Эпоха Раскола

      Звонкий звук бронзовых труб раздался в приближающихся сумерках, оповещая о приближении к цели. От резкого звука Руншевар дернулся и распахнул глаза. И тут же сощурился от яркого света. Алеющие лучи катящегося к горизонту солнца окрашивали темные воды моря в яркие цвета. Солнечные блики плясали на слабо натянутом полотнище паруса. Слабое покачивание палубы и скрип снастей убаюкивали. Почти весь путь Рун провел в полудреме. Но теперь, насколько он понял из фраз ётунов, идущая впереди папирусная лодка наконец достигла удобной, ранее разведанной бухты.       Приказ готовиться к причаливанию застиг Руншевара и еще одиннадцать рабов на палубе бариса, вынудив торопливо отползти в сторону надстройки. Сноровисто ползающие по такелажу мелкие, сухонькие человечки быстро сложили парус, после чего соскользнули по мачте вниз. Трое невысоких, жилистых пращников выскочили из плетеной корзины на верхушке корабля и спустились последними, уже когда огромные, выше самого Руншевара на пару-тройку голов, гребцы с натугой приподняли толстое бревно, доставая его из замка и кладя на палубу. Не прояви рабы проворство — и один из гигантов просто ненароком мог бы зашибить кого-то из них. С глухим стуком, придержав ее, чтобы не отскочила обратно, гребцы уложили мачту и взялись за весла, которые сами были вытесаны из цельных кедровых жердей и немногим уступали по размерам мачте.       По крику гортатора весла одновременно, без всплеска погрузились в воду и толкнули судно вперед. Руншевар, как в первый раз, с боязливым уважением глядел за работой гребцов Двубережного царства. Он сам восемь лет провел за веслом на галере Ки-Галя. Там обычно на одно весло садилось четыре раба, и им четверым приходилось его тягать. Здесь же лишь один, стоя на палубе, орудовал длинной, уплощенной на конце жердью и делал это с завидной легкостью.       Стоящий возле спаренных рулевых весел кормчий начал разворачивать судно к берегу, вдоль которого оно уже какое-то время следовало за юркой папирусной лодкой. На веслах барис пошел гораздо живее, разрезая невысокие волны темных вод Призрачного моря своим вздернутым вверх носом. Руншевар по своему опыту знал, что море это вообще не щедро на хорошие ветра, из-за чего парусом здесь пользоваться удавалось редко. От того оно и получило свое название. Из-за призраков в первую очередь, конечно, но и из-за частых штилей тоже.       — Пришли, значится, — зябко ежась под тростниковой циновкой, пробормотал в неопрятную клочковатую бороду сидящий рядом с Руншеваром раб. — Недолго шли. Поди, пролив только минули. Даже Вест не обошли. Стоянка. Да, стоянка нужна…       Черноволосый, одетый, как и Рун, только в одну набедренную льняную повязку раб говорил на эмеджи, языке Ки-Галя. Руншевар понимал эту речь. Хорошо понимал. Успел выучить за несколько лет галерного рабства. Впервые за полгода услышав звуки этого языка, Рун невольно сжал кулаки и мрачно покосился на кутающегося от холода в циновку человека. Появилось желание сбросить его за борт. Не от ненависти, даже не от страха, а просто чтобы чтобы устранить источник неприятностей. А кигалец их точно принесет. Просто потому что он кигалец.       Черноволосый, лицо заросло неопрятной бородой, из которой торчал узкий прямой нос. Черные глаза лихорадочно блестели, шаря по сторонам. Южное солнце запекло его кожу почти до цвета мореного дуба. Из-за высоковатого и узкого лица, разреза глаз да растительности на теле Руншевар сначала принял его за гранка или фаранца. Но люди в Ки-Гале и Священном королевстве зачастую выглядят похожими, потому что раньше, говорят, жили на одной земле и перемешались при большом переселении. Но язык у них разный. Эмеджи — это Ки-Галь. А кигальцев Рун знать не желал. Восемь зим назад, в десять лет, он впервые встретился с лютками Хорокару и людьми Ки-Галя. И проклял тот день.       — Эй, ты меня понимаешь, что ль? — крепко схватив Руна за руку, с надеждой спросил человек, в черных глазах которого вспыхнула сумасшедшая искорка. — Понимаешь?! Ха! Но ты ж эльф. Лесной, что ль? От, утукку всевеликие, не думал, что ты нормальный язык разумеешь!       Руншевар быстро вырвал руку из лап человека. Желания говорить с ним не было. Было желание его придушить. Но хозяева не допустят порчи имущества. Затравленно посмотрев на огромные туши гребцов, Руншевар боязливо сжался возле надстройки. Огры, так их называли люди. Огры — одни из ётунов, жителей Двубережного царства. Эти гиганты огромны, массивны. Вызвав их гнев, сломанными ребрами не отделаешься.       — Я Олаф, — не обращая внимания на реакцию Руншевара, вполголоса представился человек. — Тебя какими судьбами сюда занесло, лесного? Что, не хочешь говорить? Да, я бы тоже не хотел, а то…       — Сидеть тихо, — произнесенные с грубым акцентом слова эмеджи и удар древком копья по спине заставили Олафа болезненно вскрикнуть. — Не отвлекать.       Проходящий мимо невысокий, худощавый, но жилистый ётун, окинув недружелюбным взглядом человека, снова ткнул его подтоком копья и пошел дальше вдоль борта. Таких мелких ётунов люди называли гоблинами. Еще один народ Двубережного царства. На кораблях Ки-Галя Руншевару часто приходилось слышать о Двубережном царстве и его жителях. О гоблинах, кобольдах, троллях, ограх, даже о тирсах. Раньше ему казалось, что люди преувеличивают, называя ётунов разными названиями, но с недавних пор сам видел, что Двубережное царство и в самом деле населено несколькими народами, единственной схожестью которых иногда был только зеленый цвет кожи.       Гоблины мелкие, мельче гномов, жилистые, худощавые, их руки длинны, как и у огров. Кобольды повыше, ростом с человека, но вытянутые, тонкие, чем напоминают эльфов. Этих Дан встречал еще когда был рабом. Там же, где сам все время был — в трюмах галер на веслах. Огры — крепкие, кряжистые гиганты в полтора человеческих роста. Тролли также высоки, но более худощавые. А тирсов Рун так и не увидел ни разу.       — Зеленокожие черти, Секста их забери! — негромко, но с лютой злобой в голосе, пробормотал Олаф, провожая гоблина взглядом исподлобья. — Ублюдки. Однажды река ваша окрасится кровью, когда войска Ки-Галя ступят на землю Двубережного царства. Слушай, эльф, как там тебя?       Руншевар не стал отвечать, просто обхватил ноющие колени руками и прислонился к деревянной надстройке спиной, ожидая окончания пути. С приближением вечерней прохлады снова начинали болеть кости ног, кожа на икрах покраснела и стала горячей.       — Ты чего молчишь, уши длинные тебе на кой, если не слышишь?! — зло зашипел Олаф. — Или ты идиот? А, не важно. Все равно здесь никто больше не знает нормальной речи.       Под «здесь» Олаф наверняка имел в виду, находящихся на корабле рабов. Их всего было двенадцать, включая Руншевара и Олафа. Большая часть — ётуны: два тролля, три гоблина и кобольд. Еще была пара чернокожих, словно опаленных огнем мужчин из племен пустыни, один невысокий, половинчатый человечек, таких Рун и видел в детстве — тонци, народ лютков из Хорокару, государства, расположенного на юго-востоке от Леса. И еще один парень имел раскосые глаза, черные волосы и белую кожу, был ростом с человека, но уши острые, торчат вверх и покрыты мехом — точно, как если б к человеку волчьи уши пришили. Это, наверное, был кто-то из зверолюдей восточного побережья, кумихо или имихо.       Рабы были из разных частей света, но никто из них, кроме Руна, не знал эмеджи и эмесаля — языков Ки-галя.       — У меня есть предложение, — деловито прошептал Олаф, покосившись на мерно гребущих огров и сидящих вокруг рабов. — Мы сейчас в Ки-Гале, это берега полуострова Вест. Не знаю, где точно мы находимся, но недалеко должен быть Орхи. Большой город Ки-Галя. Мы можем сбежать, понимаешь?! Мы не в Двубережном царстве. Эти ублюдки не станут за нами гоняться здесь. Мы сможем сбежать, если поможем друг другу. Понимаешь?!       — Нет, — все же ответил Рун человеку.       — Что «нет»? — не понял Олаф. — Ты тупой и не понимаешь, или что?!       — Я не собираюсь бежать, — коротко пояснил Рун.       — Точно, тупой, — сплюнув на палубу, в сердцах зашипел Олаф. — Ты, пень лесной, чем думаешь вообще? Свобода! Она ж, проклятье, рядом. Протяни руку и все. А у тебя руки во какие огромные!       Руншевар только отвернулся, показывая, что разговор окончен. Ки-Галь точно не ассоциировался у него со свободой. Ки-Галь это холодный и сырой трюм баркаса или галеры, тяжелое весло, тяжелый труд, от которого ломятся кости. Это смерть. Рабство в Двубережном царстве или рабство в Ки-Гале? Выбор очевиден. У ётунов Руншевар провел только полгода, но с тех пор, как на него поставили клеймо храма города Ракот, его жизнь стала проще. И в орихалковых шахтах Двубережного царства можно было заработать себе свободу.       И еще Рун не доверял кигальцу. Бежать от ётунов? Это займет не один день. А ночью выжить будет невозможно. Даже в обжитых местах ночь опасна, а тут — тем более. А если за дневной переход не удастся добраться до ближайшего поселения? Слишком велик риск стать кормом для нечисти или нежити, и это еще в лучшем случае. Даже в Ракоте, где стоят храмы ётунов, ночами за пределы городских стен лучше не выходить. В кигальской глуши шансов выжить еще меньше. Этому Олафу совсем не напарник нужен, а жертва, которую можно нечисти скормить. В этом Рун почти не сомневался.       Тем временем звуки труб становились все чаще и ближе. Барис приближался к папирусной лодке, ведущей большой корабль к побережью. У ётунов не было лоцмана, который провел бы их корабль по незнакомой воде, поэтому путь занял больше времени. Уже давно замолчал и только бросал по сторонам пытливые взгляды Олаф, когда гребцы начали спрыгивать за борт и тянуть плоскодонный барис на отмель.       Море, наконец, осталось позади.       Руншевар слабо представлял конечную цель. Чего в Ки-Гале могли забыть ётуны? Но пока экспедиция их решила разбить лагерь на побережье. Полуостров Вест, если Олаф не ошибся и это был именно Вест, был богат лесом. Даже странно для Ки-Галя. Рун не многое успел повидать, но лесов в Ки-Гале ему видеть еще не приходилось. А здесь материал нашелся и для шалашей, и для костров. Уже спустя час на покрытом черным песком пляже были расставлены обереги, возведена засека из деревьев, разожжены костры и поставлены шалаши. Это время рабы были заняты переносом грузов с кораблей и рытьем канавы вокруг лагеря, в которую отвели воду стекающего в море ручбя. На работу ушло немало времени, и все было похоже на то, что дальше путь продолжится по земле.       — Эй, — грубый, басовитый окрик застиг Руншевара уже после ужина на пути от ручья, где раб смывал с себя пот, песок и морскую соль. — Звать тебя как, гребец? Ко мне поди.       Вздрогнув от звуков чужого голоса, Рун быстро оглянулся, шаря взглядом по пляжу, который все глубже погружался в сумерки, и увидел машущую ему огромной лапищей фигуру на фоне алого трепещущего в потоке вечернего бриза пламени костра. Огр, один из гребцов, кажется. Руншевар неуверенно потоптался на месте, не понимая, к нему ли обращался ётун.       — Да столбом не стой. Сюда поди, говорю, — повторил огр.       Только сейчас до Руна дошло, что ётун использовал эмесаль, на котором говорил со странным акцентом, но все равно очень чисто.       Сглотнув, юный раб почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Огр у костра был не один, с ним сидела еще пара гигантов, рядом с ними с одной стороны стояли собранные в пирамидку копья и щиты, а с другой — кувшин. От компании пахло не только дымом и снедью, но и пивом. Этот запах от хозяев никогда не предвещал ничего хорошего для раба.       — Чего угодно? — неловко выговорил, подойдя, Руншевар на ранкумате, языке Двубережного царства.       Этикет ётунов он знал плохо. Зато Рун уже знал, что здесь рабы были на низшей ступени иерархии, но они не должны были пресмыкаться перед всеми. Эти огры могли быть простыми крепостными, которые по рангу были не многим выше рабов, и падать ниц перед ними было бы глупо. Но, с другой стороны, они могли быть воинами, а это уже совсем другая история.       Отсветы пламени играли на гладко выбритых темных, почти черных в сумерках округлых лицах ётунов. У огров были широкие носы и скулы, выступающие вперед челюсти и большие губы, массивные подбородки. Из-под остриженных под горшок черных волос на Руншевара глядели большие темные глаза, над которыми на лбу были различимы узоры ритуальных шрамов. Почти как рабские клейма на лбу самого Руншевара.       Ему редко приходилось раньше встречаться с представителями этого народа, все больше с гоблинами и кобольдами. У гоблинов были похожие лица, только они сами были меньше раза в два-три, и из-за этого они не выглядели столь устрашающими. А кобольды на вид были более привычны, пусть и немного узкоглазы, но носы у них тонкие, лица вытянутые и более угловаты. Кобольды были красивы, пусть и зеленые. И у их женщин лучшие формы бедер и груди — это Рун знал точно.       — Садись, давай, — хлопнув огромной ладонью по земле, пригласил позвавший Руна огр. — И говори на человеческом. Больно слышать, как ты слова истинной речи коверкаешь.       — Хорошо, — покорно ответил Рун, перейдя на эмесаль и сев на указанное место.       Здесь огры устроили лежанку из веток, на которой было всяко теплее, чем на влажном песке, а от костра шел приятный после холода ручья жар Кроме льняной набедренной повязки, иной одежды Руншевар не имел, потому на прохладном ветру после умывания разболевшиеся вновь кости не давали покоя. Может, здесь станет легче. А вот обходящиеся схожей одеждой огры, кажется, холода не боялись. Ётуны вообще предпочитали оставлять открытой солнцу и ветру как можно больше своей зеленой кожи.       — Да не дрожи так, — легонько хлопнул по спине эльфа огр. — Гребец гребца не обидит, даже если гребец этот из девяти луков. Пока война не случится, все в порядке, ха! Ты кто таков будешь, эльф?       — Руншевар, — представился Рун, неуверенно поежившись под взглядом трех огров.       — А я, значит, Неханефер, а это Хэсра и Метут, — представился огр и представил своих товарищей. — Не тушуйся, мы тут все в одной лодке, все баку. Рабы, если по-кигальски.       — Вы? — посмотрел на огров со скепсисом Рун.       — А то. Я, видишь ли, не хотел становиться воином на западных границах царства, как того велела моя родословная. Море… — последнее слово огр вымолвил мечтательно и с трепетом. — Море всегда манило меня. И я пошел против Маат, отказался становиться анху. Тогда и наказан был, с тех пор я раб на галерах. Забавно, согласись!       — Не могу поверить, что кто-то рад быть рабом на галерах, — честно вымолвил Рун, глядя на довольно улыбающееся широкое лицо огра, который на эмоциях начал вставлять в речь больше непонятных слов на ранкумате.       — Наш барис отличается от кигальских баркасов, — пригубив пиво из рога, согласился Неханефер. — Я вижу, что твои руки — руки гребца. Грудь, спина и ноги — ты точно провел на галере не один год. Скажи, как ты видишь море, Руншевар?       Посмотрев на свои ладони, Рун увидел все те же загрубевшие от мозолей, твердые и грубые лапы. Мышцы на руках, на спине, груди и бедрах были велики, они бугрились под кожей. Ему было десять, когда руки Руншевара впервые были прикованы к веслам, а ладони легли на треклятое отполированное до блеска дерево. Тогда он был гораздо меньше себя нынешнего, тогда ему приходилось ворочать веслом, пока мышцы не отрывались от костей с мучительной болью и даже после этого. Если не успеешь в темп, то удар палкой по спине прибавит прыти. Если при этом будет сломано ребро — то это только твои проблемы. С тех пор одно из ребер так и не срослось, продолжая двигаться в месте перелома. Спина прямо под грудью не гнулась из-за вечно скрюченного положения, ступни не поворачивались, и ныли кости ниже колен из-за холода.       — Я почти всегда видел его лишь в окошках уключин баркаса, — глядя в огонь пустым взглядом, ответил Рун. — Море — это качка, это духота и смрад, это холод и боль, съедающая кости.       — Галеры Ки-Галя скверное местечко, — покрутив головой, заметил внимательно слушающий Руншевара Метут.       Похоже, говорить на эмесале он не мог, используя ранкумат для речи, но языки Ки-Галя понимал.       — Кигальские корабли быстры, мы сегодня едва разминулись с их эскадрой, прошедшей на восток, — поворошив дрова в костре, признал Неханефер. — Слышал я, что гребцов на галерах там загоняют до смерти, потому что они не воины. У нас каждый на корабле — воин, и сила гребцов может пригодиться в бою. Тебя, наверное, тоже можно считать таковым. Так что держи-ка.       Огр взял с камня возле костра греющуюся там лепешку и протянул ее Руншевару.       — Я гляжу, Хэшу опять выдал вам порцию вяленой рыбы и рыбную похлебку на вечер, — произнес Неханефер. — Эта дешевая жратва в печенках, наверное, сидит уж. Съешь это, хоть какое-то разнообразие.       Не веря своим глазам, Руншевар принял большую круглую лепешку. Она была горячей, неровной, темной, сухой и черствой, с одной стороны румяной и немного подгоревшей. Но как она пахла! Этот аромат Руншевар чувствовал часто. Запах хлеба. Но он всегда был так далек. Дрожащими руками отломив кусок лепешки, Рун осторожно откусил ее.       Этот хлеб был не таким, каким он помнил его с детства. Твердым, что не брали зубы, приходилось перекатывать его во рту и размачивать слюной. Но он был вкусным. Вкуснее, чем сохранила память. Ячмень и подгоревшая корочка давали ему сладость, чувствовалась кислинка закваски. Целое море давно забытых вкусов и ароматов.       — Вкусно, — прожевав откушенное, произнес Рун. — Спасибо.       — Хэй, да что там вкусного? Этой лепешке уж сто лет в обед. Запей пивом, а то зубы поломаешь.       С благодарностью приняв рог, Руншевар припомнил разговоры купцов, которые ему доводилось слышать на баркасах. В Двубережном царстве много плодородной земли и много зерна, которое ётуны продают. Хлеб был дорогим товаром, который никогда не доставался рабам. Им полагалась самая дешевая пища, а дешевле рыбы и водорослей на море не было ничего. Они могли быть сырыми, вареными, жаренными, печеными, замоченными с золой или уксусом, сушеными, вялеными или квашенными, но на этом разнообразие заканчивалось.       — А ты, слышь-ка, из девяти луков… Ну, то есть эльф ведь никак, да? — тем временем спросил Неханефер. — Из лесных, из азиза?       — Да, — неохотно ответил Рун, не поняв, что за «азиза», но, кажется, так доккальфар называли в Двубережном царстве.       — Далеко ты от северных лесов оказался, — посетовал Неханефер. — А что, правду говорят, будто азиза деревья заклинать умеют?       — И в деревья превращаться, — добавил на ранкумате Хэсра.       — Некоторые могут, — немногословно ответил Руншевар.       — А ты?       — Я уже не могу, — опустив голову, ответил Рун. — Этому нужно учиться. А я с десяти лет не видел леса.       — Жаль, — скривил губы Метут.       — И, правда, жаль, — согласился с ним Неханефер. — Ты, Руншевар, знаешь, куда нас ведет Анхтэка?       Естественно, Рун ничего не знал. Да и начальствующий над ним храмовый служка тоже не знал или не говорил. А сам Руншевар не интересовался, не имел такой привычки. Точнее, ее у него отбили. В прямом смысле этого слова. А Анхтека был херихебом, это один из высших жреческих чинов Двубережного царства. Такие люди перед рабами не отчитываются.       — Нет, — отрицательно покачал головой Рун, внимательно следя за реакцией огров, — храм в Ракоте просто отправил меня на корабль.       — Херихеб Анхтэка возглавил экспедицию в проклятые руины, — понизив голос, сообщил Неханефер, покосившись в сторону шатра упомянутого жреца. — На этом полуострове еще до извержения Дуата на землю был город эльфов, Аплонт.       — До извержения? — удивился Метут. — Тогда было царство девяти луков?       — Девять луков были всегда, — ответил другу также на ранкумате Неханефер, но Рун понял, о чем речь. — И тогда они были даже сильнее, чем после извержения Секстой Дуата. После падения пришли люди с расколотых земель и были приняты девятью луками под опеку. Но потом эльфов стало мало, нежить и бесы расплодились, от царства девяти луков остался только Альбинор, а люди заняли их земли.       Несмотря на понимание слов, до Руншевара не всегда доходил их смысл, даже если огр говорил на эмесале. Под извержением Дуата он имел в виду, наверное, вызванный Секстой Раскол, когда земля пришла в движение и утонули земли на востоке. По тем рассказам, которые дошли до Руншевара, с тех пор из-под земли начали вылазить неупокоенные мертвяки и бесы. Море Призраков из-за того и море Призраков, что душ неупокоенных в нем больше, чем рыбы. Рун видывал их — лемуров. Кигальские корабли они не трогали, но за это приходилось платить кровью. Галерные рабы служили и для этой цели.       Руншевару приходилось чувствовать на себе дыхание нежити. Однажды лемуры высосали жизнь из сидящего рядом с Руном раба. Он даже не мог бежать. И эльф тоже был вынужден сидеть, прикованный к веслу, пока рядом с ним в конвульсиях бился тот старик.       — Вот, херихеб ведет нас к руинам Аплонта. Слыхивал я, что по звездам что-то углядел, — вновь перейдя на эмесаль, продолжил говорить Неханефер. — Но чтоб там звезды не пророчили, а это злое место, как и все древние руины. Наш мир полон неправильности и хаоса, Маат нарушен древними…       И, словно в ответ на слова огра, в лесу раздалось уханье сов и протяжный жалостливый стон, заставивший вздрогнуть и замереть ётунов. За разговором Руншевар не заметил, как окончательно скрылось за горизонтом солнце, и на землю опустилась ночь. Вслед за криками из леса костер прямо перед лицом Руна затрепетал, словно от усилившегося ветра, который к этому времени уже наоборот спал. Отдельные язычки огня окрашивались в синий и бордовый цвета, прочерчивая в пламени темные росчерки.       Руншевар не знал, что значит бордовый, но синий цвет предостерегал, что рядом нежить. Однако цветные языки редкие, значит, неупокоенных мало или они слабы. Когда на галеры Ки-Галя налетала стая призраков, пламя в кормовом фонаре над бочкой с водой, над которой моряки могли курить, становилось синим полностью, почти фиолетовым.       — Вот Секста! — с чувством выругала Метут, сжав огромные лапищи на своем роге с пивом, от чего тот опасно затрещал.       — Исфет царствует за пределами Великого Дома, и лишь Царь стоит на пути его, — благочестиво пропел ритуальную фразу Нахенефер на ранкумане, тоже заметив изменения в пламени.       После этого на несколько секунд над всем лагерем повисла гнетущая тишина, нарушаемая только криками в лесу, тревожными ударами волн о песчаный берег и капелью. Звук падения капель на большой тонкий и плоский камень у кромки леса был подобен ударам пальцев о бубен. Только что текший большой ручей словно перекрыли где-то вверху по течению, о нем напоминала лишь заблаговременно вырытая вокруг лагеря канава, в которой темным неподвижным полотном стояла вода, отражая искорки звезд в небесах. И вода эта стремительно уходила в море и песок, оставляя после себя лишь лужи и грязь.       Текущая вода могла остановить нечисть, поэтому поселения обносили рвами и вот такими канавами. Стоящая тоже иногда работала, но но здесь ее и вовсе не стало. Слишком подозрительно. Темный лес, в котором скрывались древние руины, словно наблюдал за незваными гостями на берегу. Но медленно начали мерцать мягким солнечным светом обереги на границах лагеря. Из шатра херихеба донесся звонкий звук систра, ритуальной погремушки ётунских жрецов. На установленном Анхтэка ковчежце возле его временного жилища сами по себе медленно и бесшумно отворились дверцы. Эта коробочка из кедра была в пару ладоней высотой и длиной и в одну шириной. Перед дверцами высились две миниатюрные колонны, подпирающие деревянный стилизованный архитрав, перемычку между ними. Этот ковчежец — наос, миниатюрный храм, на стенах которого были написаны изображения ётунских богов, а в центре стояла статуэтка златоликого Царя.       Руншевар как раз сидел так, чтобы видеть ковчежец. И стоило отвориться его дверцам, как в лагере словно стало спокойнее. Отступила та гнетущая незримая тень, к которой Рун стал уже привычен за десять лет рабства. И хоть в костре все еще вспыхивали язычки синего и бордового пламени, заставляя вздрагивать заворожено глядящих в огонь ётунов, но ужас отступил.       — Тень Сексты! Вот и оно. Началось, — оскалившись и продолжая неотрывно глядеть в пляшущие среди огня язычки цветного пламени, выпалил Неханефер на эмесале, когда лагерь начал вновь оживать. — Древние руины рядом. Это место, где старое зло зиждится и поныне, обори его Сутэх и опали Харув! Но кроме зла там много реликвий и ценностей. За ними Анхтэка сюда и пришел. Но Хэсра слышал, что в Аплонте растут хищные деревья, поэтому херихеб искал азиза, чтобы пройти проклятую рощу.       — Кроме рощи, там много нежити и бесов, — опасливо добавил Хэсра, подкидывая в словно потускневший костер несколько хворостин. — Тот гном в порту рассказывал о кошмарах в ночи, о живых корнях и смрадной тьме. Проклятые руины Ки-Галя кажутся спокойными, но внутри них много зла.       — Отец говаривал, что здесь их, руины эти, не пытаются уничтожать, как завещали боги, — неодобрительно пробормотал Метут. — Здесь не чтят Маат и множат Исфет. Даже девять луков не опускались до такой низости, хоть и породили Сексту.       — Поэтому Анхтэка велел собрать ему в экспедицию тех рабов и пленников, кто мог бы помочь с преодолением руин, — наконец оторвавшись от разглядывания пламени, пояснил Неханефер и вновь приложился к рогу с пивом. — Жрецы выкупили пленников, среди храмовых рабов нашли чернокнижников-дикарей из джунглей за озером Дадфэт, еретиков змеиного культа, пустынных колдунов, кигальского малефика, мага-полурослика, звероухого мага из-за Терантских гор и тебя. Ты смотри, Анхтэка ждет, что ты поможешь ему справиться с проклятой рощей, так что вспоминай, что ты там умеешь. Так, глядишь, сможешь выбрать себе путь под дланью Царя. Если примешь его всем сердцем и забудешь своих ложных богов, конечно.       — Это только твои мечты, Неханефер, — хлопнул по плечу друга Хэсра. — Ты сам мечтаешь стать нормальным моряком, а не гребцом на барисе. Как говорит урт-хекау Птахмезах: не желай большего, чтобы не жалеть о меньшем.       — Мой отец знает херихеба Анхтэка, говорят, он видит в баку проявление Исфет, — с вызовом ответил огр. — Он считает, что неправильности не место в Двубережном царстве, и каждый должен следовать Маат. А ощущение истинного пути заложено в сердце. Оно главный указатель в жизни, а не слово управителя. Вот ты бы, Хэсра, не хотел бы изменить свою жизнь?       — Изменить? — задумался огр, почесав затылок и покосившись на темные силуэты деревьев в ночи и мелькающие меж стволов всполохи мертвенного света. — Изменить-то вряд ли, но пореже ходить в море я бы не отказался. Вести суда по Ятрау куда спокойнее. Перевозить камень из верховий Хапи к Тасет-Маат или Мехату — мирная и спокойная работа вдоль реки. Никаких призраков и морских тварей под сенью богов и храмов. Кстати, камень для храмов возить если, то, может, зачтется в посмертии. Дуат извергся в мир, но поля Иару все так же несут прохладу и отдых.       — Праведником мнишь себя? Откупиться от грехов, участвуя в строительстве храмов, заманчиво, но сердце на суде не обманешь. Следовать Маат — цель всего сущего. Истинный порядок — это вернуться на родину предков, в Шасехет. Это и достойнее, — не согласился Метут с желанием вести суда по рекам. — У деревни родителей большие угодья, выращивать чилим и папирус — в этом деле лишних рук никогда не будет.       — Я никогда не бывал в Шасехет, кстати, — вспомнил Неханефер. — Говорят, это поля Иару наяву.       — Для полей там многовато комаров и слепней. Шасехет — это поля Иару огров. Нашу шкуру мошка не берет, — усмехнулся Хэсру. — А ты, не бывавший там, еще называешь после этого себя огром.       — Я даже не знаю, когда мои предки покинули Шасехет, — почесав затылок, виновато рассмеялся Неханефер. — Мои родители родились на северных границах. Мои деды были анху, мой отец анху, а мать из менефат — болот они не видели в жизни вообще — только степь да пустыня вокруг пограничных крепостей. Слушайте, а где жили предки азиза?       — Ты нас спрашиваешь? — удивился Хэсра. — Это ты начитанный, тебе лучше знать.       — Да нет же. Ты, Руншевар, что скажешь?       — Я родом из северных лесов, — ответил Рун на вопрос, стараясь не углубляться в воспоминания.       — Да. Азиза — одни из девяти луков, значит, должны быть одного корня с турэш, — предположил Неханефер. — Наверное, из северных номов старой империи вы и родом, там же, где сейчас живете, там и появились. Туда ты, Руншевар, хотел бы вернуться? В смысле, туда, где жили твои предки?       — В лес я бы хотел вернуться, — выслушав Неханефера, с тихой тоской ответил Рун.       — А, это ты зря так, — неодобрительно похлопал себе по колену Неханефер. — Ребенка всегда тянет в колыбель, но он не может жить в ней вечно. Вернешься ты в лес, но что там тебе делать? Посмотришь на деревья, а потом поймешь, что уже стал чужим. И что воспоминания — они только в твоей голове, а места вокруг уже не те. Я много таких повидал. Вот Метут говорит, что вернуться хочет в Шасехет. А сколько таких было в отцовской крепости, кто в детстве стал на путь меша или нуу, всю жизнь провел на границе, а по завершении службы хотели вернуться домой, да степи их манили обратно вновь? Не счесть таких.       — Все равно я хотел бы вернуться, — покачал головой Рун. — Я больше не знаю мест, куда можно пойти. А если не найду места себе в лесу, то реки есть везде. А рядом с лесом было еще большое озеро, кажется.       — Хэй, ну ты и странный эльф, Руншевар. Мир велик. Найти свой поток в реке Маат можно везде.       Простые огры оказались нормальными парнями, которым было лет не больше, чем самому Руншевару. Еще около получаса эльф провел в их компании, прежде чем был объявлен отбой. На берег окончательно опустился густой мрак, пришло время гребцам браться за копья и щиты да заступать на стражу. Ночь — опасное время, и даже под сенью оберегов херихеба расслабляться было нельзя.       Рабов, не входивших в состав команды кораблей, сторожить лагерь не заставляли, им и оружие-то не выдали, даже палок. Но уснуть Рун все равно смог не сразу. В лесу раздавались знакомые стонущие крики лемуров и зверья, которые были молчаливы днем. Как-то тревожно шумели деревья. Пламя в кострах иногда начинало то темнеть, то синеть. Поднявшийся от моря туман подозрительно огибал приглушено мерцающий во тьме подле шатра херихеба ковчежец — миниатюрный деревянный храм с изображениями звероподобных богов на стенках и со статуэткой Златоликого Царя внутри. Он не подпускал зло и оберегал покой. Ночевать за пределами постоянных охранных кругов и поселений всегда было опасно, но эта вещица охраняла и дарила спокойствие не хуже, чем мерно звучащие в ночи переклички стражи и стук их копий о щиты.       Несмотря на шумную ночь, спать Руншевару мешали не крики во тьме и трепещущее пламя костров. Разговор с ограми напомнил ему о прошлом. Вкус хлеба словно безжалостно швырнул его в прошлое, пробуждая мысли и воспоминания, мечущиеся в голове. Шепот деревьев, которого Рун не слышал с детства, напоминал о былом. А крики неупокоенных душ, запах дыма и тревожные отсветы пламени только больше давили, заставляя вспоминать то, что старательно было забыто.       Крики боли, хрип агонии, треск пламени. Всполохи огня и его неестественный жар, заставляющий кипеть кровь. Удушливый чад и дым от горящих деревянных домов. Замогильный вой погибающих стихиалей, кружащих вокруг срубленного ростка священного дерева. Оседлавшие огромных кабанов невысокие люди с массивными деревянными дубинами, усыпанными черными каменными пластинками, мчались прямо сквозь деревню, раскидывая в стороны горящие бревна закованными в костяную броню мордами, втаптывая в землю копытами тела еще живых эльфов.       Тонци. С тех пор Руншевар знал, как выглядят лютки Хорокару. Маги низкорослого племени сражались с Ки-Галем за лес, который обе стороны считали своим, и смели с лица земли несколько поселений лесных эльфов, обитающих там. Людей увидел Рун очень скоро после тонци. Когда пожарища уже лишь тлели, а сам мальчишка сидел, сжавшись, в овраге. Он не мог тогда бежать, ноги были скованы страхом. Совсем рядом на тропе лежало истоптанное кабаньими копытами тело девчонки. Сейчас Рун уже не мог вспомнить ее имени и лица. Он помнил только ее останки, белую рубаху, грязную от крови, пыли и зеленого сока травы.       Наверное, если бы он успел и отбросил девчонку с пути скрофариев Хорокару, она успела бы бежать. Она наверняка не сидела бы на пепелище, скованная ужасом. А если бы Руншевар тогда умел чувствовать лес лучше, то можно было бы спасти все селение. Его ведь считали способным. Он мог чувствовать лес. Старый травник отмечал талант Руна, его родство с жизненным соком и дикой кровью.       Руншевару вновь пришла мысль, что, должно быть, рабство — это достойная кара для того, кто так бездарен. Для ничтожества, которое было не способно сделать в тот роковой день хоть что-то. Не воспользовавшись талантом в решающий момент, он утратил его навсегда. И сейчас вряд ли удастся что-то исправить. Проклятая роща. Вряд ли в ней будет прок от доккальфа.       Ночью Руншевара вновь мучили кошмары. Под утро, задыхаясь под изломанными, истерзанными руками растоптанного кабаньими копытами трупа девчонки, Рун проснулся, жадно хватая воздух. С трудом перевернувшись на живот, он почувствовал, как сзади у позвоночника щелкнули, вставая на место, кости в месте старого перелома. Дышать стало проще.       — Проснулся, ушастый, — услышал Рун почти сразу после пробуждения фразу, брошенную ему отрешенно. — Тебя, поди-ка, и шторм не разбудил бы, да? Точно, тупень глухой.       С трудом оттолкнувшись от земли, Рун уселся на свою циновку и осмотрелся, отряхивая руки, грудь и живот от влажного черного песка. Солнце показалось над водной гладью, согревая своими лучами облюбованный ётунами пляж, от которого шел легкий, видимый в солнечном свете парок. Сами двубережцы стояли на песке и палубе бариса и лодки, воздев вперед руки и ловя своими зелеными телами свет, совершая традиционный утренний ритуал. К звукам прибоя примешивался звон систра херихеба, треск поленьев в трепещущих на утреннем бризе кострах и журчание воды в ручье.       Рассвет стер ночные противоестественные явления, словно кошмарный сон. Но он не мог так же стереть сваленные в паре десятках саженей от лагеря бесформенные туши. Вокруг них уже вовсю кружили вороны и чайки, в земле копошились крабы, а из леса вышли настороженно озирающиеся на ётунов серые лисы.       — Что здесь произошло? — спросил у сидящего неподалеку Олафа Рун, который не мог опознать за копошащимися падальщиками тел.       — Ты еще и слепой, что ль? — зло спросил человек. — Лахамы, рыбьи дети! Откуда только взялись здесь, твари? Людей сюда не заносит, чтоб им пожрать было что.       Лахамы. Этих чудищ Руншевар видывал. Исковерканные порчей мягкотелые морские гады, с колышущимися, словно наполненные водой бурдюки, головами, с широко расставленными большими глазами на гладких мордах и с мощными клювами. Их тела — это сплошные мышцы. Они могли перекусить весло одним укусом, ударить по нему, ломая руки и ребра гребцам. Эти монстры любили жрать людскую плоть, но легко отпугивались специальными снадобьями.       — Напали ближе к рассвету, — продолжил рассказывать Олаф, нервно потирая руки. — Тлели в божественном свете наоса, но грызли копья огров. Вонь и грохот на весь пляж. Сейчас пойдем утаскивать эту падаль подальше. Пока трупы только мелочь приманили, но тут медведи водятся. И твари похуже тоже.       — Хорошо, — разминая затекшие мышцы, отозвался Руншевар.       — Хорошо? — скривившись, диковато посмотрел на эльфа Олаф. — Хорошо?! Ты что, вообще отбитый?! Лахамы… Сука! Стадо лахамов навалилось на нас, а ты, Секста тебя побери, только почесался. Утукку всевеликие, когда почернело пламя, я думал, что все, конец. Костры были черными, понимаешь, червей тебе в сраку?!       Руншевар мрачно глянул на человека исподлобья и отвернулся, ожидая пока ётуны завершат утреннее приветствие солнца.       Лахама. Подумаешь. Эти твари тупы и движимы инстинктами, что они могут сделать на берегу? Один укус мощного клюва — и голова долой. Они стремятся быстро обезвредить жертву. Они не станут бить кнутами до полусмерти, не станут поджаривать над костром, не будут заливать тухлую воду через воронку в горло, пока не разорвется нутро. Они всего лишь убьют и сожрут. А умирать было страшно только в первые раз пять.       — Я слышал, ты малефик, — глядя на пару загоревших до угольной черноты здоровяков-рабов, которые подобно ётунам поклонялись восходящему солнцу, неохотно произнес Руншевар. — Так чего боишься лахамов?       — Что ты мог слышать? — окрысился Олаф, затравлено глядя по сторонам. — Какой я к аладам малефик? Для этих зеленокожих ублюдков любой человек — малефик. Да даже будь я им, то толку-то? Это лахама — дикие твари. И черные костры, дурень. Черные, прокляни меня Шестая!!! Не отдельные язычки, не темный ореол. Они были полностью черные! Бесы в утробе лахама были сильны, хоть и тупы.       Схватившись за голову, Олаф, кажется, был готов вырвать себе остатки обкромсанных черных лохм.       — Никто из ётунов, вродь, не пострадал, — оглянувшись, заметил Рун. — Не так уж сильны были.       — Херихеб… — со скулящими нотками в голосе ответил Олаф. — Он был еще сильнее. Утукку всевеликие, за что мне это?..       Руншевар со слабой, блеклой усмешкой покосился на съежившегося человека. Но эта тень улыбки быстро погасла. Рун вспомнил вчерашний разговор с ограми, их реакцию на изменение цвета огня. Они тоже боялись. И другие рабы — в их лицах тоже читается страх. Прикрыв глаза, эльф сгорбился на своей циновке, насколько это позволяла негнущаяся спина.       Умирать страшно только первые раз пять…