What you see

Seoul. Салон поезда погружен в тишину, он будто живет только ему известной жизнью отдельно от его пассажиров, поглощенный раздумьями и полумраком. За окном уже второй день не прекращается дождь, смывающий последствия затяжной жары последних двух недель. Всё вокруг будто учится жить и дышать заново. Серое небо и ярко-зеленая листва создают уютный контраст. Тихий шум от колес иногда пробивается в сознание, сквозь мелодию, вот уже полчаса играющую на повторе. Она о чувствах. О тех чувствах, когда ты становишься сам себе врагом и ранишь тех, кого любишь. А что делать, если ты никогда не любил? Ты столько слышал об этом всепоглощающем чувстве, столько представлял, но все еще один. И ты каждый день учишься заново быть и жить одному. Ты делишь радости и печали с собой. Это одиночество с самим собой и никто не может заполнить ту дыру, которая образовалась в груди когда-то очень давно. Ты даже не понял, откуда она у тебя. Только с тобой постоянно чувство, что тебе не хватает внутри очень важной части. И ты бежишь… Бежишь от себя, от друзей, от жизни в другую реальность, наполненную иными цветами и звуками. Этой реальностью стали полотна. Полотна. Краски. Кисти. Ты можешь написать все что угодно, вылить на холст все свои чувства и только ты будешь знать истину «о чем» этот монолог. Люди склонны выдавать желаемое за действительное. Во всем. Жизнь, книги, отношения, картины. Они обожают учить друг друга и показывать, кто здесь самый знающий. Упиваются трактовками произведений на их выгодный лад, и пусть автор даже и близко ничего не имел в виду. Они знают лучше. А порой и не знают вовсе. Человека. Человека, создавшего тот или иной шедевр. Они рассуждают о помыслах человека, не зная самого человека. Они бегут на выставки, но никто не бежит узнать автора. Мелодия продолжает играть, колеса отбивают свой шум, а поезд мчится сквозь потоки воды, обрушившейся с неба. Маршрут: Тэгу-Сеул. «Я сам был себе врагом, мир чувствовался враждебно, сейчас я вижу всё своё зло», — строки продолжали играть в наушниках, когда Тэхён вышел из поезда и вдохнул чудесный аромат мокрого асфальта. Внутри разливалось спокойствие, смешанное с пустотой. Он обожал Сеул, особенно маленькие кофейни на первых этажах, куда можно всегда забежать, купить кофе и на время выпасть из этого мира. Поймав такси, парень назвал адрес одной из кофеен и снова погрузился в свои мысли. Неделя в Тэгу сыграла с ним злую шутку. К нему снова вернулись панические атаки, снова по ночам его душило собственное тело, уставшее внутреннее «Я», не способное жить сегодняшней жизнью. Он один. Буквально. Отец ушел из семьи, когда Тэхён ещё был маленьким. Он никогда не любил свою жену, и как только терпение кончилось, кончилась и семья. Мама… Мама не была плохая, она любила сына и старалась для него, но до тех пор, пока не познакомилась с новым мужчиной и не уехала в другую страну, оставив мальчика бабушке с дедушкой. Они любили мальчика и заботились, как могли, но были моменты, когда Тэхён чувствовал себя каким-то экспонатом в музее, как будто старшее поколение хотело показать, раз не получились хорошие дети, то внук — подарок. Уже с подросткового возраста было понятно, что вырастет красивый мужчина, к тому же ещё умный и талантливый. Дедушку Тэхён потерял на выпускном из школы, бабушку — на предпоследнем году обучения в академии искусств. Последний и единственный человек, который любил Тэхёна, ушёл. А вместе с ним ушёл и Тэхён, которого все знали — весёлый, улыбчивый и невероятно талантливый. Талант никуда не делся, просто сначала он запретил себе плакать, потом тосковать, потом чувствовать. Все свои чувства он всегда выплёскивал на бумагу, а потом — на холсты. Он был лучшим студентом академии. На третьем курсе он уехал по обмену в академию современных искусств в Нью-Йорке. Этот город дал ему свободу, но также подарил новые цепи, которые теперь было не так просто снять. Он вернулся ещё более сломанным, более одиноким. Его картины быстро привлекли внимание, но затмили собой его самого. Обществу нужны были полотна, а не он сам. И так в двадцать лет он понял: ты мало что значишь, если тебе нечего предложить обществу. Тобой будут восхищаться, но тебя не будут знать. А дальше было всё: алкоголь, попытки суицида, антидепрессанты и наркотики, вседозволенность и неустойчивый разум — они совершили своё, и теперь только следы на теле напоминают о том периоде жизни. Если бы не возвращение в Сеул, то Тэхён потерял бы себя окончательно, один в целом мире и в чужой стране. Конечно, бабушка об этом не знала, а он так и не смог ей рассказать о своей слабости. Стыд за самого себя не позволял. Вскоре после возвращения в Корею, умирает его единственный родной человек — бабушка. Он просто не может больше мириться со всем, что происходит вокруг него, и так уходит в депрессию. Кульминацией всего стал его нервный срыв — в течение двух дней он не выходил из комнаты, ни с кем не общался, а только рисовал одну единственную картину — картину его боли и отчаяния, его жалости к себе и слабости, его потерь и приобретений. Первым, кто увидел его работу, был лучший друг Пак Чимин, с которым они познакомились на поступлении. Тот всегда был рядом, но перед таким состоянием Тэхёна оказался бессилен. Тэхён хотел выбросить свое творение боли, но Чимин остановил, сказав, что работа восхитительна и точно найдется кто-то, кто захочет её приобрести, а его другу лишними деньги не будут. Он согласился. Так Чимин рассказал, а позже и показал эту работу профессору Ли Соль — человеку, который обожал Тэхёна и всегда восхищался его талантом и им самим, и как мог помогал парню. Картина его не то, что впечатлила, она привела его в такой трепет — тот даже не поверил, что такое мог нарисовать его студент. Мужчина сказал, что если Тэхён хочет от неё избавиться, то он порекомендует его одному своему другу — любителю абстрактного искусства. Через пару дней этот друг купил её за кругленькую сумму. После этой картины Тэхён не написал ни одной. Не взял в руки кисть. И просто отчислился из академии. Каждая его попытка что-то нарисовать или хотя бы взять в руки кисть сопровождалась паническими атаками, в которых он просто задыхался. Отчислившись, он устроился сначала продавцом в книжный магазин, а потом бариста в небольшую кофейню. Деньги от продажи картины он долго не тратил и положил в банк под проценты по совету профессора Ли. А ещё именно он помог Тэхёну договориться с администрацией академии, чтобы за ним осталась комната и ему позволили в ней пожить, пока его курс не окончит академию. После он снял небольшую студию за небольшую плату, в которой он живёт до сих пор. Каждый год он уезжает в Тэгу в одно и то же время, чтобы пожить в воспоминаниях и вспомнить детство, такое солнечное и тёплое, такое холодное и далёкое, как будто все эти воспоминания — кадры из фильма и это всё не о нем. За размышлениями Тэхён не заметил, как такси остановилось напротив нужного здания. Парень расплатился и окунулся в дождливый Сеул. Зайдя в кафе, он оглянулся и нашёл необходимый столик: — Танни! — расплылся в широкой улыбке, потому что скучал. — Да. Тэхён, и я рад тебя видеть, — в ответ сказал Чимин. Парень тем временем обнимал прекрасный шоколадный комочек. — Чимин, ты же знаешь, что я тебя люблю. — Только ты говоришь это мне, когда просишь присмотреть за Танни. Ладно, как съездил? Я взял тебе капучино на миндальном молоке и чизкейк, — и задержал взгляд, пока Тэхён снимал джинсовую куртку и укладывал Танни в сумку на колени. — Спасибо. Лучше бы не ездил. Кажется, мне снова необходимы таблетки. — Ты сам себя мучаешь… — Ты предлагаешь вообще туда не ездить? Я так не могу… Тот дом — всё, что у меня осталось от детства. — Но ты живешь воспоминаниями и сам себя закапываешь в них, а потом сидишь и месяцами приходишь в себя, дальше живёшь пару месяцев нормально и цикл начинается заново. — Знаешь, — отпив кофе, сказал Тэхён, — я думал об этом, но ничего пока не могу с собой поделать. — Тебе нужно вернуться в искусство. Картины — твоя жизнь. — Я не могу и ты знаешь, почему. — Да, знаю. Но, может, — запнувшись, сказал парень, — может, пойти к специалисту? Так не может продолжаться всю жизнь. Ты уже пять лет не брал в руки кисть и вообще не подходил к холстам. — Чимин, мне не помочь, да и к тому же, даже если я снова смогу рисовать, что это даст? Я не закончил академию. — Ты всегда можешь восстановиться, профессор Ли поможет, ты это и сам знаешь. — Нет, не сейчас. Возможно, когда-то в будущем. — Тэхён… Твоё будущее никогда не наступает. — Я не могу, просто не могу. Мы так и будем говорить об очевидных вещах, которые обсуждали миллион раз? — подняв брови, сказал парень. Чимин провёл по нему взглядом и зацепился за что-то белое, что показывалось из-под рукава чёрного лонгслива. — Тэ, это что? — указав на его руку прошептал Чимин. — Чимин… — Только не говори, что снова? — У меня был приступ, а никого не было рядом. Ты знаешь, что ничего не могу поделать. — Блять, знаю! Но это не решение. Так не может продолжаться. Я должен был поехать с тобой, — Тэхён глянул на него с раздражением, ведь сколько раз одно и то же повторяется снова и снова. Все эти слова он уже выучил. — Тэ, я всё понимаю и не осуждаю, я лишь переживаю за тебя, — со вздохом, чуть слышно сказал парень. — Переживаю и от того, что не могу ничего сделать, а ты не облегчаешь задачу, тебя никак не уговорить пойти хотя бы к психологу. — Чимин, спасибо за заботу, — взяв парня за руку, он продолжил, — я правда её очень ценю и тебя очень люблю, ведь ты единственный, кто у меня есть, но, пожалуйста, давай не сейчас обсуждать эту тему, когда я так соскучился и так рад тебя видеть. Лучше расскажи, как у вас в журнале… New York. Что за страх был у человека, нарисовавшего эту картину? Насколько надо было упасть, чтобы найти это в себе? Оттенки и мазки вызывали внутреннее необъяснимое волнение. Тебе хотелось войти в картину, окунуться в боль её создателя и достать его со дна. Весь водоворот напоминал шторм в океане, когда огромные волны бьют тебя и накрывают с головой, ты пытаешься держаться на поверхности, хочешь выплыть, но тебя всё больше и больше бьют, а ты уже не силах сопротивляться, расслабляешься и отдаешься на милость шторма в надежде, что тебя спасут, хотя вряд ли — ты уже утонул. А океану всё равно, он, как кит, поглощает всё, что видит, и от тебя не остается ничего. Хочется найти этого художника, хочется ему помочь, облегчить боль… — Чонгук? — рука падает на плечо парня и тот выныривает из своих мыслей. — Да, Намджун? — Впечатлён? — Намджун слегка кивает головой в направлении картины. — Да… Да, я… К-кто её нарисовал? — Точно не знаю, её пару лет назад привезли из Сеула, какой-то бизнесмен продавал своё имущество и так она оказалась у нас. Но, думаю, у тебя будет шанс найти автора, — с улыбкой говорит старший. — Ты когда улетаешь? — Завтра вечером, но я не уверен, что хочу остаться в Сеуле. Думаю, найду подходящую новую кандидатуру на главного куратора галереи и вернусь. — Ты уверен? Всё же сейчас общество всё больше обращает внимание на современное искусство, особенно Корея, и уже огромная конкуренция среди галерей на выставку той или иной экспозиции. — Думаю, да. Я знаю, что это дело отца, и спасибо тебе большое, что сохранил «Evara», но я не думаю, что после восьми лет жизни в Штатах мне захочется жить в консервативной стране. Поэтому будет лучшим решением найти нового куратора и просто контролировать уже отсюда. Кстати, ремонт в галерее уже закончен? — Да, сегодня должны были доставить мебель. На следующей неделе можно открываться. — Ты прилетишь? — У меня плотный график, поэтому только накануне открытия, не раньше. — Отлично, — улыбаясь, кивает Чонгук и переводит взгляд обратно на картину. Всё же она его волнует, сам не понимает, почему, но картина будто разговаривает с ним: «Помоги мне. Мне больно». Чонгук моргает несколько раз, возвращая себя в реальность, переводит внимание и произносит: — Если ты не против, давай поужинаем, а то эта работа не оставляет мне времени, — Намджун кивает, и они движутся в сторону выхода из галереи. Seoul. Сеул встречает Чонгука пасмурной погодой и мокрым асфальтом. Он не был здесь более пяти лет, но не сказать, что он скучал. Он садится в заранее вызванное такси и погружается в свои мысли, сопровождаемые созерцанием видов за окном. Всё осталось почти так, как он помнит, только больше рекламы и магазинов. Квартира встречает его тишиной и темнотой. Он снова один. Не то чтобы его это напрягало бы, к одиночеству он привык, оно полезно, помогает лучше себя слышать, но иногда всё-таки кто-то нужен, поэтому в Нью-Йорке он любил проводить особенно одинокие вечера за простым и ни к чему не обязывающим сексом, но никого не приглашал в свою кровать и никогда не оставался у кого-то на ночь. Личные границы превыше всего. Ему было проще ничего не чувствовать, никогда он ещё не влюблялся и был уверен, что не влюбится. Всё, что он знал про любовь, — боль. Боль, когда человек говорит, что ты ему больше не нужен. Тогда возникал встречный вопрос: а нужен ли был хоть когда-то или это все было ложью и просто выгодным временным вариантом, до встречи с ещё более выгодным и удобным человеком? Ответа не было, как и желания узнавать. По дороге до ванной он расстёгивает и сбрасывает верхнюю одежду на диван, часть бросает уже на кровать в спальне и до ванны добирается только в боксерах. Включает горячую воду, чтобы приятно обжигало, и встает под каскад капель. Минут десять он просто стоит, опершись двумя руками о стену, и витает в своих мыслях, ловя себя на том, что не перестает думать о той картине, полной боли и отчаяния. Что-то зацепило в ней, будто он перенёсся в свои тринадцать лет, когда его мама бросила отца и ушла, сказав, что устала от скромного существования и собирания отцом никому не нужных картин. Отец Чонгука держал небольшую галерею, где собирал особенно волнующие его картины, галерея получила название «Evara», что в переводе с санскрита означает «Подарок Бога». Отец всегда говорил, что искусство для человечества — это наивысший подарок от Бога, так как человек может найти не только утешение в нём, но и смысл жизни, когда больше ничего не остаётся. В свои десять лет маленький мальчик не понимал, как можно найти смысл жизни в картинах, до тех пор, пока в четырнадцать лет он не потерял отца, который на фоне стресса от ухода жены, которую он обожал, потихоньку увядал, пока не сделал последний вздох в своем доме весной. Чонгук тогда вернулся со школы, а дома его уже некому было ждать. Он тогда несколько дней рыдал, и если бы не Намджун, который был лучшим другом отца Чонгука, то мальчика бы отдали в детский дом, и неизвестно, как бы сложилась его жизнь. А так Намджун стал для потерянного подростка вторым отцом, сохранил галерею, помог Чонгуку поступить в академию искусств в Сеуле на факультет искусствоведения, дополнительно Чонгук взял себе курсы по бизнесу и маркетингу, так как задался целью возродить небольшую галерею отца. После второго курса Намджуну предложили работать в одном из музеев в Нью-Йорке директором, и Чонгук вместе с ним уехал в Штаты и перевелся в местный университет. Также за отличную учебу несколько раз ездил по обмену в Милан и Мюнхен. После окончания он помогал Намджуну с работой в музее и начал развивать галерею отца. Жизнь текла, и вот он уже был одним из двух кураторов в одной из крупнейших галерей в Нью-Йорке. Собрав денег, с помощью Намджуна, он смог арендовать прекрасное здание в минималистичном стиле под новый и главный филиал галереи «Evara», и то, к чему он шёл последние семь лет, должно состояться через 4 дня, а именно галерея распахнёт свои двери и наполнит себя жизнью. Выйдя из душа, он, не одеваясь, завалился на кровать и просто уснул, сегодня хотелось закончить день как можно раньше. Из сна его выдёргивает настойчивый телефонный звонок где-то в гостиной. Сонный мужчина идёт на звук трели и, не смотря на имя звонящего, отвечает на звонок: — Доброе утро! — Ты видел сколько времени, Намджун? Этот перелёт и смена часовых поясов выбили меня из жизни. — Я думаю, как только ты услышишь причину, по которой я звоню, сразу перестанешь ворчать. — И? — с усмешкой спрашивает Чонгук и наливает стакан воды. — Помнишь ту картину, что привлекла твоё внимание в галерее? Так вот, я подумал, что это будет отличной идеей поменять немного инсталляцию в одном из залов и повесить её там. — Это замечательная идея, только как мы её вывезем из страны? До открытия четыре дня. — За это не переживай, уже поговорил с директором, и он дал согласие. Единственное — через три месяца нам надо её вернуть для подготовки к осенней выставке в Нью-Йорке. — Почему ты это делаешь? — Потому что эта вещь впервые за последнее время вывела тебя хоть на какие-то искренние чувства, а то, кроме холода, я ничего от тебя не вижу. — Что-то в ней есть, и я не понимаю, что… Неважно. Ты узнал, кто автор этой картины? — Точной информации нет, но есть слух, что её нарисовал какой-то студент из академии художеств Сеула. — Студент? И такое нарисовать? Думаю, автору за пятьдесят, если не больше, и он, видимо, многое видел в жизни и многое потерял. — Возможно… Думаю, в Сеуле мы сможем узнать больше, если для тебя это важно. — Мне важно… — Хорошо… В любом случае я прилетаю с картиной в субботу, и у нас будет воскресенье на подготовку экспозиции, надо прикинуть, в каком зале её повесить, и в понедельник мы начнём новую главу в твоей жизни — директора галереи «Evara». — Только почему мне кажется, что в твоих глазах я никогда не повзрослею? — с усмешкой спрашивает Чонгук. — Ну, извини, это жизнь, — также со смехом отвечает Намджун. Оставшиеся дни за подготовкой к открытию пролетели быстро. И вот, Понедельник, 10:00 по Сеулу, Чонгук говорит свою первую торжественную речь перед администрацией города и журналистами, открывает двери галереи под вспышки фотокамер и аплодисменты. Как и ожидалось, жемчужиной выставки стала картина без названия и автора, хотя Чонгук уже придумал для картины своё название — «Отчаяние». В одном из залов был полумрак, лишь точечные лампочки давали небольшое количество света в помещении. Единственным экспонатом в комнате стала эта картина. Сверху её подсветили рассеянным тёплым светом, и создавалось впечатление, что ты стоишь напротив этого водоворота и внемлешь ему, а весь остальной мир где-то далеко и не имеет значения. Чонгук, погрузившись в свои мысли, не расслышал, как кто-то появился в этом помещении и встал за спиной, пока его из транса не вывел неизвестный голос: — Тэхён, это же твоя картина… После этой фразы Чонгук резко развернулся и попытался в полумраке сфокусировать взгляд. Он увидел парня лет двадцати пяти с белыми волосами, но тут на голос этого парня ответили: — Где, Чимин? Чонгук перевел взгляд дальше и замер, на него смотрела пара удивлённых глаз цвета расплавленной карамели…