Первая встречная

Спектакль играли в восемь. «Коварство и любовь» Шиллера, на которую — как и, в общем-то, непосредственно в театр у «Охотного Ряда» — людей приходило совсем немного, потому как театр это был не Большой и даже не Малый, где за вход драли бешеные гроши и где играли выдающиеся артисты. Сегодня Шиллера ставили в небольшом арендованном под актовый зал помещении. Юные дарования ВГИКа зарабатывали на жизнь как могли: днём обучались в университетских кабинетах, а вечером с горем пополам и полученными знаниями шли на сцену, там уже — кто на какую мог. Особенно талантливых брали играть в частные театры или порой в убогенькие телесериалы — молодые актеры, нуждающиеся в опыте, не брезговали ничем: от бессмысленных массмаркетовых пьес современных драматургов до сомнительных проектов вроде «Ванги» или «Гадалки». Некоторые брались лицедействовать самостоятельно: кучковались в группы, скребли деньги на оренду каких-нибудь подвальных помещений и там ставили свой худо-бедно организованный репертуар. Как умели — кто с факультета режиссуры, кто с театроведения, а кто с исконного актёрского. Одним из таких самодеятельных театров и был театр на Манежной. Играли там студенты от первого до четвертого курса, билеты продавали по всем соцсетям. Выручки едва хватало на оплату аренды, а остальное юные актёры делили, конечно, не очень поровну, потому что с учётом распределения обязанностей, но всё-таки имели со своих спектаклей какую-то прибыль. От сегодняшнего Шиллера прибыли ожидалось немного. Зал был заполнен едва ли на половину — зрителя не обманешь, как бы не был он глуп и слеп. Простыми словами — мало кому хотелось смотреть на бедных во всех смыслах студентов-актёров в подержанных костюмах, так ещё и не за бесплатно. «Луиза Миллер» чинно ждала своего выхода на сцену за поеденными кое-где молью кулисами, то и дело норовясь чихнуть от скопившейся в них пыли — снимать и выстирывать эти кулисы вся труппа коллективно отказалась, аргументируя данное решение тем, что билеты слишком дешёвые для такой роскоши, как чистый зал. В складках комиссионного костюмного платья временной Луизы чинно покоилась небольшая фляга, наполненная водкой из ближайшего ларька, и упаковка заводских сигарет оттуда же. Чего только не позволяют себе лицедеи порой, дабы усмирить страх перед неблагодарной публикой! «Множество юных чувств распустилось у меня в сердце, подобно тому как весной из земли вырастают цветы», — повторяла она про себя первую из вознкших строчек собственного текста, глядя на бутафорские бумажные букеты на авансцене и про себя прикидывая, будет ли верхом наглости закурить прямо за кулисами. «Луиза» свою героиню не любила. Несмотря на то, что ей досталась главная роль в спектакле, за которой тряслась ещё по меньшей мере половина женского состава, эта самая роль не вызывала у своей исполнительницы ничего, кроме откровенной скуки, и лишь талант и обожание собственной профессии заставляли ее поверить в собственное благородство. Слишком много в сценической Луизе было пафоса. Ей были присущи все собирательные черты примера для подражания: умна, нравственна, непосредственна и до ужаса предана собственным идеалам. То ли дело игравшая её актриса — какие уж тут идеалы? Стоит за кулисами, курит и презирает ту немногочисленную публику, пришедшую оценить её паскудную роль. Взаправду же «Луиза Миллер» именовалась Лилей Меньшиковой и при каждом с ней знакомстве неизменно представлялась нежно и утонченно: Лили. Однако так её никто не звал, и среди актеров и учителей во ВГИКе она была кем угодно — Лилечкой, Лелечкой, Леночкой и даже Лесечкой — но только не «Лили». А чаще всего просто Лелькой, молодой и несчастной в лучшие годы своей жизни. Подкупленная столицей, она ринулась в Москву за мечтой о великом будущем, а теперь играет на Манежной за гроши по вечерам, чтобы её дневная учёба была хоть чем-то оправдана, и задыхается в душном синтетическом платье. Вот она — настоящая девичья трагедия! А не эти ваши надуманные любови!.. Успокаивала себя тем, что, мол, всяко лучше, чем на вторых планах или в запасных составах. Актер должен быть широкоформатным, а Лелька это лучше всего умела. Хотите вам — франтоватую барышню, хотите — мудрую и истерзанную горем женщину, а хотите — таки какую-нибудь дурнушку из советских комедий, — кого угодно и как угодно. Иногда Леля думала, что дело в ее врождённом таланте, иногда ссылалась на вытрясающий из нее всю душу институт. Но чаще всего ей казалось, что секрет заключается в том, что она просто умеет хорошо врать. Лелька врала всем. Матери врала, что денег на всё хватает, что домой в родимое Подмосковье она не вернётся потому что в большом городе хорошо, а не потому что та пылинки сдувает с прилипшего к дивану в их доме мужичка, от которого, к тому же, ждёт ребёнка и который не раз пытался зажать бедную, да уж больно красивую и в самом расцвете женских сил падчерицу у стеночки. Соньке-подружке из паралельного курса врала, что у нее в общежитии есть, что поесть, что в хиленьком холодильнике, доставшемся от предыдущих жильцов, мишь не повесилась и что худеет на глазах сама Леля не потому что голодно, а потому что спорт, репетиции, физическая нагрузка. Пашке своему врала обо всём вышеперечисленном сразу и ещё о том, что она его очень сильно любит. И курить бросит. На сигареты у Лелечки денег всегда хватало, и на кофе крепкий. Голодной весь день ходить будет — а забежит в ларёк и возьмёт стаканчик самого дешёвого с молоком. Дура ведь молодая, головокружение спишет на усталость, куда она денется. Давление — оно ведь только у стариков бывает, куда уж ей. За кулисы пробрался Пашка. Актером он был бездарнейшим. Одному богу известно, что столь нетворческая натура забыла в театральном институте и вообще в пусть даже плохоньком, но театре. А вот помощник режиссера из Паши выходил неплохой. За костюмами сбегать, актеров собрать, в зале убраться — это он мог. Вот и сейчас, бесшумно и одной только нелепой жестикуляцией он отчитывал свою любимую за то, что в кулисах воняет спиртом и куревом и активно тыкал ей пальцами на выход. «Миллер» со своей сценической «супругой» уже успели повздорить на сцене, и ссора их растянута была аж на добрых два акта, кои уже подошли к завершению. Пора было выходить. Под музыку, едва доносящуюся до сцены из старой барахлящей колонки, выплыла «Луиза» с молитвенником в охапку — на деле же его заменял учебник по истории театра — присела в скромном реверансе, поцеловала Миллеру руку. — С добрым утром, папенька! — улыбнулась слащаво, что аж зубы заскрипели. — Умница, Луиза! — Миллера в этом спектакле играл юноша-выпускник, которому просто в жизни не повезло, и оттого даже похвала из его уст звучала сродни его предыдущим скандальным высказываниям, — Меня радует, что ты так усердно молишься богу. Будь всегда такой, и господь тебя не оставит. — Ах, отец, я великая грешница! — что правда, то правда. Не о Луизе, ни в коем случае! А вот Лелечка… Рассуждая о своем сценическом возлюбленном перед сценическими папенькой и маменькой, она думала о том, что за пределами сцены её ждёт вполне реальный Пашка. Бросить бы его, не изводить парня. А она не может. Всё оттягивает неприятный разговор о том, что надоело, что мочи уж нет терпеть ей его нотации — безусловно, продиктованные лучшими побуждениями и заботой — но всё равно… А он, дурак, всё пытается Лельку неблагодарную опекать, наставлять на путь истинный и всё в таком духе. Хотя, матери он нравился. Однако её мать была замужем за старым ленивым хрычом, хлещущим несколько литров пива за раз в одно рыло, так что на такой вкус не стоило уповать. Пашка был противоположно правильный. Только раздражало это Лелю ровно настолько же, насколько её раздражал материн избранник. «После спектакля наверняка цветы притащит», — думала Леля, распинаясь перед нехитрой публикой о своей сценарной влюбленности, — «Лучше б еды притащил, толку бы было. Так нет же, романтик хренов, с розами приплетётся…» Меньшикова эти розы потом наверняка в гримёрке и бросит, как и множество предыдущих букетов, увядших на костюмерном комоде. Отыграли спектакль хорошо. В зале аплодировали, вроде как, даже искренне, признавая уплаченную за билеты цену. А в гримёрке Лелю-Луизу и впрямь ждал букет. Пара с лишним десятков пышных красных роз, завёрнутых в целофановую обёртку, покоились на комоде рядом с запиской: «Моей любимой Л.М.» То ли для Луизы Миллер, то ли для Лельки Меньшиковой. — Даже не посмотришь? — спросила Сонька, играющая в спектакле камеристку Софи, — Он ведь старается, а тебе всё не так. Хороший парень. Не нравится — уступи другим. — Тебе чтоль? — Лиля только мельком глянула на нее и тут же полезла в складки платья за сигаретами, — Хороша подруга. — А если и так? Свято место пусто не бывает, а Пашка, между прочим… — Что-то плохо мне, — последние слова Сони Леля не услышала. Внутри ей вдруг стало душно, а платье начало казаться чересчур тесным, — Воды подай. — Курить меньше надо и кофе своего пить. — Сонь, правда, я… — но договорить она не смогла. Мир вокруг нее вдруг закружился, ноги пошатнулись, а стены оказались подозрительно далеко. В порыве ухватиться хоть за что-нибудь Леля вцепилась рукой в угол комода, но не удержалась и просто проехалась ладонью по поверхности, сметая с неё на пол всё, что там было: цветы, записку, флаконы з гримом и чьи-то сценарии. Соня подхватила её под руки как раз вовремя, чтобы не дать ей совсем потерять равновесие и повалиться на землю. — Ой дура, сколько ж можно так… — причитала, подводя Лельку к ближайшему стулу, — На одном кофеине не протянешь. Есть надо. Ты злая, потому что тощая и голодная. Может, скорую? — Оно мне надо? Оставь, так, пройдет. Щас на улицу выйду, на воздухе постою — легче станет. — С тобой постоять? — С Пашей иди постой. Он, бедный, там от одиночества весь извёлся. Соня обиженно надула губки и выскочила из гримёрки. Подумала, мол, вот и правда сейчас назло Меньшиковой пойдет и вместо неё с её Пашкой постоит. А Меньшиковой — что? У неё в жизни девиз один: было бы что покурить и кого сыграть. А всё остальное — так, мелочи. Решаемые и отнюдь не первостепенные мелочи. Соньку только было немного жаль. Она ведь подруга хорошая, даже несмотря на то, что на парня Лелькиного заглядывалась. Добрая очень, вся из себя обязательная и ответственная. Только тихая очень, потому и трётся на второплановых ролях. Но кто-то должен. Не Лельке же всяких там камеристок играть, право-слово… Уже стемнело. Кое-как выбрела Леля через чёрный ход наружу — небольшая дверь в углу гримёрки вела в мрачный переулок, освещаемый одним только старым фонарем. Там обычно актеры в перерывах собирались покурить, поболтать, отдохнуть немного от пыльной сцены на не менее пыльной улице. Только сейчас никого, кроме Меньшиковой, там не было. Да ей и не нужен был никто, трагедии ведь никакой не случилось. Ну закружилась голова — так и что с того? Не завещание же писать. Ей не впервой — ест «по три зёрнышка в день», как уж тут без обморочного состояния. А, может, просто корсет тугой — Пашка ей затянул в порыве желания видеть свою «барышню» ещё более стройной и соблазнительной. Хотя куда уж стройнее — и так одни кости, что собакам отдавай. Только собак Лельке и соблазнять. И всяко приятнее, чем Пашку. Она опёрлась спиной о холодную пыльную стену. Подумала, мол, платье всё равно будут стирать после спектакля, так есть ли смысл осторожничать? Подожгла сигарету, прокашлялась немного. И, вроде бы, успокоилась. Ну и чёрт с ними всеми. И с Пашкой, и с Сонькой, и с пьесой этой. И с розами — пусть ими хоть вся гримёрка завалена будет! — а Лельке всё равно. Она не дама кисейная, чтоб ей ухажёры букеты таскали и записки любовные от руки строчили. Да и какая тут любовь? Если бы Паша правда любил её — знал бы, тащил бы ей кофе или какой-нибудь пиццы… Да что угодно, но только не розы с записками. Так что тут непонятно ещё, кто кому из них двоих о своих чувствах брешет. Задумалась Лелька, аж глаза прикрыла. Или, может, от дурноты и жуткой усталости — спать для актёра большая роскошь, а для студента-актёра и подавно. Задумалась аж так, что и шагов рядом с собой не услышала. Открыла глаза и чуть не перепугалась — только что никого не было, а тут перед ней уже женщина стоит. Не из их театра, да и вряд ли из посетителей — стоит вся в каких-то лохмотьях, юбка широкая, длинная — как у цыганки, и рукава на залатанной выцвевшей кофте фонарные — если руки поднять, то наверняка разлетятся, прям как подолы юбки. А лица не видно: платком замотано. Да и темно вокруг, из-под тени не разглядишь. — Эй, красавица, ручку позолотить? Глаз её Лелька поймать не могла, а взгляд кожей прям ощущала. Вот-вот и дыру в ней прожжёт эта цыганка, ещё и не отвяжется сейчас, или вообще, не дай бог, что-то красть надумает… Хотя, чего у Меньшиковой красть-то? Сигареты — и тех две штуки осталось в пачке. — Денег нет, — отмахнулась Леля. Бычок о стену потушила, уже хотела обратно идти, однако женщина не дала. Ладонью ей в плечо вцепилась — не сильно, а чтобы приостановить, и улыбнулась снисходительно так — улыбки этой Леля под платком не увидела, но почувствовала. — Ничего, в другой жизни заплатишь. Сейчас ничего не возьму. — Тёть, шли бы вы… — Руку давай, говорю, — цыганки голос был тихий, как будто исподтишка, и настоятельный такой, что Леля против воли послушалась, будто приказа. Не хотела, а всё-таки протянула раскрытую руку и незнакомка за неё тут же ухватилась, пальцем принялась по россыпи морщинок на сгибах водить, — Не любишь ты никого. Чёрствая стала. На сцене хороша только, а сама по себе совсем никакая. — А я думала, на руках на любовь гадают, — Лелька словам этим только усмехнулась. — Ишь ты, любви захотела! Никого ты не любишь, — повторила цыганка, — и тебя никто не любит. Закон жизни такой. Душа душу чувствует, половина тянется к половине. А что ж от тебя почувствуешь, коли ты и сама не знаешь, где твоя правда, а где неправда? Когда ж ты исправишься наконец, дурёха, чтоб душа твоя родная узнать тебя могла? — Видимо, тогда же, — равнодушно пожала плечами Леля, отнимая свою руку поскорей из цепких чужих пальцев, — когда заплачу вам за это гадание. В другой жизни. — Не я с тебя это обещание взяла, — из-под платка блеснули глазные белки в отблике фонаря, — Так помни о нем, когда станешь искать меня, чтобы отдать мне положенную плату. Эта женщина исчезла из переулка так же внезапно, как и появилась здесь, и если бы только что сама Леля не ощущала на себе её сухие крепкие руки, то подумала бы, что цыганка сама собой растворилась в темноте или же вовсе ей примерещилась. Хоть денег просить правда не стала — и то хорошо. А что до другой жизни — так она ведь ещё не скоро будет, Лелька эту свою планировала долго прожить, до старости. А в следующей как-нибудь разберётся. Если, конечно, вспомнит о долге какой-то там оборванке из переулка на Манежной. Поздно уже было. «Общежитие скоро закроется» — вспомнила, засуетилась. Машинально под юбкой нащупала сигареты свои, фляжку с водкой, юбку эту сзади на всякий случай отряхнула. К двери — а дверь заперта. «Неужели все без меня ушли? Да нет, быть такого не может. Пашка бы точно искать пошел… Искать, как же. Телефон ведь в гримёрке. Но задний двор бы первым проверил. А раз не пришёл, значит, все там ещё. Значит, просто случайно двери заперли», — успокоила себя Леля и принялась что есть мочи барабанить по деревянной двери сначала просто ладонями, а потом уже кулаками и ногами — того и гляди, что выбьет, если не отопрут. — Сонь! Паш! Лерка! Вадик! — перебирала она на память актёров своего театра по очереди, истошно крича каждое имя в небольшую расщелину между дверью и рамой, — Да вы оглохли там или просто с ума сошли?! — Барышня, вы чего орёте? — вдруг окликнул её незнакомый надтреснутый мужской голос. Леля на него тут же обернулась и увидела перед собой пожилого коренастого мужичка. Сразу подумала, что тоже актер — одетый прям как из их спектакля. Шляпа дурацкая, жилетик на широкую рубаху, кафтан, штанишки потёртые тканевые и кирзовые сапоги. Пригляделась — не из их труппы. Может, залётный или просто какой-то косплеер — и что, что возраст, для творчества ведь ограничений не выставляют… — А вы кто? — Леля наконец оставила в покое несчастную дверь. — Я-то? Я Васька, у Голохвостовых конюх. А вы кем будете, барышня? Пошто посередь ночи разорались? — Чего конюх? — прищурилась Меньшикова, пытаясь разглядеть в темноте лицо приставшего к ней мужчины. Лет пятьдесят, не больше, небритый, и тоже щурится, тоже её разглядывает, — И что вы меня барышней..? Я с театра, актриса здешняя. Только что спектакль отыграли, я покурить вышла, и дверь то ли сама захлопнулась, то ли заперли… Вот, не могу обратно в театр попасть, надо будет в обход через главный… — Сударыня, вы о чем? Какая актриса? Какой театр? — мужичок шаг за шагом постепенно к ней приближался, а лицо его по мере Лелькиного монолога только кривилось, выражая всё большую и большую неприязнь. — Да вот этот театр! Я там играю, — Леля недоуменно указала на здание позади себя. — Вы никак умом тронулись. Нет здесь никакого театра, тут Тихоновых постоялый двор. Что там порой сцены словно в театре бывают — так тут вы правы, кто только там не селится… А с актрисой погорячились — где ж это видано, чтобы барыня — и в театре… — Да вы надо мной смеётесь, — фыркнула Лелька и, не дав мужичку закончить, проскочила мимо него и поспешила прочь, в обход здания, к его главному входу. «Сейчас», — говорила она сама себе, сжимая в руках подол своего неудобного платья, чтоб ненароком через него не перецепиться, — «Я увижу людей, выходящих после спектакля. Двери там будут открыты, а внутри меня будут ждать Соня и Паша». Словно успокаивала себя, уговаривала на что-то. Вот только, завернув за угол, ни людей, ни выставленных самодельных афиш Меньшикова не увидела. Вместо них увидела возле входа двойку лошадей, с которыми возился странный, одетый схоже с тем мужичком, юноша. Увидела вывеску «Постоялый дворъ» над крыльцом. — Барышня, потерялись? — окликнул её юноша, и даже в темноте Леля заметила нарисовавшуюся не его лице сальную ухмылочку, — Что ж вы одна ночью бродите? Нехорошо… Может, со мной останетесь, а? Ночная Москва опасна, кого только в Охотном Ряду не встретишь… — «Охотный ряд», точно! — воскликнула неожиданно громко даже для себя Леля, вспомнив о наверняка ещё работающем в такое время торговом центре. Да, там ей помогут. Там точно люди — нормальные люди — персонал, в конце-концов. Повернула голову в сторону и… Ничего. Во всей округе не виднелось здания выше трёхэтажки. Опустила глаза под ноги — и вместо асфальта увидела пыль. По всей улице от края до края пролегала земляная дорога, — Что за чертовщина… — Ну так как, барышня, останетесь у меня переждать ночку-то? Али две, коль захотите? Вам понравится, слово даю… Дослушивать, что именно ей должно понравиться, Меньшикова не стала. С перепугу что есть мочи кинулась бежать вдоль по дороге, путаясь в длинных юбках и не рискуя останавливаться, чтобы их подобрать. «Так не бывает, это всё не по-настоящему», — повторяла про себя, сдерживая нарастающую в груди истерику, — «просто я устала, всё от усталости… А тут ещё эта цыганка с другими жизнями. Вот я и выдумала себе непонятно что, а сознание слепило мне мир вокруг словно из моих «Коварства и любви»… Переработка, всего-то. Сонька была права, что вот-вот и приходы ловить начну. Докатилась…» Свернула между каких-то домов, выскочила на перекресток. Бежала, не разбирая дороги и едва ли глядя вперёд себя. Не мудрено, что не заметила, как перед ней словно из воздуха нарисовалась — подумать только! — самая настоящая карета с упряжкой лошадей и кучером, слава богу, успевшим натянуть поводья. То ли от страха, от ли от усталости и долгого бега, то ли от всего стразу — но Лелька как застыла перед приторможенными лошадьми, так подле них и упала прям на дорогу. Из кареты между тем вышло несколько юношей, стоявших на ногах едва ли крепче самой Лели. Кучер им что-то говорил, да только они легкомысленно отмахнулись, слушать не стали. Один из них резво к ней кинулся, что-то причитать начал. Под руки подхватил, на ноги поставил, а Лелька и слова сказать не может, только платье запоздало руками зажимает, словно оно с неё вот-вот упадет, не приведи господь… — Сударыня, — обнаружив, что проворный молодой человек уже несколько раз пытается до неё докричаться, она всё-таки подняла голову и выяснила, что юношей вокруг неё всего трое, что каждый из них навеселе и что выражения их лиц источают, вопреки её предыдущим «знакомым», вполне искреннее беспокойство, — С вами всё в порядке? Как вы здесь оказались — одна, посреди дороги, в такое время? Быть может, вам что-то угрожает? Или вы спешите куда-то настолько, что совершенно не разбираете пути, и сейчас мы с друзьями лишь попусту тратим ваше драгоценное время? Тараторил этот юноша, конечно, от души. Столько вопросов, что Лелечка ни одного не запомнила. Но заподозрила, что ей зададут их снова. А отвечать-то что? Правду? Вдруг и они тоже её на смех с театром подымут? Кем называться? Самой собой? А можно ли, вдруг это всё взаправду? Леля испуганно замотала головой, пытаясь отогнать ворох своих и чужих вопросов, дабы уловить хотя бы один. Может, она и вовсе умом тронулась, раз такие чудеса видит? Упряжка, разодетые юноши в комзолах, улицы словно из советских «Мушкетёров»… — Простите моему другу его напористость, — внезапно оказалось, что первого молодого человека сменил второй — повыше и, слава богу, поспокойнее, — Не пугайтесь, мы не причиним вам вреда. Моего настырного друга зовут Александр Белов, а скромный юноша рядом с ним, доселе не проронивший в вашу сторону ни слова — Алексей Корсак. Меня зовут Никита Оленев, а как же, сударыня, зовут вас? До чего странные, манерные интонации! Точно в пьесе этого проклятого Шиллера, только имена у этих юнцов были русские и речь русская. И вокруг наверняка была русская старая Москва, вот только насколько старая? Можно ли тут Лельке быть Лелькой Меньшиковой? Покойный отец ей давно говорил, что фамилия их какая-то родовитая, что раньше во времена Российской Империи какие-то то ли графы, то ли князья Меньшиковы жили, так если и она сейчас так назовётся — вдруг узнают? Или, напротив, не узнают, и окрещут самозванкой и, значит, преступницей?.. — Луиза, — неуверенно пролепетала Леля, и только потом подумала, что дура эдакая, ведь мальчишки назвались ей русскими именами, а она им немецкое выдаёт… — Лиза? — переспросил её представленный Александром, и она, почти счастливая его невнимательности, закивала на этот раз утвердительно и уверенно. От головокружения ей вновь стало дурно, и она едва ли могла отказать, когда молодые люди самостоятельно усадили ее в свою карету, и она тут же тронулась, отбирая у девушки всякую возможность сбежать. Надеяться ей оставалось лишь на то, что эти юноши будут благочестивы и не тронут её, если она вдруг всё же лишится при них сознания. Настойчивый Александр вновь принялся что-то у неё спрашивать. А у Лели сил хватало лишь на то, чтобы отпечатывать в своей памяти лица этих новых знакомых. Молчаливый парень, коего представили Алексеем, на фоне своих друзей выглядел младше — его лицо ещё даже не тронула щетина. Из всех троих он был самым серьезным и имел одну примечательную черту — родинку над правой губой, а так же пронзительные голубые глаза, которыми без стеснения разглядывал неожиданную гостью. — Я прошу вас, ответьте, иначе как мы вам поможем? — юноша, который усадил Лелечку в карету, похоже, не собирался её отпускать. Сидел сбоку, держал её за руку, словно маленькую девчонку, и Леля видела только его профиль. Встретились бы при иных обстоятельствах — подумала бы, что иностранец. Черты лица резкие, утонченные — куда уж до них славянской нежности да мягкости — а волосы длинные, аж до плеч вьются, — Что у вас приключилось? Отчего же вы на дороге одна и в такое время? — Не знаю… Не помню, — на ходу промямлила Меньшикова, совершенно не представляя, что вокруг неё происходит. Какую версию подавать, как оправдывать своё нахождение здесь? Что, если это всё — чей-то огромный, нелепый и бессмысленный розыгрыш? Или, быть может, Лелечке это всё только чудится, может, она не в себе? Может, она уснула в гримёрке подле нежеланных Пашкиных цветов, или ещё вовсе идёт спектакль, другой спектакль с другими реалистичными декорациями… — А фамилия у вас есть, Лиза? — юноша, руку её державший, на неё и взгляда не поднимал, лишь поглаживал большим пальцем её запястье да ресницами подрагивал, словно бы нарочно отводя глаза, — Откуда вы, кто ваши родители? Нельзя, нельзя было фамилию говорить. Уж точно не Меньшиковой называться. Если вдруг на секундочку допустить, что всё это взаправду, то называться нельзя было вообще никак, так, быть может, лучше молчать и ждать, пока назовут другие? Зачем только эти юноши подобрали её у дороги? Ехали бы себе дальше, а она… А она бы наткнулась вновь на какого-нибудь невежественного конюха, и опять бежать по пыльной развороченной дороге в лёгоньких туфельках и неудобном платье. А эти мальчишки, вроде бы, выглядели порядочно, да и были едва ли старше самой Лели. Она вновь взглянула на того, что сидел от неё збоку и на неё глаз не поднимал. Красивый, грустный — словно из сна. Может быть, правда из сна, и лучше бы это было так. Ведь тогда вскоре Лелечка обязательно проснётся, увидит перед собой те проклятые цветы и опостылевшего Пашку, что даже в ровень не шел к этому остро заточенному профилю, ласковым длинным пальцам и спрятанным глазам. Леля тяжело вздохнула. В груди снова сдавило, снова девушке стало недоставать воздуха. И, несмотря на душный июльский вечер, вдруг очутилось невыносимо холодно. Как же этого юношу звать… Никита? Как позвать его? Как выговорить его имя? Так хочется тишины, а его друг, Александр, всё без умолку задаёт вопросы, на которые она не может дать ответы. Вроде бы и сидит, а мир из-под ног всё равно улетает. Интересно, если она и вправду сейчас упадет в пропасть, этот юноша, крепко сжимающий её запястье, сможет удержать её, не дать ей провалиться в сон ещё более странный, ужасный и темный, нежели этот?..