Первая встречная

Конец июля в Петербурге выдался слишком уж теплым даже по своим меркам. И, если на улице было просто жарко, то в помещениях — что называется душно, и лишь сумасшедшие да хромые изволили оставаться в сию пору сидеть в четырех стенах. Ну и отроки-курсанты, разумеется, доживающие последний денёк учебы перед летними каникулами в затхлом и парком кабинете. Расчетная грамота нагоняла на Сашеньку невообразимую тоску. Солнечные лучи падали сквозь форточку прямо на него, изрядно припекая затылок, отчего ему, к тому же, хотелось спать. Единственным развлечением для себя мальчишка счёл потирание глаз, которые то и дело норовили поддаться вязкой дремоте и закрыться, и воображение ещё не наставших событий сегодняшнего вечера, которым он со своими верными друзьями планировал прокутить в какой-нибудь из таверен. Ещё бы, на княжеские-то гроши! Ну а что, водить панибратство с князем всегда выгодно, особенно, если отцовские деньги тот предпочитает делить на троих и сразу. Чуть позже Саша подумал, что не очень-то порядочно размышлять о друге в ключе кошелька с монетами, но потом оправдался тем, что Никита сам и нередко отпускал скверные шуточки на эту тему, а в искренности намерений дружбы Белова был уверен, причем отнюдь не без оснований. Самому же Никите уже порядком наскучил как этот день, так и весь год в целом. Хотя, надо отдать ему должное — учился он прилежно и исправно, больше всего на свете боясь огорчить и без того того не особенно почитавшего его батюшку. Но сегодня он всё-таки оставил свою прилежность и что-то малевал у себя на листе пергамента, чёркая по нему иступившимся пером и лишь сильнее размазывая чернила. В его голове сейчас одна за другой мелькали навязчивые мысли о том, что уже через несколько часов ему придется что кровь из носа уговаривать своего Гаврилу если и не поехать с ним, то хотя бы отдать в беспристрастное пользование карету. Камердинер наверняка будет снова ворчать и причитать, называя ребят малолетними транжирами — и даром то, что каждому из них последнее по весне стукнуло восемнадцать. Алексей, в отличие от своих друзей, всё же старался сохранить заинтересованность, кое-как прислушиваясь к наставническим словам. И хотя взгляд его то и дело улетал сквозь стекло на улицу, где наверняка с редкими порывами ветра становилось хоть немного прохладнее, лицо мальчика отображало почти что искреннюю серьезность и даже местами сосредоточенность. О том, как судьба свела этих троих ребят вместе, уместно было бы умолчать, потому как история эта в кругу близких прослыла не самой достопримечательной, если на сказать — не самой законной. И всё-таки, утаить её кажется так же глупостью. А началось всё пару лет назад, когда с два или три десятка юношей всего-то шестнадцати лет отроду впервые перешагнули порог Московской Навигацкой школы. Кто-то из них сразу же стал душой компании, привлекая на себя всеобщее внимание, кто-то же тихо простаивал в стороне, предпочтя не высовываться без надобности и не искать лишних проблем на голову и, быть может, ещё на какое место. Одним из таких «подпирающих» стены учеников стал Алёша Корсак. Он исподлобья пялился на новоявленных курсантов, одетых, как на подбор, да и на лица, как парню тогда показалось, не особенно-то разнящихся. Этот день стал для Корсака сущим разочарованием, потому как все его мечты о морской науке разбились в тот самый миг, когда местный штык-юнкер Котов провел с молодыми отроками нечто вроде вступительной беседы, попутно восхлавляя важность занятий по верховой езде. — Да мы утонем в ближайшей луже! — рьяно возмутился Корсак, хоть и были его возмущения едва слышны — не очень ему хотелось вылететь из школы не то что в первый год, а и вовсе в первый день. Высокий, выбивающийся из толпы статной осанкой и не по-детски серьезным лицом юноша чуть поодаль всё же услышал его претензии и, наградив Алёшу сочувственно-понимающим взглядом, отвернулся. Кажется, никому больше не было никакого дела до этой вопиющей во всех отношениях несправедливости. Настроение у Корсака поднялось, когда их всех принялись обучать пока ещё только азам фехтования, и тут же упало, стоило мальчишке понять, насколько он был слаб в этом мастерстве. Особенно на фоне кудрявого долговязого юнца, ставшего с ним в пару. — Александр Белов, — представился тот, шутливо касаясь шпагой плеча поверженного Алёшки и одаривая его самой обаятельной улыбкой, которую Корсаку доводилось видеть. — Алексей Корсак, — они пожали друг другу руки, — А вы, Белов, неплохо владеете шпагой. — Ещё бы мне шпагой-то не владеть! — на лице Сашеньки тут же зарделась гордость, — Ведь это благороднейшее оружие — самая что ни на есть настоящая защита нашей чести! — Оно-то верно, да только от кого нам защищать ее, эту честь, коли на нее никто и не покушается? — Да уж найдется, от кого, поверьте мне на слово, — Белов, прищурившись, заговорщически улыбнулся, после чего как бы между прочим схватил Корсака за предплечье и повел в сторону — в самую дальнюю и укромную часть зала, под арку, где стояла бадья с питьевой водой, — У меня, между прочим, сегодня вечером дуэль. На первой Мещанской, у большого перекрестка — сразу, как только зайдет солнце. — Дуэль?! — воскликнул от неожиданности Алёшка, но сразу же притих, как только Саша на него шикнул, мол, о таких вещах на каждом углу не кричат, да и вовсе не распространяются, — Да ты что, настоящая? — А как же, — Александр воинственно вздёрнул подбородок, даже не заметив спонтанного перехода Лёши с вежливого «вы» на фамильярное «ты», — Но я до сих пор не нашел себе секунданта. Пойдешь со мной? — А вы в курсе, что дуэли теперь незаконны, господа? — раздался откуда ни возьмись прямо за их спинами чей-то бархатистый голос — пожалуй, чересчур спокойный для человека, только что уличившего одного из дуэлянтов. Мальчики разом обернулись и, к своему удивлению, обнаружили перед собой не учителя, а такого же, как и они, курсанта. Алёша даже узнал его — парнишку, услышавшего его недавние возмущения и «метафору» о луже. Похоже, у этого парня был талант слышать всё, что ему не надо. Однако Саша не растерялся и, придав своему лицу вид как можно более уверенный, выставил вперёд шпагу и насмешливо произнёс: — А вы в курсе, что неприлично совать в чужие дела свой нос, сударь? — Для вас — князь Оленев, — парень тактично проигнорировал пренебрежительный тон Белова и острие шпаги у своего плеча, и учтиво поклонился ему. Причем ни Сашка, ни Алёшка так и не смогли понять, была ли эта чопорная вежливость результатом привитых ему, видимо, с детства в силу титула дворянских повадок или он просто издевался над ними — и в этом случае выходил явно умнее их. — И что же князь забыл в этом скромном морском училище? — буркнул Корсак, попятившись Саше за спину — всё-таки сам он отнюдь не мог похвастаться родовитостью и престижем фамилии. Но и сейчас юноша не смутился. Блеснув зеленоватым взглядом и позволив себе мимолётную улыбку лишь краем губ, он бросил ребятам, словно обыденную фразу: — Calamitas virtutis occasio, iudices.* — Чего? — разом воскликнули Корсак и Белов. — Почитайте Сенеку, господа. И едва знакомый им молодой человек вежливо откланялся, оставив их теряться в догадках о смысле сказанного и размышлять о том, что же он лично сделает со сведениями, не очень-то благородно подслушанными, но зато очень даже полезными. А сделал наш князь Оленев, собственно, вот что: первым же делом он, возвратившись к себе домой, разыскал своего камердинера Гаврилу: тот вечно что-то химичил в своём сарайчике — этим, собственно, и зарабатывал на жизнь себе да немного своему подопечному. Поморщив нос от прескверного запаха и благоразумно решив не спрашивать о его источнике, мальчишка упёрся спиной о дверной косяк и принялся молча наблюдать за тем, как его камердинер раздражённо шепчет себе поднос один из рецептов, что на латыни, да смешивает в своих горшках травы и порошки. — Гаврила, а ты меня любишь? — подал он голос всего несколько минут спустя. — И во что же вы вновь соизволили вляпаться, барин? — скрипучим надтреснутым голосом проворчал тот, не отрываясь от компонентов. Гавриле был этот тон донельзя знаком. Конечно, он своего барина любил — пожалуй, гораздо больше, чем полагается простому слуге, приставленному к княжескому отпрыску. Оленев-младший стал для него что родной, и сам Гаврила для него стал ближе, чем был кто-нибудь и когда-либо. Его «барин» не был избалованным или вредным — напротив, мальчик с детства рос добрейшим душой и светлейшим разумом. Талантливый и падкий до любых наук, он был любознателен и желал пролезть всюду, куда его только впустят. Он совмещал в себе две совершенно противоположные натуры: поэтичную меланхолию, граничащую наряду с апатией, и удивительную резвость, когда дело касалось всего, что ставало юноше в новинку. Порою он сутками не высовывал нос из книг и зачитывался настолько, что забывал есть или спать, а иногда его было не усадить за учебники, сколь не пытайся! И Гаврила любил его вот такого, очень сильно любил. Пускай и выражал свою любовь ворча, пререкаясь да бранясь. — Побойся бога, эскулап! — юноша всплеснул руками, подходя к камердинеру и буквально усаживаясь рядом с ним на стол — на тот самый, где стояли все нужные для, похоже, дамской пудры вещества. — Да что мне перед богом-то? — криво усмехнулся Гаврила, незаметно для барина закатывая глаза и думая, не слишком ли для простого слуги будет за ухо стащить этого мальца со столешницы и усадить на стул, чтобы он раз и навсегда перестал греть свою пятую точку на его рабочем месте. — А передо мной? Я батюшке напишу. Пожалуюсь на тебя. Скажу, что ты меня отравить вздумал: колдуешь тут над своей… петрушкой! — парень покрутил в руках какой-то корешок, тут же отнятый у него Гаврилой. — Кхе-кхе, — смех его был ещё более резким, нежели голос, — Да что вы говорите, барин? — Ну Гаврила, ну не злись. Сжалься надо мной, несчастным. — Если здесь кто и несчастен, так это я. Торчу в этой каморке с утра до ночи — одним в срочном порядке подавай пудру, вторым — духи, третьим — настойку из чабреца… — Ты бы сам своего чабреца отведал, авось бы и подобрел. — А кто ж вас тогда, барин, уму-разуму то научит? — Я твои книги колдовские по наследству заберу, вот и научусь. — Говорите так, словно хоронить меня вздумали. — Ну Гаврила… — Чего случилось? — наконец выдохнул камердинер, отодвигая почти готовую пудру от места, где сидел его барин и то и дело вертелся по сторонам, разглядывая все Гаврилины припасы и его самого несчастным умоляющим взглядом заодно, — Что ж вы, Никита Григорьевич, в первый день ваших учений изволили натворить? — Да не я, — оживился Никита и аж подпрыгнул на столешнице, едва не сбив какую-то мисочку с толчёной травой, — Однокурсников выручать надо. Дуэль решили затеять, глупые. — Меж собой? В первый день и уже поцапались, балбесы? — Да не меж собой, а вместе. Один будет драться, а второй следует за ним секундантом. — Экие бойцы, — Гаврила хохотнул коротко, упираясь руками в край стола по обе стороны от Никиты, — Стесняюсь спросить: вы там, барин, с какого боку? — С пятого. Гаврила, одолжи карету. Выручать надо, ей-богу надо. — А с какой-такой радости их именно нам с вами выручать? — Это как же… — запнулся младший Оленев, — По долгу совести, вот. «Ну что за напасть», — подумал Гаврила, глядя на исполненное праведной надежды Никитино лицо. Такая удача была у его воспитанника: попадать в различные неприятные ситуации и всенепременно после добровольно в них оставаться, даже когда можно и надобно уйти. Вот и сейчас — первый день учёбы, а он уже завёл себе некие сомнительные знакомства. Дуэлянты, где ж виданно! К тому же, совсем ещё отроки — взбалмошны и неопытны, так кто ж знает, чего сгоряча могут натворить и во что его, Гаврилы, добросердечного барина впутать!.. — Куда ехать-то? — снял защитные перчатки, фартук отложил. — На первую Мещанскую, — ещё боле оживился Никита, спрыгнул со стола и вперёд камердинера помчал к покоящейся во дворе карете, — Скорее, Гаврила, нам бы до заката успеть! И правда, успели. Всю дорогу до перекрестка на Мещанке выслушивал Никита от своего камердинера всевозможные нравоучения: первые касались его поведения в Навигацкой школе — знамо дело, ведь юному князю там предстояло проучиться без малого три долгих года, и не мешало бы заиметь как среди отроков-курсантов, так и среди преподавателей сносную репутацию; другие же советы исходили исключительно из надежд Гаврилы на то, что отец Никиты Григорий Ильич наконец смилостивится над своим сыном и удостоит его за результаты, вытекающие из предыдущих советов, хоть малейшего своего внимания. Никита вообще попал в Навигацкую школу случайно, сумбурно и не к месту. Открывшаяся ему к пятнадцати годам тайна его собственного рождения стала меж ним да князем Оленевым словно кость в горле. Ещё более сын и отец отдалились друг от друга, когда через год Григорий Ильич известил Никиту о не просто о намерении повторно жениться, а о факте наличия в их семье, от которой осталось уже одно только слово, новой полноправной княгини. Ни молоденькая жена, которая годилась пасынку разве что в старшие сёстры, ни сам князь на отъезде Никиты из Петербурга не настаивали, да и самому Никите не слишком хотелось покидать родное поместье. Однако все трое чувствовали в присутствии друг друга нечто неправильное. Юная мадам Оленева источала к Никите столь неискреннюю формальную любезность, что бедному юноше всякий раз хотелось чем только можно отмыться от её взглядов и формальных «покровительственных» прикосновений к плечам да рукам. Григорий Ильич же чувствовал на себе иные взгляды: новоиспеченной жены — дерзновенный и требующий сколь можно больше власти в родовом поместье и над жизнями его обитателей, и сына — нежный и умоляющий не оставлять его на произвол судьбы хотя бы в память о женщине, которая его любила и которую он, вопреки всему, продолжал считать своей матерью. Однако последняя память о покойной Катерине Исаевне была если не стёрта, то опорочена занявшей её место гоф-девицей, и князь принял решение. — Я ее при жизни обижал, — говорил он Никите, оправдывая свой поступок, — Не обижай ее после смерти. Она любила тебя, в тебе утешение находила. Ради нее — найди в себе силы на смирение. Так Никита был отослан в Москву. Навигацкая школа стала для него не много не мало местом временного пребывания, чтоб не мешаться под ногами у мачехи с папенькой. Сам же он вписывал в свои планы на будущее если не Геттинген, то Сорбонну, а пока… Пока они з Гаврилой стояли на Мещанском перекрестке и выглядывали двоих непутевых Никитиных однокурсников, собравшиеся устраивать на улицах Москвы настоящую дуэль. Ничего особенно интересного не произошло. Белов выхватил шпагу прежде, чем его оппонент успел оправдаться и предложить мирно разойтись, а Корсак так испугался, что перецепился через ограду и завалился прямо в клумбу, подняв вокруг себя облако пыли и во всю перепачкавшись в грязи. Тогда Никита выскочил из кареты — отбивать то ли Белова у обидчика, то ли защищать обидчика от Белова. А Гаврила, спрыгнув с козел, побежал вытаскивать непутёвого Алешку с клумбы. Так они втроём, грязные и побытые, оказались в княжеской карете, а после и во временной их Московской усадьбе. Причитая, Гаврила их всех отмыл, а Никита ещё и переодел, мол, ему не жалко. И с того дня, сидя за барским столом да за обе щеки уплетая щи, заедая их жареной бараниной и запивая специально по поводу знакомства откупоренным красным вином, Александр Белов, Алексей Корсак и Никита Оленев стали лучшими друзьями. Вот уже два года их дружба была неизменной константой, скрашивающей их отроческие будни в роли курсантов Навигацкой школы. Юноши проводили плечом к плечу столько времени, что уже совершенно привыкли к обществу друг друга, при этом не переставая им наслаждаться. Сейчас, когда расчетная грамота подошла к концу, они уже могли наслаждаться не только им, но и долгожданным после нескольких часов сидения в задушливых кабинетах июльским ветерком, сидя на укромной, защищённой от городского шума и ненужных взглядов старым погостом и небольшим храмом по две стороны маленькой лужайке на берегу Самотеки. Однако от жары не спасал даже ветер. Он казался прохладным только сначала, когда мальчишки вышли со школы, в стенах которой в такую погоду свежий воздух был в дефиците. Теперь же каждый лёгонький его порыв обдавал их лица только терпкой горячей сухостью, не принося ровным счётом никакой пользы. — Стипендию снова не выплатили, — пробормотал Корсак, лежавший прямо на траве лицом вниз, спрятанным в сложенные руки, — Черти. — У нас чёрт один — знамо кто, — Саша сидел от него неподалёку — на траву не рискнул, снял жилет и постелил себе, оставшись в одной рубахе, — До чего же жарко. Выпить бы чего-нибудь прохладного… Может, в трактир, а? Нечего нам тут в жаре вариться. Да и на учёбу не надо завтра, можем хоть до ночи гулять, и никто не спросит… — А гулять ты Алёшке предлагаешь на ту самую стипендию, которую ему не выплатили? — разомлевшим голосом спросил Никита — из всех троих он приблизился к избавлению от жары наиболее, усевшись у самого берега реки, и теперь сонно полоскал в ней пальцы и время от времени брызгал водой себе на лицо и шею, — Или мне снова идти уговаривать Гаврилу, чтоб обеспечил всех троих и транспортом, и пропитанием, и жильем? — А ты можешь? — аж подскочил Белов, с надеждой глядя на друга. — Я-то могу, — кивнул Никита, — Я вообще, если ты забыл, всё могу. Только есть ли смысл? Мы же гардемарины, должны подавать пример обществу. А пьянство в трактире на деньги моего камердинера — это, Саш, плохой пример, уж прости. — Красиво говоришь, только врешь и не краснеешь. Сейчас отговариваешься, а когда придём — больше всех выпьешь и сляжешь на сутки, а твой камердинер вместо зарабатывания денег будет тебя настойками травяными отпаивать. — Не княжеское это дело — по трактирам шастать… — …Поэтому ты пьешь ещё и дома, — уверенно заключил Белов. — Это для вдохновения, — Никита умел быть невозмутимым, однако зная, что именно имеет ввиду Саша, он не мог не сдержать на своем лице едва заметной улыбки. Оленев, помимо прочих талантов, обладал хорошим воображением, которое в сумме с высокой грамотностью порой давало о себе знать в виде различных трактатов, как сам он говорил, «о том о сём, о пятом-десятом». И одним из любимейших произведений ни столько самого Никиты, сколько его друзей, стал «Трактат о пьянстве», который он написал однажды после того, как решил залить очередное родительское письмо крепким, слегка перебродившим домашним вином. Теперь Саша с Алёшей частенько Никите эту ситуацию вспоминали, а поводы для этого были самые настоящие, учитывая внутреннюю меланхолию юного Оленева, которая порой проявлялась не только в высоких речах о правде жизни, но и в хоть и редком, а метком пристрастии к спиртному. — Вдохновение… — протянул Сашка, вяло поднимаясь с места. Отряхнул жилет, натянул поверх рубахи, от жары наполовину расстёгнутой. Вслед за ним встали Никита с Лёшкой, и они втроём, гонимые желанием поскорее закончить сей удушливый день в стенах какого-нибудь трактира, направились к поместью Оленева.

***

Гаврила повозмущался, конечно, а мальчишек всё-таки отпустил вместе с каретой. Сам ехать отказался, мол, заказы для барышень ждать не могут — так что на козлы сел барский конюх, тряхнул поводьями, и карета помчалась вперёд на Тверскую. Трактир, в котором очень часто коротали вечера и даже порой ночи не только юные гардемарины, но и курсанты других московских обучательных учреждений, находился на углу Тверской и Охотного Ряда. На первом этаже там торговали железом, а второй этаж был известен чрезвычайно нахваленными телячьими котлетами и отменным крымским вином. От первого ребята предусмотрительно отказались, зная, что по приезду их домой Гаврила станет сетовать, мол, барин с друзьями уже домашней еде трактирную стряпню предпочитают. А вот второго заказали себе аж две бутылки и ещё третью немного подешевле, чтоб не совсем до конца растрачивать княжеские гроши. Разлили вина, привстали, бокалы подняли. — За прекрасно оконченный год, — торжественно провозгласил Белов, шикнув на тихое Алёшкино ворчание, мол, прекрасно, а всё равно без стипендии, — выпьем, гардемарины! Звякнуло стекло, и первые глотки вина были сделаны. — Потом ещё год… — Никита поморщился от терпкого привкуса, уселся на стул поудобнее, — Месяц отдыхаем, и всё по-новой. — Всё ты, Никит, в тоску уводишь, — Александр показательно зевнул, глядя на Оленева то ли осуждающе, то ли даже с каким-то сочувствием, — Или тоскная хандра неизменно прилагается к острому уму? — «Sapiens ad voluptatem non nititur, sine dolore nititur», — величественно процитировал юноша, — что означает: мудрый человек стремится не к наслаждению, а к отсутствию страданий.** А в наше время, мой милый друг, от страданий избавиться столь сложно, что все мы, выходит, страх как глупы. — Отчего ж нам от страданий не избавиться? — Так мы ведь, как-никак, в России живём, — вставил своё Корсак. — Эх, любишь ты, Алёшка, Россию ругать! — А жители Афин говорили… — Тебя послушать, так умнее жителей Афин никого не сыщешь, — Белов осушил свой бокал и, прежде чем приняться за новый, долил ещё Никите, мол, рассуждай поскорей да пей, чтоб язык был волен для рассуждений. — У нас точно не сыщешь, — согласно кивнул Никита, — Ты сам глянь, что у нас стало с образованием. — С образованием вообще или ты конкретно про наше? — Ну пусть про наше. Ладно ещё Петербург — тамошняя Морская Академия хоть и плохонько, да держится. А у нас — что? С горем пополам вместо одного три года «начальных» курсов, проведенных в теории о навигации — и ту нам читают на трёх языках сразу. Экспериментально и с надеждой — вдруг поймём? Морскую астрономию мы изучаем без телескопа, а картографию по присланным из Петербурга старым картам, где увидеть и разобрать что-то так же воистину, как и сами лекции по навигационной науке. При Петре нас бы уже давно на «доучивание» в Петербург отправили — там казармы, порядок, практика. Но нет, мы с вами тут, по старинке. Ходим в поношенном мундире, живём кто где, раскиданные по московским трущобам. А вместо морской практики в кронштадтских гаванях у нас — вы только вдумайтесь! — рыцарская конная езда и берейторское обучение лошадей! Рыцарская — гардемаринам! Ты вообще помнишь, что мы в морском училище учимся? — Помню, — только и смог произнести Саша, а Алексей, искренне увлеченный Никитиным монологом, просто кивнул. — А я не помню. Оно-то, может, и слава богу — мне в море делать нечего. Но есть же те, кто правда хотят служить на флоте. Вот ты, Алёш… — А что сразу я? — тут уже спохватился Корсак, — Я и сам выучусь, коль учить не хотят. А потом, через год — в Кронштадт рвану, и конец мучениям. — Только в Кронштадте не намного лучше, — возразил Белов, — Это при Петре, как сказал Никита, была хоть какая-то перспектива. А теперь мысль о России, как морской державе, хранится только по привычке, и в Кронштадте твоём тоже. Русским легче построить флот, чем привить понимание в необходимости этого флота. — Любишь ты, Сашка, Россию ругать, — вспомнил ему Корсак недавнее замечание. Между тем бутылки вина за столом юношей мало-помалу пустели, и разговор их, как ни старался поначалу быть содержательным и богатым на вполне разумные отроческие мысли, а всё-таки медленно, но верно перетекал в менее серьезное русло. — Вспомни Сенеку, — говорил Никита, блестя захмелевшими глазами, — «Una tantum est benedictio vitae — in te fidere», что означает: в жизни есть только одно счастье — полагаться на самого себя. Так что никакое государство и никакой Котов со своими лошадьми не смогут помешать тебе осуществить свою мечту о море. — Ну не скажи, — добродушно улыбнулся Алёша, который если обычно и не вмешивался в эти споры, следуя мудрой пословице: «Audi, vidi, sili» — «слушай, смотри и молчи» — то сейчас, с развязанным от хорошей выпивки языком, был готов даже поспорить с Никитой про его афинских мудрецов, — Я вот с твоим Сенекой не согласен. Счастье — полагаться на самого себя… Звучит, конечно, пафосно, но вот лично я уверен, что всегда могу положиться на вас, и при этом абсолютно счастлив. — Зато ты не можешь положиться на Котова, который тебе третий месяц стипендию просчитывает, — всё никак не унимался с этой темой Белов, — Хотя, Никит, Алёшка всё-таки прав. Что плохого в том, чтобы иметь возможность положиться на надёжных людей? Довериться им… А то выходит какое-то непроглядное самостоятельное одиночество. И как же, в конце концов, любовь? В ней полагаться исключительно на себя просто невозможно! Ведь любовь — это всегда двое. А без любви, друг мой, жизнь несчастна даже более, чем без… — Ещё раз вспомнишь мою стипендию — и получишь бутылкой по шее, — предусмотрительно перебил его Корсак, догадываясь о назревавшей логической цепочке в голове Саши. — Я имею ввиду, друзья мои, — продолжал парировать Александр, — что любовь — чувство прекрасное и для человека незаменимое. Скуп и глуп тот человек, что в своей жизни не чувствовал любви и в любви не нуждается. — Любовь при правильной дозировке есть хорошее развлечение для души, а при неправильной — яд для ума и тела, — томно процитировал Никита, глядя на свой только что заново наполненный бокал и пытаясь в уме подсчитать, сколько у него было предыдущих. — Это тебе твои древние жители Афин сказали? — Нет, это мне сказал Гаврила. — Умно… Вот видишь! А говорил, что умнее их никого не сыщешь. — Я передам ему, что ты сравнил его с Сенекой. Наверняка он обрадуется… — А сам-то ты что думаешь? — Про схожесть Гаврилы с Сенекой? — Да нет же, — заговорщически улыбнулся Белов, — Про любовь. — Ну как же, — Никита многозначительно моргнул, и на ум ему тут же пришел их с Алексеем недавний разговор у Оленева дома, когда они точно так же рассуждали на тему любви, которой, как пылью в ветреную погоду, окутала Алёшу его пока только театральная попечительница Анна Бестужева, — Omnia vincit amor…*** — Ради всего святого, не надо латыни. У нас половина московской и петербургской элиты на смеси русского и французского щебечут, а ты и тут отличился. — L'amour est la fusion des âmes****, — не растерялся Никита, — что означает… — Про твоё слияние душ мы уже знаем, ты нам достаточно нацитировал — не удивишь. А вот что до слияния тел — так мы с радостью выслушаем, если тебе есть, конечно, что нам поведать. Александр едва ли удерживался от того, чтобы нет-нет да и рассмеяться прямо обескураженному другу в лицо. Его так забавляла порой эта дотошная Никитина начитанность всевозможной литературой, позволяющей ему находить удачный ответ на любые запросы оппонента, что Белов просто не мог упустить возможность немного его осадить — чисто из дружеского любопытства. — Побойся бога, Саш, — Никита сидел уже весь красный от смущения, а всё-таки отменное княжеское воспитание сейчас пришлось ему как нельзя кстати и позволяло даже при ставшем вдруг столь неловким разговоре сохранять невозмутимость и самообладание, — Говоришь так, словно бы сам не знаешь: я всё никак до этапа слияния душ не дойду, а об остальном и подавно загадывать не стоит. — А всё равно небось в каких-то книгах своих читал. Веди читал, признавайся! — Ну читал, — уклончиво ответил Никита. На самом деле Саша искренне ожидал услышать отрицательный ответ, на что тут же и поспешил возмутиться: — Это в каких же трактатах о таком написано?! — Ну не в трактатах, — ответил Оленев ещё более уклончиво, но под пристальным взглядом Сашки, готовящегося вот-вот разразиться громким хохотом, сдался, — Я у Гаврилы книжку брал одну, по медицине. — И как, прости господи, слияние тел с медициной связано? — снова включился в беседу Алёша. Он выпил больше остальных и потому то и дело терялся в сути разговора, однако знакомая и недавно им же самим обсуждаемая тема не позволила ему снова остаться в стороне дискуссии своих друзей. — Прямо, — Никита пожал плечами, — Не везде же нам видеть разврат, господа! Если посмотреть с исконно биологической точки зрения, то наше с вами «слияние тел» обычно приводит к непосредственно беременности, а она, как вы уже догадались, к деторождению. Так вот в той книжке об этом всем и было — про женское и мужское здоровье, про беременность, про… — Замолчи, прошу тебя! — теперь Белов с Корсаком уже хохотали во всю, да так громко, что на них стали оборачиваться другие посетители трактира, — Уж лучше латынь, ей-богу. — Ignorantia rotunda non est summum malum: cumulus male acquisitorum est deterius*****, — торжественно провозгласил Никита, словно только этого и ждал, и все трое, прихватив последнюю недопитую бутыль вина, направились к выходу. Как и ожидал Саша, то и дело самостоятельно пополняя Никитин бокал, от вина его друг был настроен на разговоры больше обычного. — Ещё Конфуций говорил, — продолжал сыпать цитатами Оленев уже в карете, — «Три пути ведут к знанию: путь размышления — это путь самый благородный, путь подражания — это путь самый лёгкий, и путь опыта — это путь самый горький». И, касательно нашей темы о любви, я готов с уверенностью заявить, господа, что каждый из нас троих рано или поздно выберет по одному из этих путей, если уже не выбрал. Вот ты, Саш, уж не обижайся, но идёшь по пути подражания. — Это кому же? — Не кому, а чему, — пояснил Никита, — Общественным нормам и нравам. Ты любишь истинно таких женщин, коих любят все, и любишь их именно так, как их любить всеми предписано. — Уж не на Анастасию ли ты намекаешь? — хитро прищурился Белов, догадываясь, что друг имеет ввиду его пристрастие к Ягужинской — девице, от которой без ума было по меньшей мере пол Москвы и столько же Петербурга. — На неё самую. А тебе, Лёшка, досталась горькая дорога опыта. — Не напоминал бы, — грустно вздохнул Алексей, — Я этот опыт в своих кошмарах вижу. Нет, Бестужева не дурна, само собой, но она же мне в матери годится! А смотрит на меня так плотоядно… Чего доброго, на слияние тел намекает, не приведи господь. — А ты, — подвёл итог Александр, — значит, путь размышления выбираешь? — Выходит, что так, — Никита кивнул, отчего-то внезапно притихнув и спрятав глаза в пол. — Не понимаю я тебя, милый друг. Сам ведь говоришь нам о всяких там слияниях, афинян цитируешь… И всё равно от этого чувства открещиваешься. Ты и любовь — это как… как Морское училище и берейторское обучение лошадей, как Корсак и стипендия! Вещи, которые друг к другу абсолютно не тянутся. — В том нет моей вины. Или ты думаешь, что я всякий раз нарочно отвожу взгляд при знакомстве с какой-нибудь милой дамой, дабы не иметь возможности рассмотреть в ней свою суженую? — Порой мне действительно так кажется, — Саша говорил всё громче, впадая в патетический тон, — Ведь за всё время нашей дружбы ты ни о единой девице не отозвался большим, чем несколькими сухими комплиментами да согласием с моим искренним восхищением. А ты ведь явно прекрасных дам видел боле, нежели ми с Алёшкой. На приемах бывал, в родовитых домах известных фамилий… И ничего. Ни единого тёплого слова. — Ох, Сашка, — голос Никиты утратил уже всякий задор, — Коли можно было б вот так просто взять да и полюбить хоть и первую встречную, думаешь, я бы не полюбил? Только ведь это не от меня зависит. Сама душа противится, а, быть может, Господь так наказывает меня за что-то, или, напротив, от чего-нибудь бережёт… Внезапно карета качнулась и резко затормозила. Даже сквозь ночной городской шум и стук копыт порывавшихся встать на дыбы лошадей в упряжке юноши услышали снаружи какую-то возню, а после встревоженный голос конюха: — Барин, подите-ка сюда! — Что у тебя там, почему стоим? — на просьбу конюха из кареты повываливались все трое, решив, что если приключилась какая беда, то они всенепременно решат её вместе. А беда действительно приключилась, так как подле вовремя затормозивших лошадей прямо на дороге сидела — если не сказать лежала — какая-то девица, удивлённо хлопала глазами и, похоже, даже не планировала вставать. — Глядите, барин, — принялся оправдываться конюх, — Выскочила прям посередь дороги. И под колеса! Я едва успел лошадей придержать, а иначе — бог знает, что было бы… — Сударыня! — Белов только отмахнулся от явно адресованных не ему пояснений и первый побежал оказывать помощь нужнающейся в ней незнакомке, — У вас всё в порядке? Встать можете? Резво подхватил её под руки и, не дожидаясь ответа, поставил на ноги. Стояла она на них, однако, сейчас не крепче троих отгулявших весь вечер в трактире юношей. Волосы её были растрёпаны — некогда замысловатая прическа с пышными кудрями, подколотыми у макушки и перевязанными атласной лентой, совсем развалилась, и лента теперь болталась сама по себе где-то сбоку, зацепившись за одну из шпилек; платье на ней было и вовсе чуднòе: совершенно немодное и какого-то неопознанного фасона — крой, вроде бы, как для богатых выходных платьев, а вот убранство оставляло желать лучшего — ни единого вшитого драгоценного камня, ни единой вышивки на корсете или где-нибудь ещё. И, стоя сейчас перед тремя обескураженными гардемаринами, девушка сжимала юбки этого своего платья столь крепко, что казалось, словно только она их отпустит — и оно развалится, точно удерживаемое одними только девичьими ладонями. — Сударыня, — окликнул ее Белов во второй раз, — С вами всё в порядке? Как вы здесь оказались — одна, посреди дороги, в такое время? Быть может, вам что-то угрожает? Или вы спешите куда-то настолько, что совершенно не разбираете пути, и сейчас мы с друзьями лишь попусту тратим ваше драгоценное время? Но ни один из заданных Александром вопросов так и не удостоился ответа. Девушка лишь напугано замотала головой, и Белову показалось, что она вот-вот заплачет. — Простите моему другу его напористость, — Никита наконец решил, что если карета его, то и разбираться со всем, что попадает под ее колеса, ему именно и надлежит, — Не пугайтесь, мы не причиним вам вреда. Моего настырного друга зовут Александр Белов, а скромный юноша рядом с ним, доселе не проронивший в вашу сторону ни слова — Алексей Корсак. Меня зовут Никита Оленев, а как же, сударыня, зовут вас? — Луиза… — голос незнакомки вполне соответствовал её внешнему виду: дрожащий и неустойчивый, он надламывался, казалось, на каждой букве произнесённого ею имени, а произнесла она его так, будто не утверждала, а спрашивала. — Как-как? — переспросил Александр, не готовый отдавать другу первенство в разговоре, — Лиза? — Да, — вдруг усердно закивала девушка и, похоже, от этого усердия пошатнулась. Чтобы устоять на ногах, наконец выпустила подол своего несчастного платья из рук и ухватилась за распахнутую дверь кареты, едва ли не повиснув на ней. Никита и Саша тут же спохватились и, придержав столь обморочную барышню под обе руки, помогли ей сесть в карету. Алексей, не привыкший доверять незнакомым людям, однако же ведомый благородством, возражать не стал — да и не его это была карета, чтобы перебирать, кому в нее садиться. Так что он просто влез за друзьями следом, усаживаясь прямо напротив незнакомки, и принялся беспардонно её рассматривать. — И всё-таки, Лизонька, милая, что с вами стряслось? — не унимался Белов, сыпя непозволительными любезностями — крымское вино добавляло его натуре не только разговорчивости, но и уверенности в собственном обаянии, — Да не бледнейте вы так от каждого моего вопроса, ей-богу… А девчонка и впрямь была белая, как полотно. Вот-вот да и правда упадет в обморок. — Я прошу вас, ответьте, иначе как мы вам поможем? — сидевший рядом с ней Никита как бы ненароком придержал ее за запястье в форме успокоительного жеста, на деле же пытаясь прощупать у неё пульс, — Что у вас приключилось? Отчего же вы на дороге одна и в такое время? — Я… не знаю, — тихо промямлила девушка, на этот раз неуверенно качнув головой из стороны в сторону, — Не помню. — Вас должен был кто-то сопровождать? Вновь неоднозначное молчание. — Лиза, значит… А фамилия у вас есть, Лиза? — выдвинул Никита последний из имеющихся в запасе вопрос, который мог бы хоть как-нибудь прояснить сложившиеся обстоятельства, — Кто ваши родители, откуда вы? — Не помню… — опять повторила барышня и, не успев проронить боле ни слова, без сознания обмякла у удерживающего её запястье Никиты на руках.