Первая встречная

Утро было тихим и прозрачным — тем самым, когда воздух ещё хранит холод ночи, но солнце уже обещает день. Над садом висел лёгкий туман, а из кухни доносился запах свежеиспечённого хлеба. Лиза стояла у окна своих покоев, задумчиво следя, как по гравию двора медленно проходит дворецкий, неся корзину с бельём. Её мысли текли лениво, как вода в утреннем свете: с того момента, как Никита вручил ей документы и новое имя вместе с ним, прошла почти неделя, и за последние дни она немного свыклась с домом, со странным прошлым, что теперь стало её настоящим, но всё же чувствовала себя чужой в этом аккуратном, размеренном мире. Когда в дверь негромко постучали, она вздрогнула. — Войдите, — ответила быстро, пряча непослушную прядь за ухо. На пороге стоял Никита — в светлом камзоле, без шпаги, но с выражением лица, которое Лиза уже начинала узнавать: серьёзное, но мягкое, когда он явно собирался говорить о чём-то важном. — Простите, сударыня, что беспокою так рано, — произнёс он вежливо, — однако обстоятельства требуют… небольшого разговора. Лиза смутилась, не зная, куда девать руки. Недавние воспоминания — его поцелуй руки, её растерянность — вдруг вернулись, заставив сердце забиться чуть чаще. За последние несколько дней они виделись редко — лишь за завтраками и ужинами. Видимо, у молодого князя было много дел, в которые новоиспеченную графиню посвящать он не собирался. Оно и не удивительно, однако Лиза всё чаще ловила себя на мысли, что скучает сама за чтением и вышиванием — и скучает не за Пашкой, роднее которого у нее, вроде бы, никого в Москве не было и который, вроде бы, знал ее от «а» до «я», был пусть и банальным и скучным, но надежным и даже любящим в определенном понимании. Она скучала за обществом этого молодого, едва знакомого ей юноши, неизвестного и чужого, но столь доброго и ласкового к ней, что сердце уходило в пятки, когда он удостаивал ее своим редким вниманием. Однако разве могла она простить о большем, пользуясь его домом, деньгами, в конце концов… Встреть Лиля такого Никиту там, дома, заметила ли бы? Обратила бы на него внимание? Всё больше времени проводя в одиночестве, один на один с собственными мыслями, девушка всё чаще приходила к выводу, какой, однако, невнимательной и равнодушной ко всему, что ее окружало, она была! Может, в этом и был смысл ее судьбоносного попадания сюда? Научиться замечать важное? У Никиты были очаровательные зеленые глаза… а у Пашки? Черт его знает, Леля и не смотрела на него никогда особо… — Конечно, князь, — прошептала она, — я… слушаю. Он по-хозяйски сел в кресло напротив, не поднимая на Лизу глаз — взгляд его скользил по подоконнику, по кружевам на её платье, но избегал лица. — Видите ли, Елизавета Эрнестовна, — начал Никита, чуть откашлявшись, — раз уж Ваше положение, скажем так, теперь узаконено, и мы с Вами готовимся к… светскому представлению, необходимо будет уделить внимание некоторым… тонкостям. — Тонкостям? — переспросила Лиза осторожно. — Да, — кивнул он. — Манерам, обращению, привычкам. Ведь в Москве каждое движение, каждое слово — часть визитной карточки. И хотя в Вас природное благородство неоспоримо, — он позволил себе лёгкую улыбку, — есть вещи, что требуют определённой выучки. Лиза вспыхнула. — Вы хотите сказать, — начала она торопливо, — что я… веду себя неподобающе? — Ничуть, — поспешил возразить Никита, — Напротив. Вы ведёте себя с достоинством, что само по себе редкость. Но, — он наклонился чуть ближе, — чтобы сохранить честь и Вашу, и дома Оленевых, необходимо подготовиться к обществу. Она опустила глаза. В груди поднималось непонятное чувство — смесь неловкости, благодарности и досады. Ведь всё это было чуждо ей — поклон, реверанс, светские беседы, чопорные разговоры о «великосветском воздухе». — Простите, князь, — произнесла девушка тихо, — но, признаться, я… не уверена, что способна вести себя как… как полагается. — Вот потому я и пришёл. Он встал и подошёл к окну. Свет падал на его лицо, делая его взгляд теплее. — В этом нет ничего страшного, сударыня. Уроки эти не ради показного света — ради Вашей безопасности. Чем меньше вопросов вызовет Ваша особа, тем спокойнее будет Ваша жизнь. Лиза казалась себе такой неловкой и несуразной рядом с ним. Он стоял, возвышаясь над ней — не буквально, но фигурально, по ощущениям был больше, властнее, а своим уверенным спокойствием окутывал ее полностью, словно возводил вокруг нее невидимые защитные стены. Никита вдруг тихо рассмеялся — не громко, но с тем оттенком добродушной насмешки, от которого у неё мгновенно растерялось всё смущение. — Ну что ж, Елизавета Эрнестовна, — произнёс он по-напускному пафосно, — раз уж мы сейчас заговорили о воспитании и манерах, пожалуй, и начнём мы прямо сейчас. — Сейчас? — Лиза от неожиданности выпучила глаза, однако тут же опомнилась и, прокашлявшись, снова придала своему лицу культурное выражение, — Но я… я не готова! — Прекрасно, — с лёгкой улыбкой ответил Никита, — Тем лучше. Настоящие манеры видны не тогда, когда человек готовится, а когда его застают врасплох. Он распахнул дверь и, не давая ей опомниться, жестом пригласил следовать за собой. Лиза колебалась, но всё же послушно пошла за ним по коридору — тихому, чуть затянутому утренним светом. На душе было странно: вроде бы пустяк, а сердце билось, будто её вели на экзамен. Гостиная встретила их мягким золотистым светом — утро уже приближалось к полудню, и солнечные лучи, прорываясь сквозь занавес, ложились на ковёр тёплыми полосами. Воздух пах полировкой, розовой пудрой и чем-то свежим — может быть, лавандой, которой Катерина натирала мебель. Лиза стояла посреди комнаты, смущённо сжимая в пальцах кружево с оборок платья. Её щеки горели, и, когда Никита подошёл ближе, она вдруг почувствовала, что забыла, как дышать. — Сударыня, — произнёс он тихо, с лёгкой, почти шутливой торжественностью, — прошу, покажите, как Вы приветствуете гостей. — Я… — Лиза запнулась, — Не думаю, что умею это делать как положено. — Умеете, — уверенно ответил Никита, — Только не знаете, что умеете. Юноша сделал шаг вперёд, медленно, будто опасаясь спугнуть её. Его рука едва коснулась её локтя — лёгкое движение, почти невесомое, но от него по её коже пробежала дрожь. — Не сутультесь, — сказал он мягко, — Так. Подбородок чуть выше… взгляд — прямо. Отлично. Он отошёл на шаг, чтобы посмотреть, и улыбнулся. — Вот теперь, кажется, передо мной действительно графиня. Лиза смутилась, но не отвела взгляда. Ей казалось, они могут простоять так вечность — он, молодой князь, смотрящий на нее взглядом, полным восхищения только лишь за то, что она не без его помощи подняла голову под верным углом и выровняла плечи, и она — нездешняя девчонка, которая еще неделю назад хлестала водку в антрактах низкобюджетных студенческих постановок, а теперь стоит в пышном платье с фижмами, ест из старинной позолоченной посудой и занимается тем, что в ее мире называлось прокрастинацией, а здесь является увлекательным женским занятием. Было бы, чему в ней восхищаться… Никита первым нарушил повисшую между ними паузу. — Представим, что Вы на приёме. Вас только что представили. Как Вы поприветствуете собеседника? Лиза растерялась. В памяти всплывали обрывки фильмов, романов, но всё это казалось нелепым здесь, в реальности. Она сделала неловкий реверанс, чуть не зацепившись за край платья, и торопливо пробормотала: — Очень… рада встрече. Никита сдержанно покачал головой. — Хуже не бывает, — сказал он добродушно. — Вы не должны радоваться встрече, сударыня, Вы должны делать вид, что она Вас радует. Между этими понятиями пропасть. Она расстроено вздохнула, опустила глаза, и Никита не удержался от мягкого смеха. — Простите, — добавил он тут же, — я не насмехаюсь. Просто… видите, Вы — слишком, как бы это сказать… живая. Не принято столь сильно выражать эмоции, хоть в этом и нет ничего дурного. Он сделал несколько шагов, обошёл её, словно оценивая, и вдруг остановился. — Позвольте, я покажу. Взял её за руку — легко, почти невесомо. — Теперь представьте, что я какой-нибудь взрослый солидный джентльмен, — сказал он, понижая голос, и внутри у него неприятно кольнуло от упоминая, пусть и косвенного, факта, что Лизе придется принимать приглашения от других мужчин, которые, несомненно, обратят внимания на молодую и хорошенькую незамужнюю девушку, — но Вы обязаны быть любезны. Он поклонился с нарочитой вежливостью и произнёс: — Сударыня, честь иметь приветствовать Вас. Лиза, не выдержав, улыбнулась. — Благодарю, — ответила тихо, — и я… рада видеть Вас, сударь. — Уже лучше, — похвально кивнул Никита, — Только теперь — взгляд. Не бегайте глазами. Улыбка — мягче. Голова — выше. Вот так. Он поправил её жестом, едва коснувшись плеча, и Лиза чуть подалась вперед, пытаясь удержать на себе его прикосновение, однако он тут же отпустил ее, едва скользнув пальцами по рукаву. — Теперь… — он выдержал паузу, — следующий шаг. Танец. — Что? — выдохнула она, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Танец, — повторил Никита серьёзно, но уголки губ выдали, что ему забавно её замешательство, — Ведь если Вы должны появиться в свете, рано или поздно Вас пригласят танцевать. Лучше уж испытать судьбу здесь, чем на балу. — Но я… я вовсе не умею! — воскликнула она, в ужасе глядя на простор комнаты. — Вот потому я и предлагаю Вам себя в качестве партнера. Доверитесь мне? — Никита поклонился, и, протянув руку, произнёс почти шёпотом, — Сударыня, окажете честь потанцевать? — Но… музыки нет, — растерянно возразила Лиза. — Значит, придумаем её сами. Музыка ведь не в инструментах, а в движении. Он всё так же держал руку протянутой, и, спустя короткое, мучительно-долгое мгновение, Лиза вложила в неё свою. Шёлковая перчатка заскользила по его пальцам — и Никита вдруг понял, как странно горячо ему стало от этого холодного касания. Он положил вторую руку ей на талию, осторожно, словно боялся причинить боль. Она чуть вздрогнула, но не отстранилась. — Один шаг… — тихо сказал он, — Другой… не спешите. Музыки не было, только их дыхание и лёгкий скрип паркета. Но молодой князь, кажется, не нуждался в оркестре — он вёл уверенно, мягко, так, что шаги сами подстраивались под его движение. Они двигались медленно, едва заметно, будто боялись разрушить хрупкое равновесие, в котором теперь существовали. На паркете раздавался лишь лёгкий шорох платьев и дыхание — её сбивчивое, его сдержанное. — Вы держитесь слишком напряжённо, — произнёс Никита почти шёпотом, — Позвольте мне вести. — Я пытаюсь, — ответила Лиза, глядя вбок, чтобы не встретиться взглядом. — Не нужно пытаться. Постарайтесь доверять партнеру. Из меня он не такой плохой, поверьте. Он, победно улыбнувшись, повёл её чуть быстрее, и в тот миг, когда их шаги совпали, всё стало удивительно просто. Её ладонь легла на его плечо, чуть неуверенно, но тепло, и Никита почувствовал, как от этого прикосновения что-то щемяще-живое рождается где-то под сердцем. На мгновение их взгляды встретились — слишком близко, слишком открыто. Лиза едва не запуталась в собственных мыслях и в ногах. Казалось, будто всё исчезло: комната, утро, свет. Только он — и тёплая ладонь, что держала её руку. Он чуть повернул её, и прядь её волос выскользнула из причёски, коснувшись его щеки. На миг дыхание смешалось, и обоих будто пронзило током. — Простите, — прошептала она, едва отстраняясь. — За что? — так же тихо ответил он, — Это я виноват. — Нет, просто… — она осеклась, не находя слов. Он улыбнулся — этой своей необычайно мягкой улыбкой, в которой не было ни насмешки, ни превосходства. Только тепло. — Видите, — сказал он после короткой паузы, — всё выходит куда лучше, чем Вы думаете. Она тихо засмеялась, но смех оборвался, когда он вновь повёл её в сторону, чуть приподняв ладонь, и Лиза почувствовала, как будто время остановилось — вот так, в полутоне, между шагом и взглядом, между дыханием и шёпотом. И вдруг — шаг в сторону, лёгкий поворот, и Никита, будто спохватившись, отпустил её. Они замерли. — Пожалуй, достаточно, — наконец произнес он, чуть охрипшим голосом, — Иначе я… забуду, что это всего лишь урок. Потом он медленно отпустил её руку, оставшись лишь с ощущением исчезающего тепла на пальцах. Лиза стояла неподвижно, чувствуя, как сердце бьётся где-то в висках. — Благодарю Вас, — выдохнула она, — я… кажется, начинаю понимать. — Я тоже, — тихо произнёс Никита, глядя в сторону, — многое начинаю понимать. Потом снова улыбнулся, уже шутливо, стараясь вернуть лёгкость. — Что ж, Елизавета Эрнестовна, урок пройден. Считайте, Ваша первая репетиция прошла с отличием. — Если это была репетиция… — тихо ответила Лиза, не поднимая глаз, — то я боюсь представить, что будет на самом балу. — На балу, — сказал он еще тише, — всё будет проще. Будет музыка. — И про себя добавил: «И не будет опрометчивого партнера, чьи мысли так непозволительно далеки от этикета танцев». Лизавета подняла взгляд, и в этом взгляде мелькнуло что-то такое, что Никита поспешно отвёл глаза. Тогда поклонился, чуть дольше, чем следовало, и, взяв её руку, коснулся кончиками губ шелковой перчатки. Его глаза смотрели на нее снизу вверх — такие большие, насыщенного изумрудно-зеленого цвета, как с яркой картинки. Лиза улыбнулась — и не смогла ему ответить. Когда он ушёл, она еще долго стояла в тишине, всё ещё чувствуя, как в воздухе дрожит тепло его прикосновений. Ей казалось, что этот танец длился не несколько минут, а целую вечность.

***

Никита поднялся к себе, не сразу осознавая, что уже миновал половину лестницы. Шёл, как во сне — медленно, будто шаг за шагом пробирался через густой воздух. Комната встретила его привычной тишиной, запахом бумаги, чернил и старого дерева. Всё было на месте: перо, подсвечник, аккуратно сложенные письма, отложенные для переписки. И всё же казалось, будто кто-то чужой прошёл здесь недавно — не оставив следов, но изменив что-то неуловимо важное. Никита остановился у стола, провёл рукой по краю, будто ища точку опоры. В груди было странное, тягучее ощущение — не боль и не радость, что-то между. Веки сами собой опустились, и перед ним вновь возник образ: бледная рука в шелковой перчатке, доверчиво лежащая в его ладони, лёгкий поворот головы, блеск глаз — испуганных и в то же время… живых, слишком живых. Он резко выдохнул и, словно желая отмахнуться от наваждения, опустился в кресло. — Глупость, — произнёс он вслух, тихо, будто стараясь убедить в этом не столько самого себя, сколько воздух вокруг, — Совершенная глупость. Но, что бы он не говорил вслух, мысли не слушались. Всё возвращалось к ней. «Как она смотрела… как будто искала во мне спасение, будто доверяла без меры.» Он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Всё это было не по правилам. Не по положению. Не по совести. Он — молодой пока еще наследник князь Оленев, дворянин, воспитанный в строгом порядке, знающий цену чести и долгу. Она — неизвестно кто. Без имени, без рода, с выдуманным титулом, с прошлым, о котором нельзя спросить. И всё же… Он сжал виски ладонями, чувствуя, как горячо под кожей. «Господи, что со мной?» Это не должно было значить ничего. Он просто помог девушке, попавшей в беду. Приютил её, защитил от сплетен, дал крышу и безопасность. Он поступил так, как должен поступить благородный человек. Всё остальное — лишь тень, лишь след усталости, иллюзия. И всё же, когда она стояла перед ним, — такая растерянная, с тихим голосом, который дрожал от смущения, — он не мог отвести взгляда. Не мог не замечать, как свет ложится на её волосы, как тонкие пальцы поправляют складки платья, как в улыбке проскальзывает то самое живое, земное тепло, от которого, казалось, даже воздух делался плотнее. Он поднялся, прошёлся по комнате в надежде развеять навязчивые мысли и образы. — Забота, — произнес вслух, — Это просто забота. Слова звучали пусто. Юный князь понимал: если бы это была забота, он не вспоминал бы прикосновения её руки. Не чувствовал бы, как где-то внутри, на уровне почти телесного, рождается потребность — увидеть её снова, услышать голос, быть рядом хоть мгновение дольше, чем нужно. Он усмехнулся безрадостно. «Забота… входит ли в заботу желание прикоснуться, желание слышать дыхание другого человека на собственной коже?» Никита опустил голову, чувствуя, как горит лицо. Он не имел права даже думать так. Ни обстоятельства, ни положение, ни честь не позволяли ему подобного, однако чем сильнее он убеждал себя, тем отчётливее понимал — всё напрасно. Его разум твердил одно, а сердце… Сердце шло своим путём. Он снова подошёл к столу и сел, взял перо, словно надеясь, что бумага отвлечёт. Написал несколько слов — зачеркнул. Потом ещё раз. Всё не то. На листе остались чернильные следы, словно следы сомнений. «Она ни в чём не виновата. Это всё — моё грешное извращенное сознание…» Он устало прикрыл глаза. Перед внутренним взором вновь вспыхнула сцена: её лицо, чуть склонённое к нему, дыхание, коснувшееся его щеки, то мгновение, когда они оба забыли, где находятся. Никита откинулся назад, обхватив виски руками. — Всё это невозможно, — прошептал он, — И всё же… Но договорить не смог. И потом еще долго сидел, не замечая, как свеча на столе истаяла почти до самого подсвечника, стеклянная капля воска застыла у основания, будто придавленная тяжестью его мыслей. Перо лежало в стороне, бумаги пустовали. Он пытался было писать — отчёт, письмо, хоть что-то — но всё снова возвращалось к одному и тому же образу. Тихий свет, струящийся из окон гостиной, запах полированного паркета, звук музыки в его голове… и она. Лизонька — Елизавета Миллер, как теперь следовало её называть, — в светлом платье, чуть смущённая, с мягкими, неуверенными движениями. А он стоял напротив, придерживая её ладонь. Её пальцы были холодны, но нежны, и он ощущал их хрупкость даже сквозь перчатку. «Я ведь просто хотел, чтобы она научилась…» — мысленно оправдывался он перед кем-то невидимым. — «Чтобы ей было не стыдно на балу, чтобы не дрожала от страха, когда к ней подойдёт первый кавалер. Чтобы могла держать себя в обществе…» Но за каждой мыслью о благородных побуждениях пряталась другая, тёплая, неуместная, почти обжигающая. «Первый кавалер… кто он будет? Молодой офицер? Синьор в парике? Или какой-нибудь смазливый франт, что станет шептать ей любезности на французском?» А с другой стороны… «Она ведь для этого и должна учиться танцевать… чтобы понравиться. Чтобы… выйти в свет. Чтобы… выйти замуж.» Слово «замуж» прозвучало в голове так резко, что Никита будто споткнулся об него. И в ту же секунду что-то болезненно сжалось внутри, неуловимо, почти незаметно — и всё же ощутимо, как укол шпильки. Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Конечно же, головой он понимал, что не имеет на подобную реакцию ни права, ни причины. Она — под его покровительством. Она живёт в его доме. Она обязана ему, но ничем не принадлежит. И всё же… Он вспомнил, как её платье чуть задело его колено, когда они танцевали, как её дыхание обожгло ему шею, когда она вдруг сбилась с шага. Вспомнил, как на мгновение — всего на миг — ему захотелось не отпустить руку, а наоборот, прижать крепче. И не потому, что она боялась упасть. Никита глубоко вдохнул, будто надеясь вытолкнуть из себя этот воздух, пропитанный её образом. «Глупости. Всего лишь впечатление. Нервное, юношеское… Всё потому, что я давно не бывал в обществе дам.» В камине потрескивал огонь — ровно, спокойно, как будто ничего в мире не изменилось. Но внутри у него всё словно перекосилось, сбилось с привычной оси. Никита не понимал — что именно с ним происходит, ведь он не мальчишка, не юнец, чтобы впадать в сентиментальные восторги при виде первой встречной. Он знал женщин — не близко, но достаточно, чтобы видеть за кружевом и жемчугом их холодный расчёт, кокетство, манеру вести разговор. Он бывал на балах отцовских знакомых, видел десятки, сотни лиц — смеяющихся, лукавых, жеманных, иногда откровенно красивых. И всё же — ни одно из них не задержалось в памяти. Он, вежливый и учтивый, улыбался, говорил комплименты, знал, как держать себя, как склонить голову, когда девушка кладёт руку на его плечо в танце… и при этом — не чувствовал ровным счётом ничего. Даже скуки — просто пустоту. Он пытался когда-то объяснить себе это равнодушие. Вспоминал старые книги, перечитывал Гёте, Руссо, Стерна — размышлял о «высокой любви», о чистом чувстве, которое поднимает душу над земным. Пробовал писать трактаты, делал заметки о природе страсти, о соединении двух душ в гармонии. Иногда писал до поздней ночи, чернила засыхали на пальцах, а строчки всё равно оставались холодными, как будто писал не человек, а какой-то чужой наблюдатель. И вот теперь — стоило этой девушке, совсем не похожей ни на одну из тех, что он видел прежде, взглянуть на него — и всё его рассудочное спокойствие пошло прахом. Он вспоминал, как впервые увидел её — растерянную, настороженную, с глазами, в которых отразилось столько непонятного света, будто за ними скрывалась целая другая жизнь. Он тогда подумал — бедное дитя, испуганное, одинокое. А потом — что-то изменилось. Она улыбнулась. Совсем немного, неловко. И в этом — было всё. И тепер он спрашивал себя — почему? Почему именно она? Не самая красивая, не самая изящная, не из тех, кто умеет пленять взгляд одним движением веера. Её манеры ещё не отточены, походка неровна, голос — чуть дрожит, когда волнуется. И всё же — именно в этом дрожании, в этой непривычной живости было то, что пронзило его. В ней не было того выученного кокетства, от которого всегда веяло фальшью. Она могла сказать глупость — и краснеть, сбиться на полуслове — и смеяться, как ребёнок, потом опять вдруг стать серьёзной, смотреть в глаза прямо, будто искала там ответа. Она не знала, как держать веер, как опустить взгляд, как произносить учтивые фразы — и, может быть, именно поэтому он впервые за столько лет почувствовал, что рядом с ним настоящий, живой человек. Но ведь всё это — не повод терять голову, не так ли? Он хмыкнул, стараясь вернуть себе холодную иронию. «Чепуха. Просто впечатление, просто усталость, просто… мягкость женского взгляда, которой давно не было рядом.» Однако внутри — не отпускало. Он знал, что чувствует нечто большее, чем простую симпатию. И не мог этого объяснить. Не мог уложить в слова. Он, человек, привыкший всё разбирать по частям, объяснять, осмыслять — впервые не находил логики. «Почему именно она?» — снова и снова возвращалось к нему это. «Почему не одна из тех, кто был бы «приличней», «уместней», «разумней»?» Почему именно эта девушка, появившаяся совершенно случайно, выбившаяся из всех его правил и привычек? Он не знал. Но в голове уже складывались картины — слишком живые, чтобы отмахнуться. Вот Лизонька в танце, но уже не с ним. Её ведёт другой мужчина, говорит что-то на ухо, и она улыбается — не той сдержанной улыбкой, какой награждает его, а настоящей, лёгкой, женской. Смеётся, склоняя голову чуть вбок. И этот смех — чужому. Никита почувствовал, как под кожей разливается странное, горячее чувство, будто досада и боль смешались в одно. Он сам же собирался вывести её в свет, сам же хотел, чтобы её приняли, чтобы она имела шанс. И вдруг понял — ему нестерпимо думать о том, что она может кому-то понравиться. «Невозможно, нелепо, неприлично…» — почти сердито твердил он про себя, —«Я ведь не мальчишка, чтобы мучиться подобными вздорными мыслями.» Он поднялся, открыл дверцу стеклянного шкафа над столом, достал оттуда початую бутылку виски, сделал глоток и, поморщившись от крепкого вкуса, поставил обратно. Пальцы дрогнули. «Но почему, когда я представляю её рядом с кем-то другим — мне становится так… пусто?» Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Может, это всего лишь тревога — ведь она под его покровительством, и её честь теперь и его ответственность. Может, это чувство долга — как к сестре, как к подопечной. Может… Однако сердце уже знало — это не долг. Это не братская забота. Это не то, чему учили в Навигацкой школе и что писали в книгах о благородстве. Это было нечто иное — тёплое, живое, опасное, как тихий огонь под золой. Никита налил себе еще. Янтарная жидкость вспыхнула при свете лампы — золотистая, густая, обманчиво тёплая. Он выпил, не закусывая, чувствуя, как горечь разливается по груди. Хотел — тишины в голове, покоя. Хотел — забыть. Но алкоголь не приносил забвения. Он лишь размывал границы, позволял мыслям течь свободнее, ярче. Виски лишь усилил то, от чего он хотел избавиться. Перед глазами вставала она — Лиза. То, как смущённо опускает взгляд, как, путаясь в словах, всё же находит в себе смелость смотреть прямо. Как стояла рядом, когда он показывал ей движение в танце — лёгкое касание руки, почти невесомое, но от него будто вспыхнул ток под кожей. Он видел, как она, смутившись, прячет глаза, как торопливо поправляет локон, вырвавшийся из причёски, — этот невинный, почти детский жест вдруг показался ему невыносимо трогательным. Всё такая же — тихая, застенчивая, чужая. И в то же время — будто давно знакомая, своя. Хотел было выгнать этот образ — но тот только оживал. В каждом воспоминании — чуть больше света, чуть ближе дыхание. Никита снова подошёл к графину, налил немного — совсем чуть, чтобы не опьянеть, а приглушить то странное волнение, что не отпускало его. Сделал глоток. Горечь обожгла нёбо, но не утихла — наоборот, будто еще больше открыла внутри что-то живое, пульсирующее. Он откинулся на спинку кресла, глядя в огонь камина, и позволил воображению идти дальше. Какая она — вечером, когда все слуги уже расходятся, когда в доме остаётся только тишина, а за окнами стелется мягкий свет луны? Он представил: стоит у зеркала, в лёгкой ночной сорочке, волосы — распущенные, блестят, падают ей на плечи, и она проводит по ним гребнем — медленно, не спеша. Этот неторопливый ритм, тишина, дыхание ночи — всё сливается в странное ощущение покоя, которого ему самому давно не хватает. «Господи, до чего же всё это…» — с горечью подумал он, отводя взгляд, будто боялся, что даже мыслью вторгается туда, куда не должен. Но образ возвращался снова и снова. Лиза, задумчивая, при лунном свете, с мягкими тенями на лице — не надменная гостья из другого мира, не загадочная незнакомка, а просто — женщина, живая, теплая, с тихой улыбкой и светом в глазах. И вдруг он почувствовал острое, почти физическое желание быть рядом. Просто быть — молча, наблюдая, как она садится у окна, как задумчиво склоняет голову, как, может быть, вздыхает, глядя в сад. Он хотел бы, может, сказать ей что-нибудь простое, почти будничное — чтобы рассмешить, чтобы стереть ту робость, что всегда скользила между ними. Хотел бы, чтобы она улыбнулась — не благодарно, не из вежливости, а по-настоящему. Он хотел бы коснуться ее — не поверх шелковой ткани вежливым околоформальным жестом. Хотел почувствовать тепло ее кожи под своими ладонями, провести ими по ее тонкой, изящной шее, острым вздернутым плечикам, худой спине и… То, что предательски рисовало ему сознание дальше, нельзя было даже допустить в приток мыслей. Но он представлял редставлял — и тотчас одёргивал себя: что за безумие! Что за глупость, недостойная ни звания, ни имени! Он сжал пальцы, больно, до белых костяшек. Но мысли не унимались. Он знал, что не имеет права. Что всё это — нелепость, опасность, грех против разума. И всё же — в этом, кажется, и была сила её присутствия: она рушила все его заслоны. Никита налил себе ещё. Второй глоток — третий. Горло обжигало, но легче не становилось. Наоборот — в голове становилось еще тяжелее, чем прежде. И эти мысли обжигали сильнее алкоголя. Он поднялся и прошёлся по комнате, будто в движении можно было заглушить собственное сердце. Почему именно она? Ведь за всю свою жизнь он видел немало девушек — остроумных, красивых, из знатных семей. И всё же — ни одна не задела в нём ничего, кроме скуки или лёгкого интереса. А теперь — одно неосторожное прикосновение в танце, одно смущённое «простите» — и ему не удаётся вычеркнуть её из памяти. Он снова налил себе. — Что со мной?.. — тихо произнёс, не узнавая собственного голоса. Всё в нём боролось: воспитание, долг, страх осуждения — и что-то новое, сильное, неуправляемое. Он понимал, что это неправильно, что она — под его покровительством, что он не имеет права даже думать так. Но чем больше он пытался это подавить, тем отчётливее становилось другое — то самое чувство, которое не спрашивает дозволения. Он закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что слышит лёгкие шаги где-то наверху — может быть, Лизе так же неспокойно, и она так же о нем думает… И в этом простом предположении — «так же» — было столько надежды, что Никита невольно улыбнулся. Горько и безнадёжно.

***

Вечер опустился на усадьбу мягко, но как-то не по-доброму. Ветер шуршал в кронах лип, где-то в конюшне ржали кони, и только в западном крыле, в хозяйской части дома, ещё горел свет — ровный, тёплый, настойчивый, как будто и сам хозяин не хотел, чтобы ночь знала о его беспокойстве. Никита сидел за столом, подперев голову рукой, перед ним стоял недопитый стакан виски, ещё один — пустой. Он не был пьян до беспамятства, но голова гудела от крепкого напитка и от мыслей, что не давали покоя уже который вечер подряд, а в сегодняшний — особенно сильно. Дом давно заснул. Коридоры были полутёмные, часы в гостиной пробили вторую, отмеряя очередной глухой час без сна. Уже не в силах выносить тягостное одиночество, Никита наконец поднялся и нашел в себе силы выйти из своих покоев. С трудом подавил желание свернуть в сторону Лизиных покоев — боялся не справиться с собой, нетрезвым и непонятным, поставить ни в чем неповинную девушку в неловкое положение. Тогда он прошёлся по галерее, босиком, в расстёгнутом сюртуке, с бутылкой в руке. В голове звенело, но не от алкоголя — от того, что никак не удавалось выбросить образ, как она стоит в белом ночном платье, задумчивая, чуть склонив голову. И что за этой безупречной сдержанностью, за манерами, за тем, как она опускает ресницы, — есть другая она. Живая. Теплая. Может быть, такая, какой он её никогда не увидит. Перед дверью Гаврилы он замер, потом тихо постучал. — Входи, — послышался сонный, уставший голос. Камердинер уже поднимался с кровати, поспешно надевая камзол. Увидев хозяина с бутылкой, Гаврила нахмурился: — Господи, барин… да что ж вы в таком виде, среди ночи? — Не кричи, — тихо сказал Никита. — Я… я не сплю. Вот и подумал… поговорить нужно. — Поговорить? — Гаврила прищурился, — Ну, коли не о делах — значит, о душе, а? Никита усмехнулся грустно. — О душе… да, наверное, об этом. Он сел прямо на край стола, налил себе ещё немного. — Эх, не по чину вам, Никита Григорьевич, от хмеля спасение искать. Никита усмехнулся — устало, почти горько. — А где ж искать, Гаврила? В книгах? В них я уж весь вывернулся. В мыслях? Они, проклятые, всё одно к одному возвращаются. Гаврила присел напротив, прищурился, вглядываясь в молодого князя, будто хотел прочесть в лице то, что тот не решался произнести. — А я, признаться, догадываюсь, барин. Всё-то у вас ладно да разумно, а сердце, чай, в разлад пошло? Никита поднял глаза. Зеленые, уставшие, но блестящие — будто в них пряталось нечто опасное. — Ты про что это, Гаврила? — Да про то, что всякий молодой барин когда-нибудь да уткнётся в беду сердечную. А тут, коли барышня в доме появилась, да ещё такая… — Гаврила нарочно не договаривал, подбирая слова, как бы давая Никите шанс возразить. Но тот не возразил. Он молчал, потом обхватил стакан ладонью, будто надеялся, что тепло стекла утолит холод в груди. — Глупости всё это, Гаврила, — тихо произнёс юноша, — Я… я ведь даже не знаю её. Совсем. Ни имени настоящего, ни прошлого. Может, и нет у неё прошлого вовсе. А мне… мне, понимаешь, почему-то не всё равно. Гаврила кивнул медленно, с видом человека, что слышал и не такие признания. — Бывает. Уж коли девица запала, так и прошлое её — не помеха. — Да не в том дело! — раздражённо вскрикнул Никита, отставляя бокал, — Ты не понимаешь! Это… это неправильно. Я — князь. Она… кто она? Девушка без имени, без рода. Я сам придумал ей имя, документы заказал… выходит, будто сам в обман впутался. Старик почесал затылок, глядя вбок. — Эх, барин… да, видно, сердце не спросит, есть ли у барышни герб или родословная. Оно своё возьмёт, коли надумало. — Я ведь и сам не понимаю, чего хочу, — голос его стал тише, словно он боялся услышать самого себя, —Когда рядом — будто легче, тише в душе. Когда уходит — будто воздух кончается. А ведь это… — он сжал кулаки, — это же безумие! Гаврила вздохнул. — Безумие, говорите… Да кто ж от него спасался, барин? Все мы люди. И вы, слава Богу, не из железа. — Не смей, Гаврила, — Никита резко повернулся. — Я… я не хочу, чтобы ты думал… чтобы кто-то подумал… будто я… — А я и не думаю, — мирно ответил старик, — Только вот вижу: лицо ваше бледное, глаза невесёлые. И ежели барышня та вам дорога — не прячьте вы это от себя. Прятать чувства — всё равно что зажимать горячий уголь в ладони: и не выкинешь, и сожжёт. Никита опустил взгляд. — Да что я могу, Гаврила? Что? Ведь стоит ей уйти — и будто часть моей души уведёт. А останется — сам погибну. — Вот и вся любовь, барин. Погибать от неё — да жить ради неё, — Гаврила усмехнулся, —И, как по мне, второе лучше. Долгое молчание заполнило комнату. За окном тихо шелестел дождь. Никита опустился обратно на стул, устало проведя рукой по лицу. — Знаешь, Гаврила… пожалуй, ты прав. Только вот… не дай Бог, чтобы она это поняла. — Да барышни, барин, они всё сердцем чуют. Хотите вы того, али нет. А что, если и она к вам неровно дышит? Никита не ответил. Только поставил бокал, оттолкнул бутылку и глухо сказал: — Гаврила… если я когда-нибудь забуду, кто я — ты мне напомни. — Напомню, барин, — понимающе ответил камердинер, — Только боюсь, сердцу вы всё равно не докажете. Никита посмотрел в окно — там уже серело, рассвет приближался. — Уже поздно. Или рано… — прошептал он. — Иди спи, Гаврила. Или это я иду… А где-то там, в другой комнате, спала она. Молодой князь понимал: завтра — уже сегодня — увидев её вновь, он скажет то же самое, что всегда — вежливо, сдержанно, достойно. Но в глубине души он уже знал — всё изменилось. Пусть пока и не был готов открыто это признать.