Первая встречная

Сад в усадьбе был еще окутан лёгкой утренней прохладой. Тонкие лучи солнца скользили по влажной траве, отражаясь в каплях росы, которые блестели, словно мелкие драгоценные камни. Леля медленно шла по извилистым дорожкам, обводя взглядом аккуратно подстриженные кусты, высокие липы и клёны, отбрасывавшие длинные тени на мраморные плиты. Она шла почти без цели — скорее позволяла себе побыть наедине с мыслями, пытаясь осознать, что этот новый мир, эти новые обстоятельства теперь — её действительность. Она осторожно ступала по дорожкам, чтобы не повредить ни одного цветка — розы ещё только набирали запах, пионы едва распускались. Каждый листок, каждый бутон казался ей отдельным маленьким чудом. В Лилиной груди что-то сжималось от странной смеси облегчения и тревоги: здесь тихо, безопасно, но всё равно чуждо. «Что со мной будет дальше?» — думала она, глядя на аккуратные ряды кустов и затенённые скамейки. Внутри всё бурлило и путалось: страх, настороженность, лёгкая надежда. «Как жить дальше?» — думала Лиля, шаг за шагом прислушиваясь к тихому шороху листвы и редким щебетаниям птиц. — «Кто я здесь? Что мне предстоит? Стоит ли мне бояться, или… попробовать привыкнуть?» В груди тянуло странное ощущение — будто одновременно хочется и убежать, и остаться. Проходя мимо клумб с ещё нераспустившимися пионами и едва заметно пахнущими розами, Леля думала о Никите. Не о его строгой позе, не о манере говорить — а о том спокойствии, которое он излучал, когда говорил о безопасности дома, о порядке и уважении. О его тихой заботе, о спокойной уверенности. «Он внимателен… и справедлив. Он такой строгий, рассудительный… но… так по-человечески», — думалось ей. — «Но я не знаю, чего ожидать. И всё же… почему-то мне легче, когда он рядом». Она улыбнулась едва заметно — тихо, почти сама себе, и тут же погасила улыбку, ощущая, что это слишком смелый жест для нового места, нового положения. Девушка остановилась у скамейки, села, опершись локтями на колени и уронив взгляд на свои руки. Они казались ей чужими — такими тонкими и бледными, но в то же время сильными. Лиля мысленно перебирала события последних суток: спектакль, встречу со стоанной старушкой у театра, карету на дороге, троих юношей, Катьку и Гаврилу… И даже колкости Катьки теперь, здесь, в живописном саду старомосковской усадьбы казались ей частью странной, но живой действительности, в которую ей пришлось вписаться. Незаметно для себя Лиза подняла глаза к окну, где, наверное, за завтраком сидел Никита. Он думал о ней, вероятно, так же, как и она о нём — рассудительно, осторожно, сдержанно. Она улыбнулась тихо, почти про себя, но сразу отступила, словно осознав, что это слишком смелое проявление. Её улыбка исчезла, оставив лишь лёгкую грусть и мысль: «Здесь безопасно, но всё ещё чуждо…» Тогда Леля поднялась, расправила платье и, вздохнув, медленно пошла дальше, по дорожкам сада, ощущая, как утро окутывает её мягким светом. Ей оставалось только шаг за шагом осваивать это место, учиться доверять и принимать то, что было здесь и сейчас. Сад казался необъятным, каждый уголок таил в себе новое открытие — свежие цветы, тёплые извилистые дорожки между ними… А сколь необъятнен мир за пределами этого сада, этого дома? Стоит ли относиться к этому с интересом, запирая внутри себя тревогу, или быть осторожной и на чеку всегда, вне зависимости от, пусть даже положительных, обстоятельств? Вдруг за спиной у девушки раздался лёгкий, почти неслышный шаг. Она обернулась и слегка вздрогнула: Никита вышел из-за кустов, тихо ступая по мягкой траве. Его появление было неожиданным, но взгляд — внимательный и спокойный. — Лиза… — почти бесшумно выдохнул он её имя, словно и для него самого стало неожиданностю присутствие Лили там, куда сам юноша и отправил ее за завтраком, — Прошу прощения, если напугал вас, я лишь хотел… — Верно, это мне стоит извиниться, — присев в легком реверансе, Лиля склонила голову и опустила взгляд, — Возможно, я зашла, куда не следует, ведь не знаю дороги… — Вы можете ходить, где пожелаете. В этом доме для вас нет запретых дверей. Лиля подняла взгляд, тут же встретившись з широко распахнутыми Никитиными глазами. Достоверно она утверждать не могла, но, вспоминая всяческие театральные разборы, касающиеся эпохи, подумала, что столь прямо смотреть на девушку в разговоре тет-а-тет непозволительно даже для хозяина дома — а особенно для молодого юноши. — Вы сказали, что хотели…? — Лиля вопросительно вздёрнула брови, приподнимая голову навстречу обращённому к ней взгляду. — Я хотел… — Никита снова замер на полуслове. — У вас чудесный сад, — девушка развернулась к нему спиной, делая вид, что очень увлечена розовым кустом, который так кстати оказался рядом. Кто-то из них должен был скрасить неловкость, и Лиля лишь надеялась, что ей удалось сделать это коректно, — Всё так тихо и спокойно… красиво. Никита усмехнулся, чуть качнув головой: — Красота — надёжная спутница, если умеешь её замечать. Помню, один из моих учителей говорил, что она успокаивает и лечит разум. «Non quia difficilia sunt non audemus, sed quia non audemus, difficilia sunt», как говорил Сенека… — Простите, я не понимаю… — Не потому мы не осмеливаемся, что сложно, а потому нам сложно, что не осмеливаемся, — Никита сделал несмелый шаг вперёд, говоря последние слова практически девушке на ухо. Едва касаясь кончиками пальцев — даже не плеча — широкого атласного рукава, он провел ладонью вдоль её руки и тут же отпрянул, словно опомнившись. — Как здесь всё-таки чудесно… — произнесла Лиля, коректно не заметив этого своевольного жеста, задержав взгляд на одном из кустов. — Эти розы… они будто живые, словно смотрят и слушают. Мне очень нравится. — Мы говорим о розах, — она практически ощутила затылком Никитино дыхание, — И это ужасно похоже на отстранённые светские беседы о погоде во избежание неприличного молчания. — Вы хотите поговорить со мной о погоде? Или вежливо просите замолчать? — Если хотите, — Никита не видел её лица, но был уверен, что Лиза улыбается так же, как и он, — велю завтра нарвать для вас цветов. Пусть украсят вашу комнату, чтобы было уютнее. — Велите Катерине? Или Гаврила будет бегать по саду, словно юный сорванец, да искать бутоны попышнее? Девушка рассмеялась, и Никита, даже не пробуя сопротивляться её заразительному смеху, тоже широко заулыбался. — Не недооценивайте Гаврилу! Он, между прочим, у нас хорошй парфюмер и дамской всякой дребедени мастер. Так что за цветами побегать ему проще лёгкого, уверяю вас. Он и не такое… — А вам? — Леля развернулась на пятках, вдруг загоревшись внезапной идеей, — Вам ли нетрудно будет помочь мне посрывать розы, раз сами вы мне позволили… — и тут же осеклась виновато, — Ах, простите мне, вы же барин, я не имела права… Не дав ей договорить, Никита тут же метнулся к первому попавшемуся кусту и схватил голой ладонью несколько колючих стеблей. Из его пальцев посочилась кровь, но юноша, не обращая на это ни малейшего внимания, аккуратно вложил цветы в руки опешившей Лизе. — Прошу, только не пораньтесь. — Благодарю, — прошептала она, словно боялась спугнуть то ли полураспустившиеся бутоны, то ли Никиту, спешно растирающего капельки крови между пальцев. — У нас… — она осеклась, — я не помню, видела ли я прежде нечто подобное. — Было бы странно, если бы вы не помнили ничего, и при этом помнили цветы. Никита внимательно наблюдал за её движениями, стараясь не подать вида, что ему приятно это почти детское восхищение. Сколько раз он проходил по своему саду, не придавая значения, и вот сейчас, словно впервые, заметил его красоту — через Лизаветыны глаза. Они вместе склонились к кусту. На этот раз Никита сорвал цветок, стараясь отломить стебель так, чтобы не осталось шипов. Лиза протянула руку к другому бутону — и сама чуть не укололась. Он успел коснуться её пальцев, отведя их в сторону. Мгновение — едва заметное, почти неуловимое, — но оба ощутили друг друга в этом прикосновении. Никита поспешно отдёрнул руку, нахмурился. «Что же это? Неужто я сам позволяю себе слишком много?..» Лиза же, задержав дыхание, подумала: «Странно… я должна бы остерегаться его. Он дворянин, у него своя жизнь, свои обязательства. А я… чужая здесь. Но отчего же мне так спокойно рядом с ним?» Пока они шли по аллее, срывая розы, Лиза то и дело украдкой бросала взгляды на Никиту. В его движениях было что-то отточенное, словно привычка владеть собой и каждым своим жестом. Но в то же время в его глазах проскальзывала такая искренность, какой она редко встречала в людях, — осторожная, но теплая. И Леля невольно думала о том, как странно повернулась её судьба. Вчера она была в одном мире, а сегодня — в другом, где каждое слово, каждый взгляд имеет вес. Никита же… он был ей здесь словно судьбоносный шанс. Он не походил ни на кого из тех, кого она знала прежде. Да и с кем ей сравнивать было? С Пашкой? «Почему он так внимателен ко мне? — спрашивала она себя, принимая у него сорванные бутоны. — Ведь я для него никто. Незнакомка, без рода, без памяти, без фамилии… Разве барин мог бы проявлять столько заботы к случайной женщине? Или это просто его воспитание, обязанность дворянина?» — Белую или розовую? — Белую, — робко ответила Лиля. — Нет, лучше розовую — она похожа на вас. Вот, держите, — произнёс Никита, вновь отдавая ей несколько сорванных цветков, и Лиза, прижимая их к груди, вдруг подумала, что может ли в этом их забавном занятии быть что-то большее, чем попытка скрасить холодное утро и неудобное знакомство? Ведь в самом деле, как это романтично… Но Меньшикова тут же отогнала от себя эту мысль — опасную, ненужную. — Какие вкм нравятся больше всего, — спрашивал Никита, — Белые розы, например, хороши для утренней комнаты, они свежи и не навязчивы. А алые — к вечеру, когда свечи зажжены. Они словно оживают при огне… Он говорил легко, поэтично, но будто рассуждал о чём-то совершенно обыденном, и сам, срывая каждый бутон, внимал её взгляду, её лёгкому движению ладоней. Лиля опустила взгляд на розы в своих руках и почувствовала, как сердце сжалось. Ведь его внимание пугало её не меньше, чем успокаивало. В нём таилась опасность — не та, что приходит извне, а та, что способна пробудить слишком личные, слишком человеческие чувства. А ей нельзя было позволить себе слабость. — Ещё одну? — улыбнулся юноша, протягивая нежно-розовый бутон. — Возьму её — и уроню все остальные, — Леля и правда уже едва могла сдерживать в объятиях огромную охапку. — Тогда я заберу её себе, позволите? В память о вас, такой чудесной этим нежным утром. Девушка на мгновение растерялась, и в её глазах мелькнуло смущение. Она легко кивнула. Пауза, наполненная свежим ароматом роз, будто приглушила весь остальной мир. Никита, немного помедлив, добавил, стараясь, чтобы его слова звучали непринуждённо: — Скажите, Лиза… быть может, вам нужно ещё что-то? Например, книги? Или ещё что-нибудь… что помогло бы скоротать время. Мне неловко думать, что здесь вам может быть скучно. — Мне и так многое внове… и всему приходится учиться заново, — тихо ответила она. — Но… книги, наверное, помогли бы. Даже если я не вспомню сразу… может быть, со временем, они подскажут мне что-то о самой себе. — Хорошо, — Никита кивнул, — Я подберу несколько из своей библиотеки. Там найдутся и французские романы, и латинские труды, хотя… — он чуть улыбнулся, вспоминая её недавнее недоумение, — латинскими вас затруднять я, пожалуй, не стану. И вот так, идя рядом с Лизой по садовой аллее, Никита и сам не понимал до конца, отчего в груди у него так странно неспокойно. Вроде бы — что особенного? Девица, нуждающаяся в защите, приютившаяся в его доме. Ему ли не знать, что дворянский долг требует заботиться о слабых и беззащитных. Но в её взгляде, в каждом слове слышалось нечто такое, чего он не мог разобрать, словно тонкая мелодия, доносящаяся издалека. Когда она говорила о розах, её глаза светились, и Оленев поймал себя на том, что слушает не столько слова, сколько тембр её голоса. Он даже пожалел, что раньше — за завтраком — не решился сказать ей того простого комплимента, что вертелся на языке. Сейчас же слова прозвучали почти сами собой, и Никита с удивлением отметил, что не испытал привычной неловкости. «Как же непросто… — думал он, наблюдая, как Лиза бережно несёт свежий разноцветно-розовый букет, стараясь не задеть шипов. — Она будто совсем не отсюда. В её повадках, в речи — что-то иное, совсем не похоже на наших барышень». Он знал: Лиза не лгунья. Но и объяснить её появление в его доме просто невозможно. Впрочем, в душе Никита был склонен доверять сердцу более, чем доводам рассудка. Сад медленно оставался позади, и они, не торопясь, направлялись к дому. Лелька несла в руках свою огромную охапку роз, благоухающих свежестью и тонким ароматом — казалось, что в её букете собрался и объединился весб огрлмный сад усадьбы. Никита же шёл рядом, держа одну-единственную розу — так аккуратно и трепетно, словно она была фарфоровой. А тем временем на крыльце, согнувшись, старательно метла веником пыль и сухие листья Катерина. Завидев барина с Лизой, она тотчас выпрямилась, поправила выбившийся из-за платка локон и, щурясь, уставилась на них с нескрываемым любопытством. Взгляд её то и дело скользил от букета в руках Лизы к единственной розе у Никиты, и в этом взгляде читалось больше вопросов, чем могла бы себе позволить простая служанка. — Катерина, — спокойно обратился к ней Никита, ступая на крыльцо, — Поди-ка в гостиную, возьми там вазу, наполни её водой и отнеси в покои Елизаветы. Катя слегка присела в реверансе, но в её глазах промелькнул недовольный огонёк. Она, однако, не посмела возразить и, прижав веник к боку, поспешно скрылась в доме. Лелька же, крепче сжав в руках букет, почувствовала, как горячо приливает кровь к щекам. Ей казалось, что каждый лепесток этих роз — немой свидетель странного положения, в котором она оказалась. Никита, заметив её смущение, только чуть склонил голову и успокаивающе кивнул. Девушка невольно встретилась с ним взглядом. Что-то неуловимое — уважение, спокойная сила — было в его взгляде. Когда они вошли в дом, воздух там был прохладнее, чем в саду, но не лишён лёгкого запаха нагретого дерева и свежескошенной травы. Катерина уже ждала их в гостиной с тяжёлой хрустальной вазой в руках. Она шла медленно, осторожно, но в её медлительности сквозила нарочитость. — Сюда, — коротко приказал Никита, указывая на дверь в гостевую, выделеную под покои Лизы. Служанка подчинилась, но, проходя мимо барышни, бросила на неё косой взгляд, в котором смешивались и ревнивая досада, и неохотное уважение. Снова оставшись наедине, Лиза, всё ещё держа охапку роз, не знала, куда девать взгляд. Никита подошёл ближе, взял у неё из рук цветы и стал один за другим опускать их в вазу. Он делал это неспешно, будто каждый стебель был важен и заслуживал отдельного внимания. — Так будет лучше, — произнёс он тихо, отстраняясь и оглядывая результат. — Теперь ваши покои будут пахнуть садом. — Спасибо, — отозвалась Лиза, стараясь, чтобы голос её звучал ровно. Но сердце билось слишком быстро, и пальцы предательски дрожали. — Скажите, — продолжил Никита после паузы, не глядя прямо на неё, а любуясь цветами, — не нужно ли вам чего ещё? Книг? Бумаги? Может быть, пяльцы для рукоделия? Я распоряжусь, и вам доставят всё необходимое. Лиза опустила глаза. Она никогда прежде не чувствовала такой неловкости — и благодарности одновременно. — Мне… мне будет довольно и книг, — едва слышно произнесла она. — Спасибо, вы слишком заботливы. Никита слегка усмехнулся уголком губ — без насмешки, но с тем благородным спокойствием, которое в нём было природным. — Забота о гостье в моём доме — долг, а не излишек, — ответил он, наконец посмотрев ей прямо в глаза, и в этот миг ей показалось, что все шёпоты садовых листьев, и даже недовольное сопенье Катерины за дверью, — ничто перед тем странным, неведомым доверием, которое зарождалось между ними. На мгновение между ними повисла тишина, наполненная лишь тихим шуршанием розовых лепестков, что едва слышно касались друг друга в вазе. Никита стоял чуть в стороне, будто бы любуясь проделанной работой, но на самом деле всё это было лишь поводом задержаться, не выйти слишком поспешно. В голове его одна мысль сменяла другую, не давая ни покоя, ни ясности. Что он о ней знает? Почти ничего — кроме имени да странной истории её появления. По всем правилам здравого рассуждения она должна была казаться подозрительной: кто такая, откуда взялась, что скрывает? И всё же… сердце упорно отказывалось внимать доводам разума. Слишком живо вспоминалась вчерашняя шутка в трактире о первой встречной. Никита тогда выпил, ударился в поэтику, но теперь, оставшись наедине с самим собой, понял, что именно эти слова застряли, словно заноза. Любовь к первой встречной — нелепость, почти оскорбление для здравого ума, а в душе звучало так, будто кто-то невидимый его собственными устами сказал не просто правду — пророчество. Он сделал шаг назад, поклонился чуть ниже, чем требовал этикет, и произнёс: — Что ж… полагаю, я должен вас оставить. Голос прозвучал ровно, но внутри отозвался пустотой. Эти слова были правильны, но в то же время — самые ненужные. Лиза подняла на него глаза, полные благодарности и чего-то ещё, несказанного, и тихо ответила: — Благодарю вас, Никита Григорьевич. Вы очень добры ко мне. Он опустил взгляд, чтобы скрыть смятение. Как объяснить ей, что всё это вовсе не простая доброта, не долг хозяина, а нечто иное — тёплое, нерастраченное чувство, которого он сам испугался? На губах у Лизы застыли слова, которых нельзя было сказать: «Останьтесь, не уходите, не покидайте меня так рано…» Но вместо этого Никита лишь сжал руки за спиной, выпрямился и медленно направился к двери. Каждый шаг был тяжёлым, будто ноги тянуло обратно, к её взгляду, к её тихому голосу. У самого порога он задержался дольше, чем следовало, и только потом, коснувшись ручки, произнёс: — Если что-то понадобится, вы лишь скажите. И, не дожидаясь ответа, почти поспешно вышел, чувствуя, как сердце его бьётся сильнее, чем после самой лютой дуэли. А за дверью остановился, прислонился плечом к панели и на миг закрыл глаза. Коли можно было бы аот так просто взять да и полюбить первую встречную? — нелепица, издёвка… и всё же отчего-то казалось, что в этих словах заключена самая тяжкая правда его нынешнего положения. Он медленно прошёл несколько шагов и остановился у окна. Сквозь мутное стекло пробивался утренний свет, золотил резьбу наличников. Никита опёрся о подоконник и закрыл глаза. Сейчас, когда он пытался выстроить в себе порядок мыслей, это нелепое словосочетание звенело в ушах назойливым колоколом. «Первая встречная… Первая…» — и ведь в точности так и есть. Он встретил её случайно, как встречают на дороге путницу, которой место в лучшем случае в участке, а в худшем — в доме терпимости, но никак не под крышей дворянской усадьбы. И всё же — не мог относиться к ней как к чужой. Она должна была казаться подозрительной. Должна! Ни имени, ни рода, ни памяти. Кто поручится, что она не скрывает чего-то опасного? Разум говорил об этом ясно, почти сурово. Но сердце упрямо не слушалось. Перед глазами вставала сцена в саду — она с охапкой роз, сама словно одна из них: смущённая, но прямая, бережно держащая цветы, чтобы не уколоться шипами. Никита помнил её взгляд — тёплый, благодарный, с каким-то тихим доверием, которого он вовсе не заслужил. И от этого в груди становилось ещё тяжелее. «Коли можно было бы взять да и полюбить первую встречную — разве я не полюбил бы?»… Что за нелепость! Какая унизительная шутка для человека его воспитания. В какое компроментирующее положение эта ситуация может его поставить — особенно его, незаконнорожденого княжеского отпрыска? Но отчего же это «нелепое» так прочно засело в мыслях? Он выпрямился, сделал шаг по коридору и вновь остановился. Хотел вернуться, но предлогов больше не было. Нечем оправдать своё присутствие рядом. Всё сказано. Зачем оставаться? И всё же уходить не хотелось. Он пытался внушить себе, что его забота о ней — не более чем обязанность хозяина. Он отвечает за дом, за людей, за порядок. Его долг — позаботиться о девушке, раз уж она оказалась здесь. Но почему тогда это ощущалось не как долг, а как странная радость? Почему, покидая её, он чувствовал себя так, будто что-то упускает? Никита нахмурился, почти сердито. Он вспомнил отца, его твёрдую руку и строгие наставления: всегда держать чувства под уздой, не позволять слабостям мешать разуму. И он знал: вечером напишет письмо, в котором ни словом не выдаст своего смятения. Сухо, чётко, ни лишней строки, ни намёка на то, что сердце дрогнуло. Он сделал глубокий вдох, расправил плечи. Нужно держать себя в руках. Это пройдёт. Всё пройдёт. Она — чужая. У неё нет ни родословной, ни знакомых, ни покровителей. Она сама признаётся, что не помнит ни семьи, ни прошлого. Всё это — прямая причина держаться настороже, смотреть на неё с подозрением, как на любую незваную странницу, случайно попавшую в его мир. «Нельзя дать повода, — отчётливо сказал он себе. — Ни ей, ни слугам, ни отцу. Никому». Сам он должен поставить себе границы. Позволить себе заботу — но не шаг ближе. Следить, чтобы у неё было всё необходимое, чтобы слуги выполняли просьбы, чтобы никто не смел её обидеть. Но самому — держаться ровно, отстранённо. Слишком хорошо он знал: стоит позволить хоть намёк на привязанность, и всё пойдёт под откос. Но в глубине, под всей этой решимостью, Никита честно признал самому себе: ему уже не хватало её присутствия.

***

Когда за Никитой закрылась дверь и шаги его затихли в коридоре, Лиза — Лиля — осталась одна. В комнате стояла тишина, лишь за окном негромко шелестел садовый ветерок, да где-то вдалеке отозвалась ворона. Она подошла к туалетному столику, к зеркалу в резной позолоченной раме и, остановившись, долго вглядывалась в отражение. Свет утреннего солнца падал косо, подчеркивал черты лица, и она вдруг поймала себя на том, что не узнаёт себя. Бледная, почти прозрачная кожа; волосы, уложенные Катериной слишком туго, чужие шпильки в них, чужое платье, затянутое в талии так, что дышать трудно. Взгляд же — её, и в то же время совсем иной. Будто она смотрела на чужую девушку, случайно вставшую на её место. «Это я? Или не я?» — мелькнула мысль. Лиля вспомнила своё прежнее зеркало, маленькое, с треснутым краем, что висело в её углу гримёрки, где пахло косметикой и гримом из ближайшей аптеки, старыми вещами, спиртом и табачным дымом. Там отражалась она — с накрашенными ресницами, растрёпанными волосами, раздетая и одетая в театральные костюмы или свои шмотки из комиссионки. Живая, настоящая. Здесь же на неё смотрела барышня — чужая, неживая, словно сошедшая с портрета, выскочившая из спектакля в оживший другой мир. Она подняла руку, дотронулась до щеки — кожа холодная, как чужая. Губы чуть дрогнули. «Я же Лиля. Лелька, а не Елизавета…» Но разве кто-то здесь поверит, если она скажет? Никому нельзя. Память о настоящем вдруг хлынула сильнее: шум города, вечно забитый транспорт, знакомые лица друзей и колег, Пашка, мама, театр и университет… И всё это так далеко, будто за стеклом. В отличие от этого мира, который дышит рядом — шелест шёлковых юбок, тяжесть кринолинов и острия старинных шпилек в волосах. Она опустилась на стул, всё ещё глядя в зеркало. Взгляд отражения был тревожным, и в нём читался один-единственный вопрос: Как вернуться обратно? Лиза — Лиля — глубоко вздохнула и крепко сжала руки на коленях. Нужно держаться. Никита слишком внимателен, слишком благороден, чтобы не заметить, что с ней что-то не так. А если он заметит… что тогда? Скажет ли она хоть слово правды? Нет. Она знала: нельзя. А значит — придётся играть эту роль до конца. Она ведь актриса. Пора подтверждать выбранный путь в профессии. «Нужно выбираться… но как?» — думала Леля, сжимая пальцы так, что костяшки белели, — «Если это сон, почему он тянется так долго и кажется таким реальным? Если я умерла — то где свет в конце тоннеля, о котором все говорят? Нет… всё это похоже на какой-то сбой, на чужую игру, на ошибку в матрице…» Слово это — «матрица» — прозвучало особенно остро, чуждо этому дому с его резными зеркалами, высокими потолками и холодными коридорами. Но именно оно объясняло всё лучше прочего. Меньшикова резко встала и принялась ходить взад-вперёд по комнате, нервно сжимая и расправляя ладони. В её мире любая ошибка в системе могла дать сбой — зависнуть экран, оборваться связь, слететь программа. И всегда был способ починить, найти подсказку, восстановить доступ. «А если и здесь есть подсказка?» — горячо думала Лили. — «Если это действительно матрица, значит, где-то должен быть код, ключ, слово, знак…» И тут мысль вспыхнула так ясно, что она даже остановилась у окна, переводя дыхание. Библиотека. Да, в таких домах обязательно должна быть библиотека. И, возможно, именно там хранится то, что поможет ей понять, где она оказалась и как вернуться обратно. «Книги — они ведь тоже память. В них можно найти зацепку. Если этот мир построен как декорация, то именно в книгах будет ошибка, сбой, что-то, что выдаст неправду…» Она представила себе полки с кожаными переплётами, старые фолианты, строки на жёлтой бумаге. Среди них должно быть хоть что-то: легенда, старинный обряд, странная пометка на полях… всё, что укажет путь домой. Мысль придала ей решимости. В груди разлилось почти забытое ощущение — не отчаяния, а цели. Да, теперь у неё есть задача. И, когда будет возможность, нужно найти библиотеку Никиты Оленева. И начать поиски. Лиля снова взглянула в зеркало — и на этот раз в отражении читалась не только растерянность, но и решимость. Пускай платье кажется чужим, а шпильки жмут голову. Но в этой роли ей придётся сыграть до конца — хотя бы ради того, чтобы однажды выйти за пределы сцены.

***

Гаврила сидел у себя в коморке и что-то мелко растирал в ступке, кряхтя да охая, когда рядом с ним, перепрыгнув через открытое окно и усевшись на подоконник, вдруг оказался Никита. — Слушаю вас, барин, — протянул Гаврила с видом человека, готового услышать просьбу, но заранее обиженного. Никита как бы между прочим задумчиво глядел на то, как свет солнца играет в крошечных крупицах порошка. Он чуть кашлянул, будто решался начать трудный разговор: — Гаврила, надобно нам озаботиться делом Елизаветы. Без документов ей здесь и шагу не ступить: кто она, откуда, зачем в Москве? Вопросы посыплются один за другим, а отвечать нечем. — Документы?! — тот вскинулся так резко, что едва не рассыпал половину содержимого ступки. — Ох, барин, да на что ж вам это? Разве мало у нас забот? Документы нынче — дело дорогое. В участок бы её, по правде сказать, следовало с самого начала отвести, там бы и разобрались. А вы, гляжу, всё тянете да хлопочете, как о родной. Никита покачал головой. Его лицо оставалось спокойным, но в голосе прозвучала твёрдость: — — В участок? Ты с ума сошёл? Чтобы её там… У неё и так памяти нет, а ты хочешь, чтоб её загубили окончательно. Нет, Гаврила, мы поступим иначе. Камердинер вздохнул, развёл руками и, ворча, вернулся к своим пузырькам: — И где ж вы деньги возьмёте на то «иначе»? Не на деревяшке же печать ставить. Каждая бумажка серебра стоит, да ещё свидетелей поди сыщи… Всё вам, барин, какие-то секреты и затеи… А знаете ли вы цену? У меня, может, и связи есть, и люди подходящие… но задаром они пальцем не пошевелят. А вы и так мне должны, — он хитро прищурился. — Помните? Никита вздохнул. — Да, помню. Но… — он посмотрел на него прямо и чуть мягче продолжил, — Ты можешь мне одолжить денег. Я верну. — Ха! — Гаврила коротко фыркнул, отложив ступку и смахнув ладонью крошки. — Одолжить?! У барина у собственного денег нет, а у камердинера — значит, найдутся? Да я, чай, тоже не из казны живу! Всё, что имею — уж вы-то, барин, знаете, что у меня каждая копейка на счету. Товару накупить, в лавки развести, барышню угостить… А тут ещё документы. — Он ткнул пальцем в сторону Никиты. — Вы думаете, что их бесплатно раздают? Никита наклонился к нему чуть ближе, понизив голос: — А я вот что знаю. У тебя там и розовое масло, и мыло твёрдое, и духи всякие — барышни их раскупают. Ты ведь сегодня с раннего утра продал масло в Охотном ряду? Ну вот… Хочешь, сам руки приложу: замешивать буду твои притирания, толочь коренья, мешать эссенции? Камердинер всплеснул руками, точно отбиваясь: — Барин… Кхе… — Не смейся, — Никита нахмурился, но в уголках губ мелькнула лёгкая усмешка. Гаврила почесал в затылке, взглянул искоса, потом, всё ещё ворча, махнул рукой: — Эх, пропадом пропади… Ладно уж, уговорили. Но гляди, барин, чтоб мне потом не пришлось по миру идти! Уж больно дорогой ваш каприз — бумаги для барышни неизвестного звания. Никита облегчённо перевёл дух. — Вот и договорились. Я всё улажу. А ты только помоги с теми, кто в Москве бумажками промышляет. Гаврила покачал головой, бормоча: — Точно сгубит вас это доброе сердце, Никита Григорьевич… А сам уже прикидывал в уме: сколько отложено, сколько можно достать — и какую цену назначить купчихе за новый флакончик жасминовой эссенции, что ещё вчера настаивался в кладовке. Но когда Никита, оставив его, отошёл к дому, Гаврила долго смотрел ему вслед и всё шептал почти себе под нос: — Ай-ай-ай… вляпаетесь вы, барин, с этой красавицей. А я вместе с вами…