та, кто ее смешит

      Сьюзи втягивала ее во всякое дерьмо. П о с т о я н н о.       Но и вытаскивала тоже.       Как тогда, когда она стояла, насквозь пропитанная паршивым вином и горечью разбитого сердца, под сумрачным светом газовых ламп.       Или когда поступилась собственной жалкой гордостью и уговорила Хеди взять ее в шоу Гордона.       Она стояла там, не в свете одиноких газовых ламп, побитая жизнью, сломленная и отчаявшаяся, не представляющая, как жить дальше — мама о таком не предупреждала, как и подружки в колледже.       Но она стояла там — и все смеялись.       Смеялся сам чертов Гордон Форд, что мог бы засунуть свое упрямство себе же в задницу, — поучился бы у детей, Итон вот прекрасно засовывал различные предметы куда не надо…       Не позавидуешь его жене в первую брачную ночь.       Так вот, она стояла там. Обезумевшая от решительности, насквозь пропитанная безрассудством и искрящаяся счастьем, как уставшее шампанское после того самого выступления Ленни.       Если он смотрел… а он непременно смотрел, если сам уже не стоял на сцене вусмерть пьяный, — тоже бы смеялся.       Она стояла там — и все смеялись.       Но только один человек всегда мог рассмешить ее в ответ. Только одна женщина.       Полубезумная, притворявшаяся сантехником перед ее родителями, как раз таки засунувшая свою гордость куда подальше (общение с Итоном когда-то дало свои плоды), вытащившая ее из участка, ту самую, сломленную и побитую жизнью.       Поверившая в нее однажды.       Сьюзи Майерсон никогда не ошибалась и никому не доверяла.       Мидж всегда зубами — но обязательно с милой улыбкой и за чашечкой кофе — вырывала из той крупицы информации, клочки и жалкие обрывки запыленной искренности.       Сьюзи едва поддавалась.       Мидж же всегда была болезненно искренней, до неприличия честной. И любила так — до невозможности.       Сьюзи не поддавалась — кого она обманывает?       Сьюзи до последнего молчала о том, в какую задницу ее едва не ввязала, но вместо этого впутался Джоэл, конечно же, как всегда, сам. Проблемы он всегда находил мастерски.       Из-за одной такой проблемы, говорящей с пластиковыми цветами и невероятно отвратительно точащей карандаши, цвета того самого строгого горчащего графита, но с идиотской улыбкой, жалкой копией улыбки самой Мириам, она стояла там.       Она стояла там — и все смеялись.       Этот был тот самый ее звездный час, которого Мидж так ждала. Которого так ждала Сьюзи.       И она смеялась — с приторной гордостью в глазах, с тем самым искристым шампанским во взгляде.       Так, от вскружившейся головы клокотал смех у нее самой в глотке, и улыбка, та самая, идиотская, наползала на лицо.       И та, счастливая, пьяная от восторга Мидж не знала, что ждет ее дальше — не знала, что Джоэл сядет ради нее в тюрьму, что Сьюзи ее фактически предаст, а собственные дети станут от нее еще дальше, чем раньше.       Что мир превратится в пустые безлюдные комнаты с отличным дизайном интерьера, ведь к нему приложила руку она сама, как могло быть иначе, что люди, которых в тот вечер от нее отделяла лишь микрофонная стойка, станут кладбищем пыльных фоторамок на фортепиано, которым давно не пользовались, что ее ужин будет проходить в компании поваров.       Но вечера — вечера могут проходить иначе.       Эстер больше не играет на фортепиано, повторяя за ее отцом, а Итон не запихивает свои игрушки куда не попадя, не забегает за ними Джоэл…       Кладбище пыльных фоторамок на фортепиано — вот, кем они стали.       Мидж сглатывает горечь, а может быть, и свою собственную чертову гордость вместе с ней.       Когда она стояла, насквозь пропитанная паршивым вином и горечью разбитого сердца, под светом газовых ламп, ее было кому спасать. Есть и сейчас — когда она стоит под отличным энергосберегающим освещением своей гостиной в раздумьях над чертовым мятым блокнотом.       Точнее, будет.       Сьюзи втягивала ее во всякое дерьмо. П о с т о я н н о.       Но и вытаскивала, вообще-то, тоже.       Так что пора засунуть свою чертову гордость в свою чертову отличную задницу (она тоже прекрасно учится у своего сына, у которого уже есть, вообще-то, свой собственный) и кое-что исправить.       Убрать одну пыльную рамку из коллекции, заменить живым человеком.       Потому что так однажды сделала Сьюзи ради нее — сделала ее знаменитой.       И она стояла там — а все смеялись.       Сьюзи же единственная, кто всегда смешил ее саму.       И ручка вновь решительно скользит по бумаге, безжалостно черкая по страницам, отметая неудачные шутки и хреново подобранные слова.       Потому что в этот раз Сьюзи заслуживала чего-то больше, чем импровизация от насквозь пропитанной алкоголем и разочарованием брошенной женщины в сумрачном свете газовых ламп.       Потому что, быть может, в этот раз на ее «сиськи вверх» последует когда-то привычный ответ.       И в этот раз Сьюзи не забудет добавить: «…подруга».