Лена и её проблема

      Пути назад не было. Воздух в домике трещал от напряжения, как перегруженная электросеть.       Алиса стояла на кровати возвышаясь перед Леной, в одних промокших белых трусиках, ее поза – вызов, господство, ожидание. Янтарные глаза горели: "Ну, давай же, докажи!" Лена, вся в полосах от ремня, дрожащая, но сжавшая в душе комок стыдливого упрямства, двинулась на коленях. Ее фиолетовые хвостики, растрепанные, касались простыни. Глаза, красные от слез, уперлись в треугольник влажной ткани перед ней. Пахло апельсиновой карамелью, потом и... чем-то острым, возбуждающим, что всегда витало вокруг Двачевской. – Ну? – шипела Алиса, слегка подавшись бедрами вперед. – Или признаешься, что врала? И Виола тебе ничего серьёзней протирки пробирок не доверила, потому что... Лена не дала договорить. Она вцепилась пальцами в резинку алисиных трусиков и резко стянула их вниз до колен. Движение было грубым, отчаянным, лишенным той искусной нежности, о которой она болтала. Но эффект – оглушительный. Перед ней предстала Алисина киска – аккуратная, с рыжей, чуть кудрявой прядью волос над щелью, розовая, пульсирующая, и вся сияющая от возбуждения. Влаги было так много, что капелька скатилась по внутренней стороне бедра. Алиса ахнула – не от боли, а от неожиданной дерзости. Ее надменность дрогнула и брови удивлённо поползли вверх,а рыжие хвостики будто бы поникли. И Лена набросилась. Не как ученица Виолы, а как загнанный зверек, отчаянно защищающийся. Ее язык не ласкал, а атаковал. Грубо, жадно, безо всякого плана. Он скользнул по всей длине щели снизу вверх, с силой надавил на бугорок клитора, потом нырнул внутрь, пытаясь проникнуть как можно глубже, выискивая то, что заставило Виолу кричать. Она не доводила – она мстила. Мстила за порку, за унижение, за этот адский день. Ее нос уткнулся в рыжий кустик, пальцы впились в Алисины ягодицы, держа ее на месте. – О-о-ох! Ты... ТЫ!... – Алиса взвыла, ее тело дернулось, руки вцепились в Ленины фиолетовые хвосты, не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы притянуть сильнее. – Так... не... а-а-ах! Грубо! Гр-р-рубо! Но протест тонул в хлюпающих, влажных звуках. Лена работала языком с яростной, неистовой энергией, будто выжигая позор. Она заставляла. Заставляла Алису стонать, выгибаться, сжимать ее голову бедрами. Каждое вскрикивание рыжей было музыкой, сладкой местью за каждый удар ремня. Славя мешкала. Застывшая у двери спиной, она больше не могла игнорировать звуки. Она обернулась. Ее голубые глаза, широкие от ужаса и запретного любопытства, прилипли к сцене на кровати. Она видела, как спина Алисы выгнулась дугой, как ее рыжие хвостики хлестали по макушке и затылку, как пальцы конвульсивно сжимали фиолетовые волосы Лены. Видела, как Ленина попа, украшенная алыми полосами, дрожала в такт ее яростным движениям. Видела эту влагу, блестевшую на подбородке Лены, на бёдрах Дваче. Ремень, забытый в руке Слави, вдруг показался невыносимо тяжелым. Ее пальцы разжались. Кожаная полоска с глухим стуком упала на деревянный пол. Звук был громче, чем шлепки по лениной коже. Алиса его услышала. Сквозь туман накатывающего удовольствия ее взгляд, дикий, помутневший, метнулся к Славе. Увидел ее застывшую фигуру, разинутый рот, рубашку, расстегнутую на груди, и руку, которая машинально потянулась к своей собственной юбке, к месту между ног... – Славь...ка... – хрипло выдохнула Алиса, ее голос был разбитым, лишенным привычной ехидцы. – Видишь? Видишь... какая она... тварь... а-а-ах! Глубже! Да! – Последнее было адресовано Лене, которая, почувствовав отклик, удвоила усилия, впиваясь в Алису языком, как в спелый персик. – Она... она делает... это... чтобы сломать нас... обеих... о боже... Славя! Не уходи! Этот крик, полный неожиданной мольбы и животного удовольствия, стал последней соломинкой. Славяна не выдержала. Не для доклада Ольге Дмитриевне. Не для остановки "полового террора". А потому что внутри нее что-то лопнуло. Долг, стыд, правила – все рассыпалось в прах перед лицом этой неистовой, грязной, невероятно возбуждающей картины. С громким, прерывистым всхлипом Славя рванулась вперед. Но не к двери. К кровати. Ее руки дрожали, пальцы лихорадочно расстегивали оставшиеся пуговицы на рубашке. Белая ткань соскользнула с плеч, обнажив пышную грудь в лифчике. Она не остановилась. Пальцы нашли пуговицу на юбке, рванули. Юбка упала. Потом – лифчик. Потом – трусики. Все летело на пол, как ненужные оковы. Она запрыгнула на кровать с другой стороны от Алисы, лицо ее пылало, глаза были безумными. – Так... нельзя... – прохрипела Славя, но ее руки уже тянулись к Лене. Не чтобы оттащить. Чтобы прикоснуться. Одна рука впилась в фиолетовые волосы, вторая – грубо схватила Лену за подбородок, отрывая от алисиной киски. – Ты... ты должна... мне! – выдохнула она, заглядывая в заплаканные, растерянные глаза Лены. – Ты начала со мной... у озера... Теперь... закончи! Здесь! Сейчас! На мне! Покажи ей... – Славя кивнула на закинувшую голову и стонущую Алису, – ...что я была первой! Что для меня... ты... лучше! Доведи меня! Сейчас же! И она, могучая, сильная помощница вожатой, откинулась на спину рядом с Алисой, широко раздвинула загорелые, атлетичные бедра, обнажая свою светлую, уже мокрую от созерцания киску. Ее взгляд, полный отчаяния, боли и неутолимой жажды, пригвоздил Лену к месту. Рядом Алиса, все еще дрожащая от недополученного оргазма, хрипло засмеялась, ее руки потянулись схватившись за косы Слави, чтобы прижать Ленину голову уже к Славиному лону своим разгорячённым телом. Порочный круг замкнулся. Три грешницы. Три жертвы. Три палача. На узкой пионерской койке, под аккомпанемент далекого горна и собственных прерывистых стонов и скрипа пружин кровати, они рушили последние писанные и неписанные границы. Картина в домике, нарисованная Леной, была уже не просто развратом на холсте. Она была апокалипсисом. Вечерний ветер щедро дарил свежесть и трепал занавески через открытое окно, в углу которого возвышалась пара кошачьих ушей, но буйные обитатели домика были слишком увлечены собой и друг другом чтобы обращать внимание на такие мелочи. Остальная же часть Совёнка жила спокойной размеренной жизнью, наслаждаясь умиротворением и теплотой этого чудесного времени года, лагеря и крепкого пионерского братства. Одна только девочка с очень длинными циановыми волосами и торопливой манерой речи, лихорадочно рассказывала всем про надвигающийся апокалипсис и его трёх всадников, но никто ей не верил.