес и желание разгадать хотя бы одну чужую тайну в ответ, но теперь оно выписывает внутри такие круги, что Аки понимает: вместо того, чтобы разгадать Ангела, он распутал в себе то, что нельзя было трогать.   Он оглядывает свои руки так, будто видит их впервые в жизни и вспоминает девушку из прошлого; им было лет по шестнадцать, она приходила изредка к ним в деревню, чтобы продать уголь и вроде как когда-то нравилась ему. На его одежде всегда оставались чёрные следы от её рук, она улыбалась ему грустно и говорила: ты хороший мальчик и очень умный, только некоторые вещи до тебя доходят слишком долго.   Эхо внутри заливается не своим голосом:   Только не это. Что угодно, только не это. Оно бессмысленно, оно безнадёжно, его не должно быть. Я не мог –   Только где оно было раньше, это эхо?   Я же не мог?   У Ангела в лице – сожаление, ломкая тоска по всему утерянному и ещё что-то, до чего Аки бы не дорвался даже если бы мог, когда он говорит:   – Я могу только сказать тебе, что из этого ложь. Мне никогда не было дела до глаз бога, и тем более до Селестии.   Изморозь тонкой паутинкой расползлась по его щеке и всё ещё покрывает снежным пухом часть рыжих волос. Аки не заметил, когда она снова появилась. Ангел выглядит похороненным в белом, и в этом облике не должно быть ничего болезненного.   Этой горечью бы да утопить весь Тейват, он знает, что хватило бы на всех с головой. Снежные паутинки замирают где-то у Ангела на губах.   Время проходит незаметно, и провожают они его в молчании. Аки лежит, повернув голову на бок, сквозь полуприкрытые веки пытаясь выискать что-то в чужом лице, пока Ангел напряжённо всматривается куда-то ему в шею. Во рту всё ещё остаётся привкус табака и не сглотнуть не получается. Может, не из-за вкуса. Неважно.   Аки мягко отвечает ему:   – Вот как.   А потом молча отворачивает голову к небу и закрывает глаза.   Где-то в черноте рождается ещё одна картина: он сидит за столом, склеивает разбитую чашу стежками жидкого золота. Воскрешает её, не пытаясь делать вид, что ничего не поменялось. Принимает свои нарывы и трещины как новую кожу. Ангела нигде нет.    

* * *

    Может быть, что-то внутри него с самого начала чувствовало, что это плохо кончится.   Ночью ему снится, что Тайё лежит у него под боком, гладит худенькими пальцами волосы, распуская резинку, что-то бормочет под нос. Тело не слушается совсем, онемели даже кончики пальцев, и Аки даже не уверен, видит он его или просто чувствует.   Пальцы Тайё во сне холоднее, чем он когда-либо помнил. Они дёргают за волосы грубо, и сначала Аки думает, что это вышло случайно, но потом они делают так ещё раз. И ещё. Мертвецки ледяное дыхание оседает где-то на шее. Наконец-то получается разобрать, что он напевает.   Ёкай в лесу дурачится, на веточках качается, попросит поиграться и ты скажешь: а давай.   Тайё перед ним – маленький, грустный, плачущий. Улыбается шкодливо, перекатывает во рту шепелявые слова, и они не несут в себе совершенно никакого смысла, как и всё остальное в этом сне, судорожно повторяет про себя Аки, потому что это – всего лишь сон, просто один из кошмаров, который сумел вырваться из глубин подсознания на поверхность.   Чудовище напевает скрипуче и заискивающе, а грохот сходящего с ума сердца почти заглушает его голос. Но не до конца.   Доедай, мяукает оно в ухо. Доедай, доедай, доедай, облизывает оно раковину, прижимаясь ещё ближе. Доедай.   Доедайдоедайдоедай.   Его маленькое холодное лицо зарывается в шею и копается в ней, водит носом, жадно копошится, как поросёнок в грязи после дождя. Рот полнится чем-то горьким и сыпучим, как мокрая земля. Внутри стынет липкое отвращение, оно же сковывает тело новыми судорожными спазмами. Аки не может дышать.   За руку утащит в репейник, в репейнике прячутся черти, они извалялись в садовой пыли. Доедай.   Реальность ослепляет разум мерцанием выбеленного неба, которого на самом деле нет, потому что вокруг – глубокая ночь. Аки просыпается в холодном поту и не может открыть глаз из-за вязких слёз, промокнувших веки. Лёгкие печёт, как в аду. Должно быть, пролетают запоздалые мысли, смешиваясь с табунами холодных мурашек на коже, именно его я и видел. Да, всё верно. Минуту назад я увидел ад.   Когда глаза всё-таки открываются, он чувствует на себе чужой пристальный, остужающий взгляд и ловит его, отказываясь отпускать. Под непроходящей дрожью в руках и ногах разные глупости вытесняют здравые мысли и начинают выглядеть реальными: Аки кажется, что как только он отвернётся, в спину вопьются когти и искромсают всю плоть, но это всего лишь остаточный бред. Ангел бы не стал.   Что-то неуловимое в его глазах заставляет снова вспомнить свой кошмар, и Аки закрывает глаза, но не чувствует, что он закончился. Вспоминается демон, восседающий над кровавой жижей и то, как лунный свет падал на его плечи, как звёздный плащ. Аки помнит, как лезвие упало на землю, а стук гарды о камень в тишине оглушал так же умело, как биение собственного сердца. Он хотел двинуться, но не мог – склизкая судорога охватила всё тело, перед глазами потемнело – Аки не мог даже задышать. Прямо как сейчас.   – Опять?   Он слышит, как трава приминается под Ангелом, когда тот привстаёт. Собственные слова неразборчиво выцеживаются сквозь мелкий стук зубов. Холодно.   – На этот раз хуже, чем раньше.   – Как ты думаешь, почему тебе снятся эти сны? – Мягко спрашивает Ангел после затяжного молчания, когда Аки уже не надеется услышать его голос.   Всё, что он мог заставить себя делать на протяжении своего пути – это идти вперёд. Из раза в раз. Напасть на след демона, когда сама земля из-за всех сил старалась забыть о его существовании. Продолжать путь под слепящими глаза молниями и бурями от одного краешка острова к другому. По тропам, вдоль которых до него умирали десятки путников, а корни кровоцвета прорастали через их заваленные тяжёлой почвой скелеты. Аки сказали, что он навсегда забудет имя своей богини, а он ответил: «хорошо» и продолжил идти, потому что ему казалось, что он больше ничего не боится.   А всё, на что он способен сейчас – это надломленный, дрожащий и честный ответ:   – Потому что мне страшно.   Ангел едва слышно хмыкает и вытягивает перед собой ноги.   – Я думаю, ты так пытаешься напомнить себе о чем-то. О той части истории, которую забыл. И отказываешься вспоминать.   Небо бесшумной вспышкой озаряет куцая стрелка молнии. Этой секунды хватает, чтобы проявить нечёткие силуэты облаков. Всё-таки, думает Аки заторможенно, когда глаза уже покрылись мутной влажной пеленой, сегодня без звёзд.   – Как давно ты понял?   Чужое молчание оборачивается самым однозначным ответом, и он не хочется даже удивляться. Горло чешется изнутри. Простуда ещё не прошла до конца, но он знает: то, что сейчас ложится костью поперёк, не исправить никакими снадобьями. Эта щекотка, пыльная замыленность перед глазами и иней на кончиках пальцев – отголоски подступающей истерики. Итак уже слишком долго от неё бежал, больше точно не получится.   Но слова не станут реальными, пока не будут произнесены вслух. Аки знает, что нужно сделать, но просто не может заставить себя открыть рот. Пока слова нереальны, плотина не обрушится. Пока слова нереальны, у него остаётся время.   – Хочешь, чтобы я сказал это? – спрашивает Ангел, потому что если и есть что-то, что у него получается лучше, чем убивать, то это освобождать место.   И это в общем то всё, что он делал раз за разом всё это время: освобождал для Аки место. Осознанно или нет, но вытаскивал липкие мысли из головы, давал передышку, отвлекал злую псину внутри на себя. В моменте всегда жглось, зато потом немного отпускало, вот прямо как сейчас, даже если сейчас это освобождение исчисляется всего лишь мгновением. Только на этот раз жечь будет намного сильнее, и даже Ангелу вряд ли по силам такую боль перекрыть.   Таких, как он Аки ненавидит. Из-за такого, как он у Аки сломалась жизнь. Голоса в голове не умолкают: ты же помнишь это? Ты же не мог это забыть?   А Ватацуми вот сияет новыми красками, раскидав себя по морю, и теперь позволяет Инадзуме любоваться собой только издалека. Люди там кажутся счастливыми. А Сангономия Кокоми не позволила бы мне спрыгнуть с утёса и разбить свои кости о камни, так Химено сказала. Она отзывалась о ней с теплом.   Не мог забыть о чём?   Он лежит, прислушиваясь к тихому звону глаза бога и стрекотанию цикад, копит последние силы, чтобы слова получились громче. Чтобы Ангел тоже его услышал.   – Я сам не смогу. Пожалуйста, скажи ты. Я не могу.   Ангел ушёл под землю, чтобы не причинять ещё больше боли – себе или другим людям, я точно не знаю, но какая разница. Иных людей силой под землю не запихнёшь, а он решился сам. Мне никто не рассказывал, но я сам как-то понял.   Ночью – потому что всё, что может его разбить, питает слабость к этому времени суток – Ангел признается, а у Аки не получается даже напрячься: все признания Ангела что-то в нём ломали, и желания сопротивляться этому больше нет.   – Я думаю, что твой брат подружился с демоном.   Он слышит, как Ангел переворачивается, когда говорит. Трава вокруг него уже начинает наливаться бледным свечением. Аки срывает травинку и пытается в неё всмотреться – скорее всего, чтобы отвлечь мысли хоть на что-то.   Выдох получается шатким – скорлупа, лопающаяся под давлением пальцев. Он так хотел привыкнуть к этой боли, хотя бы ради Тайё. Не вышло.   – Я тоже об этом думал.   Когда он в детстве тратил свободные от домашних обязанностей часы на то, чтобы учиться держать катану, он делал это, потому что у маленького Аки была большая причина.   Аки разбивали нос, а маленькие руки тянули его за пояс подальше от драки, стягивали с волос резинку и помогали умыть лицо, и ему не было больно, потому что сердце знало: у Аки была причина.   Тайё всегда был любвеобильным мальчиком и как-то само собой получилось, что у него завелось много друзей.   Тайё находил в его кармане окурок, завёрнутый в лист – Аки не любил оставлять их после себя где попало, ну, до некоторых пор – и смотрел так, что становилось правда стыдно, потому что у маленького Тайё тоже была причина.   А теперь их разделили навсегда, и вместо причины в сердце – развороченное мясо; теперь, когда это уже произошло, а настоящее осознание наконец подкралось со спины, Аки закрывает глаза по ночам и больше не хочет быть целым.   Эти разговоры о его особенном друге. Поздние возвращения домой, когда Аки приходилось искать его на заросшем пустыре за деревней. Дети там играть не любили, а Тайё всё равно ходил, даже один. Игрушка о́ни, которую он выпрашивал. Никто из них с такой играть не стал бы.   Кто сделал зверю по-звериному больно?   Аки видит всё это сейчас, но тогда – ещё нет. Если бы была возможность вернуть время вспять, ему бы столько всего пришлось исправлять. И Аки бы послушно исправил каждую ошибку, ушёл бы из этого проклятого места вместе с Тайё, спрятал бы его от всего мира, если бы пришлось. Сделал бы всё, о чём он просил.   Был бы самым лучшим другом для своего младшего брата – и обязательно, обязательно бы защитил.   Воздух сотрясается его сиплым шёпотом:   – Я знаю, что ты хочешь сказать, Ангел. Говори.   Что ему с этим делать? Какой контракт сможет это исправить?   Из головы не выходит образ демона, восседающего над истерзанным телом, купающегося в безжизненном лунном свете. Тёмные глаза смотрят на него сокрушенно. Оно не двигается и, наверное, даже не дышит – но эти полумёртвые глаза видят намного дальше, чем способно сердце.   Аки же снилось, как сожаление вытекает из них чёрными слезами. Наверное, это всё-таки был не сон.   Боль лелеет и раскачивает, засасывает в свои объятия, заставляет сердце замереть. Самая уродливая колыбельная, которую он слышал.   И всё-таки, как сделать зверю по звериному больно?   Все твои ответы неправильные, Аки. Но ты, возможно, уже и сам догадался.   Отнять у него что-то очень дорогое. Любимое. Пригревшееся.   Он чувствует чужой прожигающий взгляд на лице. Честно пытается дышать ровно. Голос Ангела – надорванный, тихий, всё равно оглушает:   – Тебе не понравится то, что ты услышишь.   Слёзы мутной пеленой уже застелили глаза; под ними совсем не видно звёзд. Сегодня на небе нет даже их. Аки зарывает лицо в сверкающую траву и вымученно сипит его имя. Ангел, снова понимая с полуслова, спустя бесконечно долгие секунды молчания продолжает:   – Мне кажется, тот демон не хотел такой жертвы. Я думаю, что твой брат с ним подружился, а кто-то из них заметил и истолковал это неверно. Это объясняет, почему он их убил.   Воздуха в лёгких намного больше, чем они могут принять. Иначе Аки не может объяснить, почему они так трясутся и немеют. Трава заглушает рыдания. Это не может быть болью, потому что её просто не бывает настолько много, а его тело не способно столько в себя вместить.   Это не может быть просто болью, это – чистая, выцеженная через сито плазма – настоящая, жгучая агония.   Аки знает, что хочет сказать Ангел.   Это могло быть не виной демона – то, что они сотворили. Они могли просто сделать это, потому что забыли настоящую цену контракта или просто потому что сошли с ума. Тётушка Наоки и её домашние такояки, самые вкусные в Каннадзуке. Они могли сделать это, чтобы ублажить его, а он мог впасть в ярость из-за их беспросветной и слепой глупости.   Его долгожданная, томлёная месть могла оказаться пустышкой. Ангел был прав тогда: им он всё равно уже ничего не сделает.   Небо над головой чернеет, очертания облаков смазанные, как будто кто-то неаккуратно провёл рукой по свежей каллиграфии. Аки хочется никогда не вставать, потому что у него больше нет причин. Всё, что у него есть – удушающий дым сигарет, холодный глаз бога и Ангел, нервно гладящий его спину сквозь одежду. И даже этого скоро не будет.   – Я хочу сказать тебе ещё кое-что, о чём умолчал, – глухо сипит Ангел, но ни единая мышца в сердце больше не сжимается, не отдаёт в голову болезненным спазмом. – Я не умею причинять им боль, когда делаю это, хотя ты, наверное, и сам догадывался.   Аки открывает рот, но слова снова становятся невесомыми. В его горле – догорающая из последних сил сорная трава.   – Ладно.   Собственный голос кажется теперь чужим. Всё на свете кажется чужим – под таким небом он не узнал бы даже своё отражение. Руки опускаются, как будто их приковали к земле тяжёлым грузом. Край ладони случайно касается чужой, и Аки успевает почувствовать, насколько у Ангела холодная рука, прежде чем её одёргивают. Это хорошо. Это невыносимо.   Эхо заливается голосами, которые он не может узнать: и на что ты рассчитываешь. В конце всё равно останешься один. Тайё больше нет, его тоже скоро не будет рядом, он исчезнет, когда исчезнет контракт. Посмотри ему в глаза и проверь, видел ли ты в нём хоть раз что-то из того, что чувствуешь сам. Нужно ли оно ему. Нужен ли ему ты.   Аки смотрит на бледное лицо Ангела и думает: конечно же нет. Говорит почти то же самое, но ему не страшно, потому что на этот раз он точно не поймёт.   – Просто сделай так, чтобы это закончилось, Ангел.   Пусть всё закончится. Этот ужас, бессмысленная, никому не нужная жестокость. Пусть всё закончится. Пусть ничего не будет.   Под опалёнными ветками деревьев Ангел сказал ему: они ходят одни в полной темноте и ненавидят такие ночи, но когда я их касаюсь, их голоса звучат, как самое сладкое признание в любви. Теперь он всё понимает.   Аки отпихивает руки Ангела в стороны и падает на эти острые колени.   Поэтому тот самурай перед смертью заплакал? Это были слёзы освобождения?   Он говорит – насколько хватает сил:   – Тот твой поцелуй демона, который заставляет забыть имя своего Архонта, – с которым ты заберёшь у меня мои двадцать лет, добавляет Аки в голове, но вслух продолжает только: – я хочу его сейчас, в полную силу. Возьми и закончи меня сейчас.   Закончи меня сейчас, потому что я так больше не могу.   Аки чувствует, как тело Ангела под ним цепенеет. Так много хочется сказать, но под покровом этой невыносимой, обнажённой боли слова перестают существовать.   Это, возможно, самая эгоистичная мысль, которую он когда-либо озвучивал.   Он не хочет тебя убивать, вторит вторая. Ты поступаешь, как чудовище. Он почти вытащил тебя из этой дыры – случайно, играючи, не должен был, но сделал это. Ему будет больно. Ты сделаешь ему по-настоящему больно. Аки честно хочет извиниться, но получается только сбитое и совсем другое:   – Я знаю, почему ты ушёл под Ватацуми. Чем больше люди боятся демонов, тем сильнее они становятся, но тебе, кажется, всё равно на это. Ты ушёл от настоящего солнца, сидел и светил себе своим зеркалом и надеялся, что оно никому, кроме тебя не пригодится.   – Ты о чём?   Голос Ангела звучит так неправильно сломанно. Аки не может заставить себя остановиться, даже так. Он в самом деле ужасный человек.   – Ты не умеешь держать руки при себе. Постоянно занимаешь их чем-то, трогаешь всякую дрянь. Я смотрел, как закатное солнце гладило всё, до чего могло дотянуться, и понял. Ты ушёл не потому, что устал от людей. Ты ушёл, потому что что-то внутри тебя хотело коснуться каждого.   Тот страх, который положил начало твоему существованию – это не страх перед смертью. Тебя слепили из своих страхов воспитанные в жестокости и жажде крови люди; напуганные от того, что творили их руки люди; люди, которые приносят в жертву других людей. Они все боялись не смерти, а того, что перед ней им придётся посмотреть в твои глаза.   И даже если они боялись, что им будет больно, ты всё равно оказался не способным её причинить.   То, что было раньше – разрушающая смесь крови, слёз и боли, чужой и своей собственной – больше не естественно, больше не единственный способ познакомиться с ней. Вот так она должна выглядеть в самом безупречном, правильном виде?   Ангел не двигается с места, замерев, как настороженная цапля на рисовой террасе. В его блестящем взгляде отражается молочное сияние травы подле них – ещё одно чудо, сотворённое им. Волнами расходящаяся вокруг него морская пена. Аки уже не ждёт ответа и закрывает глаза, стараясь выровнять шаткое дыхание.   О чём он только думал, когда просил об этом, и как он мог забыть: Аки разрушает всё, что любит.   Его лицо резко облизывает холод, нос чувствует неуловимый сладкий запах. Аки открывает глаза, но видит перед собой только белое. Подол чужой юкаты мягкий и слегка влажный от росы – ткань накрывает его голову, как покойника, и Аки может собрать эту влагу губами.   А потом к ним сверху прижимаются чужие, и Аки понимает. Для него одного этой губительной нежности так много, что она льётся из глаз вместе со слезами, но он всё равно подаётся вперёд, слепо тыкаясь носом сквозь ткань куда-то Ангелу в щеку.   Даже так чувствуется, как дрожат его ресницы. Ангел жмётся ближе, впечатывая в него свои губы, одной рукой опираясь о землю, а другой – о его покрытую грудь.   Я знаю, о чём ты думаешь, безмолвно кричат эти губы.   Ангел отстраняется спустя мириады секунд, прижимается к его лбу своим и тихо шепчет:   – Пожалуйста, не сдавайся. Аки, пожалуйста, попробуй в последний раз.   Аки видит знакомые, высеченные на подкорке образы, и что-то из этого заставляет кровь загустеть от уже знакомой, но по прежнему разрушающей, раскалённой белым до слепоты боли.   Откуда черпать силы, если ничего больше не кажется правильным?   Как продолжать идти, когда придуманная больным сознанием сказка рухнула вот так, громовыми раскатами в ноги?   Он никогда не сможет оправиться от их предательства, и ему хочется, чтобы одного этого было достаточно, чтобы забыть их лица и помнить только боль и жгучую, сводящую с ума ярость – но Аки всего лишь человек, и у него не получается. Бессилие, за которое не стыдно себя ненавидеть.   Вся его жизнь похожа на плохо продуманный роман издательства Яэ с кривыми попытками создать шум вокруг ничего. Если бы Гудзи Яэ прочитала его, закрыла бы свой шабаш и уволила бы всех работников без объяснения причин.   Только всё это легко разбить, как перламутровые волны о скалы. Он ведь с самого начала сердцем понимал, что что-то не так. Оборванные лоскуты не сходились в единую картину, голова болела каждый раз, когда разгадка хотя бы немного проступала перед глазами. Теперь сошлось.   И он всё равно захотел его убить. Так ведь было проще. Демоны же для того и существуют, чтобы упрощать людям жизнь. До них всегда легче достучаться, чем до Архонтов. Они всегда предлагают конкретные решения, даже если забирают взамен что-то ценное. Мельтешат перед глазами своей инакостью и тёмной природой происхождения, и иногда само собой получается прицепить к ним даже ту жестокость, к которой они не причастны.   Они все рождаются из страха, а страх чаще всего рождается от людей. И те, и другие могут делать ужасные вещи, вот только выходит, что демоны никогда ничего не забирали у него по-настоящему.   Аки чувствует как Ангел перебирает пальцами по его щеке и шепчет прямо в мокрую ткань:   – Почему?   Ангел сдёргивает с его лица то, что условно должно быть шлейфом безопасности вместе с подолом, только он опоздал: рядом с ним Аки чувствует себя в безопасности и без всяких невидимых стен, даже в такие моменты, даже сейчас, вопреки тому, что всё вокруг осыпалось крошевом разбитых звёзд, которых нет. Тех самых звёзд, которых никогда не было.   – Потому что я буду рядом.   Аки, не думая, слепо тянет ладонь, чтобы заправить сползший на это красивое и мокрое от слёз лицо локон обратно за ухо.   То, как Ангел старается выслеживать его эмоции и мысли ещё на подступе сначала считывалось как неконтролируемые повадки хищного животного. Теперь ясно, что он просто пытался нащупать болячки, чтобы вовремя их обходить, хоть у него и не всегда получалось. Но тут скорее дело в том, что на теле Аки проще сосчитать те места, которые не отзываются болью при малейшем давлении.   Ангел мягко останавливает руку, прижав её за локоть к груди и мелко улыбается. Зачем он заплакал и как давно?   Не надо было.   – Давай постараемся закончить это вместе, Аки. Я думаю, что он нас ждёт.   Ангел – это демон, которого так назвали убитые им люди. На обнажённую теперь щеку падает слеза – настоящая, горячая. И Аки не видел никого красивее.