Первая встречная

Катерина тем утром поднималась в покои Лизы с таким видом, что и без слов было ясно: на душе у неё — беспокойство да смута. Еще несколько дней назад она ещё думала, что всё уляжется само собой — дескать, барин и так уделяет этой гостье слишком много внимания, но рано или поздно образумится, вспомнит, что в доме есть и другие глаза, другая улыбка… А вышло всё наоборот: с каждым днём Никита проводил возле Лизы всё больше времени. То он её расспрашивает, то за стол усаживает, то учить чему-нибудь принимается… да так бережно, будто она хрустальная. Девушка поднялась по узкой лестнице, тая в сердце недовольство и ревность, привычные спутницы её службы в доме Оленевых. Она несла корзину — бельё, полотенца, — и кувшин с водой: все такое тяжелое, и все, конечно же, для «барышни». Сделали из нее какую-то камеристку, ей богу… Да и мысли у Кати были не легче ее утренней ноши, словно на плечах груз. Вечные поручения барина, постоянные хлопоты насчёт гостьи — всё это становилось обыденностью, а сама она вдруг ощущала себя невидимой, как кладовка на чердаке: полезная, нужная, но незаметная и не желанная. «Он для неё приказывает, для неё хлопочет… А я что, в дамские камеристки нанималась? — думала Катерина. — И что их светлости именно от нее не уймется? Разве ж мало родовитых видных дам? А коль хочет безродную, так чем я хуже?» Вчерашний вечер стоял перед глазами: Лиза — румяная, растерянная, но как-то по-особенному светлая, а из барин рядом с ней так близко, что Катерину будто ножом резануло. Он наклонялся, поправлял её волосы, ее осанку и положение рук — учил танцу, да ещё с таким выражением… Катерина остановилась у двери, набрала воздуха и постучала. Слегка резковато, хоть и старалась быть вежливой. Вошла. Лиза уже сидела у туалетного столика — в лёгкой белой сорочке из шелка, которую на днях для нее и пошили на заказ — дамочка ведь без вещей «прибыла» в поместье и по мнению Катерины откровенно наживалась на хозяйском добре. Странно, что поднялась так рано — обычно спала до прихода Катькиного и вставала нехотя, могла бы, видно, и до обеда спать, а тут… — Что-то вы, барышня, рано сегодня, — вместо доброго утра съёрничала служанка, — Али плохо спалось? — И вам доброго утра, Катенька, — Лизавета одарила её очаровательной улыбкой, способной расположить к себе уж точно любую прислугу в доме. А, впрочем, на это Катерина не велась, и а ответ она подавила желание скривиться, считая Лизыну вежливость ни чем иным как попыткой лицемерства, — Особенно душно сегодня, не находите? — Оттого не спите? — холодно спросила Катя, готовя для девушки умывание и весь привычный утренний туалет. — Верно, оттого, — вздохнула Лиза, позволяя ей снять с себя сорочку и оставшись совершенно без ничего. Все эти дни Лиля ни разу не задумалась о том, в сколь неловком положении ее ежиутречно видит Катерина. Попервах Меньшикова была слишком на нервах, чтобы придать этому значение, а потом и привыклось. Катя каждый раз рассматривала ее до того придирчиво, что с одной стороны хотелось провалиться сквозь землю, а с другой — как можно быстрее перестать обращать на это внимание. Но сегодня пристальный взгляд служанки доставлял ей особенно явный дискомфорт. Катерина выполняла свою работу молча. Умыла, вытерла, подала панталоны и чулки. Всегда она подавала одежду на свой выбор, но тут вдруг Лиза перебила её, копошащуюся в ее вещах. — Давай сегодня вон то, полегче, что с шифоновой юбкой. Ко взору барышни и самой Катерины предстало вытянутое из шкафа совершенно легкое платье из полупрозрачного розового шифона. — Жарко вам, говорите? — с нарочитой иронией переспросила служанка, — А мне вот как раз сегодня прохладно. Сквозняк с утра. Лиза слегка напряглась, но, как всегда, смолчала. Катерина заметила румянец — и сердце холодно ёкнуло. Не простой это румянец. Кто-то должен его увидеть. — Как изволите. Подошла, принялась затягивать корсет — и потянула ленты чуть резче, чем было нужно. Не зло, нет, но так, чтобы Лиза почувствовала: ее вынужденная камеристка сегодня особенно не в духе. Лиза тихо выдохнула, но опять промолчала. И это молчание только сильнее раздражало Катерину, она всё думала, мол, скажи что-нибудь, ну хоть что-нибудь! огрызнись! защити себя! чтобы я знала, на кого злиться… Платье село как влитое. У него не было пышной нижней юбки, зато были открыты плечи нежной гибкой линией. Под белое кружево пошли ажурные белые рукавички, а в причёску бы бантик или ленту — думала Лиза. — Сегодня волосы поаккуратнее собери, да нарумянь побольше… к платью, —попросила, наклоняя голову. Катерина взяла щипцы, вздохнула — и сделала всё идеально. Хоть душа ее и озлобленно на весь мир трещала, руки её оставались золотыми.

***

Никита проснулся поздно — настолько поздно, что солнце уже стояло высоко и настойчиво пробивалось сквозь щель между шторами, полосой света упираясь прямо ему в лицо, словно нарочно, чтобы не позволить спрятаться ни от дня, ни от собственного стыда. Голова раскалывалась, горло пересохло так, будто он ночью проглотил целую пустыню, а память… память была тем коварным другом, который сперва притворяется, что ничего не произошло, а потом — как назло — начинает выдавать кадр за кадром, не щадя. Он ещё не открыл глаз окончательно, а уже почувствовал себя мерзко — до глубины души мерзко. Хотелось вжиматься в подушку, провалиться, исчезнуть. Как он оказался в подсобке у Гаврилы — он помнил. Как стоял, покачиваясь, хватаясь за дверной косяк то ли от хмеля, то ли от собственных мыслей — тоже. И то, как невнятно лепетал камердинеру то, о чём ни один вменяемый молодчик не стал бы говорить человеку, который каждое его слово затем таскает по всей его жизни — помнил, к несчастью, лучше всего. В груди что-то неприятно сжалось. Он перевернулся на бок — осторожно, чтобы не спровоцировать новую волну боли в висках, — и стон сорвался сам собой. Бархатный жилет валялся на полу, рубаха наполовину сползла с плеча, ботинок — один! — стоял у кровати, другой же был неизвестно где. На столике опрокинут стакан с чем-то, ужасно воняющим выдержанным спиртом. «Господи…» Стыд с каждой секундой становился всё тяжелее, будто наливали в него свинца. Никита пытался вспомнить, что именно говорил Гавриле — и вспоминал. Обрывисто. Мутно. Но достаточно, чтобы захотеть провалиться обратно в сон и не просыпаться ещё пару недель. Он видел перед собой Лизу — ту, из вчерашних собственных фантазий, в ночной сорочке, с распущенными волосами… И его же собственные слова, полупьяные, исповедальные, обращённые к старому камердинеру: «Она… такая… Гаврила, ты только не смейся… Я, кажется…» Молодой князь застонал снова — уже от отчаяния. Ему хотелось удариться головой о стену, но он благоразумно ограничился тем, что закрыл лицо ладонями. Внутри всё переворачивалось. И не только от похмелья. Память выдала новую картинку — Лиза вчера, когда он приблизился к ней на шаг ближе, чем дозволено, поправляя её руку для танца. Она подняла глаза и… черт подери, зачем он их вспомнил?! Голова заходила кругом уже не от вчерашнего алкоголя. «Всё… всё это не должно было случиться. Она — под моей защитой, под покровительством дома. А я… как мальчишка…» Он сел — медленно, кривясь, чувствуя, как всё тело протестует против малейшего движения. Попытаться встать — ноги дрожали. Тошнота поднималась. Похмелье стучало под черепом молотком. Но ему нужно было привести себя в порядок. Всё-таки Лиза… а Лиза, судя по тому, что Катерина уже бегала наверху, наверняка скоро выйдет к завтраку. И появиться перед нею с запахом перегара, красными глазами и видом потрёпанного дуэлянта Никита не мог даже просто из вежливости. «Да, ты пьянствовал… да, страдал… но ей об этом знать нельзя. Нельзя, Никита. Ничего нельзя.» Он заставил себя выпрямиться. Холодный умывальник помог не сразу, но помог. Рубаху он сменил. Волосы причесал трясущейся рукой. Плеснул на себя одеколон — чуть больше, чем нужно, чтобы заглушить запах спирта. Посмотрел на себя в зеркало. Выглядел он… не по-княжески. — Соберись. Барин не имеет права выглядеть хуже своей гостьи. И эти слова для бедного Никиты стали более первым шагом в новый позорный день. В столовой, приготовленной к завтраку, стоял мягкий утренний свет, скользивший по серебру приборов и тонкому фарфору. Лиза появилась первой — чуть взволнованная утренней суматохой, но внешне спокойная, даже подчеркнуто собранная. Лёгкое платье выгодно подчёркивало талию, локоны, старательно стянутые на макушке Катериной, открывали плечи, а румяна на щеках делали ее похожей на милую детскую куколку. Утренний зал, всегда светлый и тихий, в этот раз показался Лизе каким-то особенно пустым, ведь она спустилась к завтраку чуть раньше обычного, едва успев отдышаться после утренней перепалки с Катериной и ещё не успев понять, отчего же сама так волнуется. Платье — лёгкое, шифоновое, почти невесомое — будто само велело ей держаться ровнее, а завитые локоны щекотали шею, напоминая о том, что сегодня ей почему-то хотелось выглядеть лучше, чем вчера. Когда она вошла, прислуга уже подала на стол омлет, горячий чай с медом, слойки… но Никиты не было. Это само по себе показалось странным: он почти всегда приходил первым. И только спустя несколько минут дверь тихо распахнулась, и князь вошёл. Сразу бросалось в глаза, что с ним что-то не так. Он был бледнее обычного, взгляд чуть затуманен, движения осторожные и будто бы утомлённые, хотя был не слишком-то ранний час. Ход его стал тяжелее, взгляд — упрямо опущенным. И даже покойный граф Миллер выразил бы больше живости, чем молодой князь этим утром. Юноша сел за стол молча, даже не взглянув ни на кого. Лиза опустила ложку в недопитый чай и прокашлялась, обращая на себя внимание. Однако Никита проигнорировал ее присутствие, даже не расщедрившись на его обыкновенные любезности в ее сторону, к которым она, как оказалось, привыкла достаточно, чтобы ощутить их отсутствие. — Доброе утро, Ваша светлость, — она немного приподнялась с места, кивая в знак приветствия, и только тогда юноша ответил ей собственным растерянным кивком, однако больше ни жестом, ни словом ее не удостоил. Он лишь, опустившись на свое место, принялся уныло водить ложкой по ободку чашки, даже не глядя в сторону хоть чего-нибудь съестного. Лизавета замерла, растерянно моргнула: Никита всегда был с ней любезен. Даже слишком — так ей казалось первые дни. Умел поддержать, улыбнуться, спросить, не слишком ли ей холодно. А теперь… будто и не глянул толком. Она опустилась на своё место, а он — на своё. Помолчал, взял ложку, но так и не притронулся к тарелке. Девушка нервно поправила салфетку. Несколько минут они сидели в тишине. Никита — поникший и рассредоточенный, и Лиза — внимательно наблюдающая за ним. Лелька сама бы себе ни а что не призналась, однако ведь вырядиться сегодня решила для него. Не солгала Катерине — ночь действительно была душной, но это ли повод раздевать себе плечи и, открывая их, убирать волосы, да потуже затягивать корсет, приподнимая корсажем аккуратную линию груди? А нарумяненые щеки и вовсе пустяк — Меньшикова краснела и без того перед барином, утрачивая всякий здравый смысл. Еще вчера он был к ней столь внимателен и учтив, а сейчас не проронил ни слова… — Князь, Вы сегодня неразговорчивы, — не поднимая на него глаз, как бы между прочим отметила девушка, делая вид, что ее невероятно интересует содержимое собственной чашки. От ее голоса Никита чуть вздрогнул, взглянул на Лизу коротко, будто смущённо, и почти сразу отвёл глаза. В головн возникли их недавние милые беседы, но тут же сменились вчерашним Никитиным обещанием самому себе пресечь, чем бы это ни было, его в корне ни не давать этому ни повода, ни взаимности. — За завтраком не принято много болтать, — попытался выдавить из себя юноша как можно более равнодушно, но не мог не заметить, сколь быстро взметнулись вверх Лизины тоненькие бровки от удивления. Однако стоило ему вот так просто на нее взглянуть — и все вчерашние клятвы держать себя в руках, все его ночные решения, тяжёлые, мучительные, — всё вдруг стало зыбким. Захотелось улыбнуться ей, нежно перехватить ее ладонь и коснуться губами легкого шёлка, отпустить несколько игривых комплиментов… Но Никита сейчас видел: она смотрит на него с тревогой, с ласковой внимательностью, такой, что у самого дыхание сбивается. — Неужели? — попыталась она скопировать его тон, — Я учту это, если мне когда-нибудь доведется завтракать в иной компании. Внутри у молодого князя тут же вспыхнула ревность. Он не был уверен, имела ли ввиду Елизавета то, что непонятно почему так его задевало, однако новая и необузданная эмоция больно кольнула его воображение, уже рисовавшее сцены обвенчанной новоиспеченной графини хозяйкой в чужом доме. Лиза смутилась от своей неоправданной выходки, опустила взгляд на свою чашку. Но ведь не беспочвенно съязвила! Тон его был не грубым, нет… но слишком холодным для того человека, который ещё вчера держал её за руки, водил в танце, говорил тепло, так, словно забота была для него естественнее дыхания. Неловкое молчание легло между ними, будто скатерть стало тянуть тягучей нитью. Столовая казалась слишком тихой. — Простите мне мой тон, — пытаясь исправить ситуацию, Лиза улыбнулась так мягко, что Никита почти физически почувствовал, как эта улыбка хочет пробиться в самое его сердце и найти там что-нибудь ответное, — Ужасная шутка. И простите мне мое беспокойство о Вас, Никита Григорьевич… Однако, быть может, мне просто кажется, что Вы выглядите немного… утомлённым, — осторожно проговорила она, — Вам не здоровится? Как бы он хотел в эту секунду улыбнуться ей, сказать: «Да, я всю ночь думал о Вас, Лизонька! Я нездоров, ведь болен Вами…» Как бы хотел — рассказать, что его мутит не от похмелья, а от того безумия, что творится в голове, от нежности, которая лезет под рёбра… — Всё вполне сносно, — вместо этого сухо сказал Никита, разломив хлеб так, что крошки высыпались на скатерть, — Благодарю за заботу, но сегодня я к разговору не расположен. Он сказал это с подчеркнутой учтивостью, от которой Лизе стало неловко, будто её поставили на место, куда она не собиралась становиться. Да, она смутилась, но не отступила. Лишь быстро-быстро заморгала, пытаясь понять: — Если я чем-то… нарушила ваш покой… «Нарушила? — про себя повторил Никита, — Знали бы Вы, моя милая, сколь спокойно мне с вами рядом и сколь беспокойно в тот же миг!» Он даже губы сжал, чтобы не сказать вслух. — Нет, — вместо этого коротко качнул головой, — Вы ничем и ничего не нарушили. Однако не понимаю, чем вас удивляют мои слова. Я был к Вам вежлив и добр, но если это дало вам ложный повод думать… Она тихо переспросила: — Думать что? И медленно ладонью, лежащей на узорчатой скатертью, потянулась к Никитиной руке. «Господи, ну что я несу?! Додумался обвинить ее в том, в чем сам же и грешен!» Никита чувствовал, как каждое собственное слово словно режет его изнутри — но иначе нельзя. Если он позволит себе хоть что-то тёплое — всё рухнет. Дом, положение, Лизина безопасность… и его собственная честь. — Думаю, для нас обоих будет лучше, — медленно проговорил он, давя в себе желание взять её за руку, — если отныне мы станем придерживаться более формального тона. Без лишних… бесед. Для вас сейчас важно другое: ваше положение, предстоящее знакомство со светом, ваши документы и репутация. Я не хочу своими… излишними разговорами создавать почву для пересудов. Ни в доме, ни за его пределами. Просто… отныне пусть между нами будет ровно столько слов, сколько требуется. И не более. Девушка опустила глаза. Смутилась, поникла — и это было так больно видеть, что Никиту на миг даже шатнуло. Подойти бы. Прикоснуться к её плечу. Сказать, что она ни в чём не виновата… Но он сидел неподвижно, как фарфоровая статуя. — Я… думала, что… — Лиза запнулась, не зная, что думала. Что он… ей рад? Что между ними появляется какая-то доверительность? Что его вчерашние улыбки были искренними? — Я… понимаю. Простите, если была слишком… И замолчала. Никита видел, что она сама не понимает, что сделала не так. И это невинное недоумение едва не сломило его решимость. Господи, как же близко он был к тому, чтобы сорваться — сказать: «Лиза, мне просто трудно рядом с Вами, потому что вы… такая, что мне за Вами света не видно…» Но он загнал слова обратно. — Если вам нехорошо, — осторожно сказала она, — может быть, стоит вызвать врача? Вот тут он почти не выдержал. Захотелось улыбнуться, как раньше. Сказать: «Заботитесь обо мне…» Но голос вышел резким: — Я совершенно здоров, сударыня. Просто ночь была беспокойная. — Ах, если ночь была плоха, — продолжила она мягко, — то вам надобно бы отдохнуть. Лицо у вас… как бы это сказать… бледнее обычного. «Бледнее? — кольнуло Никиту, — Да если бы Вы знали, отчего я бледен…» Он хотел было сказать что-нибудь вежливое — признать, что правда устал, что её внимание ему приятно, что одно только её присутствие облегчает любое состояние… Хотел — но не смел. Перед глазами вспыхнуло: вчерашний вечер, его собственная клятва самому себе — «ни шага». Ни шага к ней. Нельзя. — Благодарю за наблюдательность, — произнёс он ровно, — Но, уверяю, поводов для беспокойства нет. Лиза нахмурилась едва заметно: — А вы почти ничего не едите. Пожалуйста, возьмите хоть хлеба. Быть может, попросить Катерину подать что-то другое… — Не нужно. Я не голоден. Она опустила руку, словно он отбил её жестом, которого не было. — Если вы позволите, — спустя несколько мгновений предприняла она еще одну попытку, — я бы всё-таки хотела узнать: не случилось ли чего… неприятного? Вчера вечером вы как-то неожиданно исчезли. «Случилось, Лиза. Случилось то, что мужчине, подобному мне, и признать стыдно: я заснул, почти не раздеваясь, пьяный, как юнга после первого крещения ромом, и всю ночь думал о тебе. Да думал так, что и озвучивать бесчестно…» Никита подавился глотком чая и резко поставил чашку. — Ничего такого, что должно вас интересовать, — произнёс он ледяным тоном. Она дернулась, будто он ударил. — Простите, я не имела… «Господи… — мысленно корил себя Никита, — Какая же Вы… как очаровательна и мила, это Вы просите меня, ради Бога…» Но снаружи он был неподвижен. — Вам незачем беспокоиться обо мне, сударыня, — сказал напоследок, поднимаясь. — Позвольте откланяться. Дела ожидают. — Но вы ничего не съели… — Не имею аппетита. Однако благодарю вас за внимание. — Конечно… — тихо сказала Лиза. И больше ничего не сказала, хотя взгляд её был почти умоляющим: объяснись, скажи хоть слово по-настоящему, не этим ледяным тоном. Но Никита только кивнул — ровно, формально, как вежливый человек кивает на улице знакомому, с которым не желает вступать в разговор, — и вышел. И только когда дверь закрылась, молодой князь едва удержался, чтобы не вернуться. «Господи… как же ты прекрасна. И как же мне нельзя даже думать об этом.»

***

Никита, едва переступив порог кабинета, сбросил на стол перчатки, куда-то метнул треуголку и с тяжёлым вздохом рухнул в кресло. Голова гудела — не так, чтобы совсем нестерпимо, но неприятно. Как назло, этот звон отражал всё его внутреннее состояние. Тут же раздался осторожный стук. Слишком осторожный, как для человека, который за двадцать лет службы привык открывать двери, не спрашивая. — Ну входи уж, Гаврила, — буркнул Никита, не поднимая глаз. — Раз уж стоишь там, как совесть моя. — А и войду, Вашсиятельство, — отозвался камердинер и вошёл с видом человека, который давно приготовил лекцию, — А то, гляжу, ежели я вас нынче без присмотру оставлю, вы тут либо задохнётесь от мыслей, либо бумагу жевать начнёте. — В твои обязанности не входит надо мной издеваться. Это ж надо — растить возле себя такую дерзость. — Кто еще кого вырастил, — тихо буркнул Гаврила, впрочем, уверенный, что князь отчетливо его услышал. — Что ж ты меня, как нашкодившего мальчишку… Я, между прочим, взрослый человек. — Взрослый ли — ещё вопрос, — заметил Гаврила, поставив на стол не пойми откуда взявшийся кувшин воды. — Взрослость ваша вчера, чай, в коньяку плескалась? Никита поморщился: — Господи, опять ты за своё. Один раз человек перебрал… два… ну три… Не считать же каждую рюмку! — А я и не считаю, — добродушно заявил камердинер. — Гаврила, берегись. Я твой князь. Я тебя продам и не пожалею. Батюшке напишу что тебя инквизиция настигла за твои настойки. — Кхе… — прокряхтел Гаврила, подавая своему барину воды. — Ну что, что ты на меня так смотришь? — после глотка свежей утренней водицы юноше стало немного легче, он приосанился и уставился на своего камердинера виноватым умоляющим взглядом, — Давай, озвучивай претензии. — Вы, Ваша светлость, бестолочь, — честно и бесцеремонно заявил тот. Никита чуть не поперхнулся: — Гаврила! — Молчу, молчу, слуга неграмотный, ничего не знаю. Только вижу: кому-то нынче стыдно. И не за пьянство вовсе. Никита закрыл глаза ладонью: — Если ты сейчас скажешь ещё хоть слово… — Так я же слышал, — совершенно невинно сообщил камердинер, — Как вы за столом барышню тут в холодный подвал засунули. Голос ваш, барин, был такой… — Опять подслушивал?! — Ни в коем разе! — возмутился Гаврила очень искренне, — Я случайно. Там половица скрипучая, я на неё наступил — и как раз к слову вашему попал. Слову холодному, как январская ночь. А на дворе, между прочим, август. Никита скривился: — Господи, да замолчи ты… — Молчу, молчу, — тут же согласился Гаврила, — Но скажу: барышня-то аж руками на чашку дрожала. А вы ей — «всё в порядке, сударыня», — таким голосом, будто ей уехать прикажете, не позавтракав. — Я имею право говорить, как считаю нужным, — огрызнулся Никита, чувствуя, как щеки начинают не к месту разогреваться, — И не твоё дело… — А то-то и оно, что не моё, — покивал Гаврила, забирая пустой кувшин, — А всё ж сердца мне жалко. Человеческое оно барин. Не железное. Ни Вашего благородия, ни девицы. — Сердца ему жалко… Будешь мне теперь душеспасительные речи толкать? — Ну а как же? Кто ж, если не я? Вы уж простите, но когда человек с похмелья сидит, как побитый пёс, ещё и барышню ледяным словом ранит — кто ж его, бедолагу, направит на путь здравый? Я вот и подумал… — Не думай, — перебил Никита, — это вредно для твоего здоровья. — А для вашего? — невинно уточнил Гаврила. Барин бросил на него такой взгляд, что любая другая прислуга уже бы испарилась в воздухе. Но Гаврила привычный — стоит, не моргает. — Ты, Гаврила, — медленно начал Никита, — если не прекратишь, я тебя отправлю в деревню. В самую глухую. Что до Холм-Агеево с картами не доберешься. А до Москвы подавно. Там будешь философствовать с коровами. — Так коровы-то слушают лучше и спорят меньше, — уважительно согласился камердинер, — А вы, барин, спорите громко — а думаете тихо. Никита вытянулся в кресле, закинул ногу на ногу и прищурился: — Ты что хочешь сказать? — А то и хочу, — Гаврила понизил голос, словно собирался произнести государственную тайну, — Что вы, барин… за столом смотрели на неё, как кот на сметану. А говорили — как на горькую редьку. — Вон отсюда, — нарочито ласково съязвил Никита, — Пока я не начал в тебя чем-нибудь кидать. — А я уж ухожу, — радостно сообщил тот, — Только замечу, что я с вами сколько лет — и ещё ни разу не видел, чтоб от спиртного Вас в такую сторону развозило. Пьянство ваше всегда одинаковое: сперва песни, потом философия, потом Вы засыпаете в кресле. А вчера — прошу прощения за прямоту — Вы мне полчаса пытались объяснить, что у Вас судьба тяжёлая и сердце стеснено «непозволительною склонностью». — Чтоб я… когда-нибудь… ещё… прикасался к спиртному. Гаврила, запри его. Закопай. Сожги к чёртовой матери. И себя вместе с ним, коли будешь так ухмыляться. — Воля ваша, — весело поклонился Гаврила снова, — Только уж коли найдёте новую бутылку — будьте добры, вчерашним не повторяйте. А то мне, знаете ли, руки отвалились таскать Вашу светлость с этажа на этаж. Никита глухо простонал: — Вон. — Уже иду, — обрадовался камердинер и вышел, закрывая дверь. Но почти сразу от приоткрытой щели добавил: — Воды допейте, да сходите на кухню поешьте чего-нибудь, Ваша милость! А то лицо у вас такое, будто вы не с похмелья, а с дуэли сцепились — и проиграли. Дверь закрылась. Никита, уткнувшись лбом в быльце кресла, издал звук, который мог бы означать что угодно — от мольбы до ругательства. Гаврила был прав. Он бестолочь. Тем временем Лиза сидела у окна в гостиной уже почти час, но книжка, раскрытая на коленях, так и не продвинулась ни на строчку. Она то перелистывала страницу, то снова возвращалась, то вовсе закрывала том — и снова открывала, будто надеясь, что буквы подскажут ей, что делать дальше. А мысли всё путались, как нитки в старом клубке. С утреннего разговора с Никитой ей не давал покоя его тон. Тот самый — сухой, отчуждённый, словно он и не видел её вчера, не танцевал с ней, не улыбался, поправляя её руки, не смотрел с тем странным выражением, от которого Лизу бросало то в жар, то в холод. Сегодня он был другим — резким, отстранённым, издалека-учтивым. Будто между ними выросла ледяная стена. «Может… может, я сказала что-то не то?..» — думала она, теребя кружевной край перчатки. Но ничего такого не было и не приходило девушке на ум. Она только спросила, всё ли хорошо. Она только улыбнулась — и увидела, как его взгляд стал таким, будто он чего-то боялся. И это непонятное, тревожащее «что-то» теперь стояло у неё перед глазами, как туман. Лизе стало не по себе. Ведь за все эти дни, с того самого рокового вечера, когда она оказалась в этом странном прошлом, рядом с Никитой ей было… спокойно. Даже более чем. Порой — слишком спокойно. Так, что забывалось всё остальное. Она подняла глаза к окну, будто в стекле могла отразиться другая реальность — та, откуда она пришла. Но там было только тихое московское утро: дворники, кареты, яркий летний свет. «Господи… я ведь совсем… совсем забыла, ради чего здесь». Эти слова в голове ударили её, как набатом. Действительно — забыла. Она ведь не должна была здесь задерживаться. Её цель — вернуться домой. В свое время, свою жизнь, к родителям, к университету, к Пашке, к нормальной одежде, нормальной еде, нормальной реальности. Но каждый новый день здесь словно затягивал её, как в мед. Она привыкла к Катьке, пусть та и косилась на нее, как на диковинку, доставляющую неудобства. Привыкла к этому дому, к окнам, к лестницам. Привыкла… к Никите. «Вот только этого мне не хватало», — горько подумала Лелька и закрыла лицо руками. Страх накатывал волной. Такой сильный, что хотелось вскочить, броситься куда-нибудь и исчезнуть, лишь бы не думать. Не чувствовать этого странного, опасного тепла, которое возникало всякий раз, когда князь рядом. Лиза резким движением встала с кресла и принялась ходить взад-вперед по комнате. — О чём ты думаешь, Лиля… это же невозможно. Всё это — невозможно! Она прижала ладони к вискам. Её бросило в жар. Никита — человек из прошлого, давно минувшего века. А она — из настоящего, а для него — будущего. Он живёт в эпохе, когда даже мысли её о свободе, о праве голоса, о равенстве — выглядели бы как бред. Он благородный, воспитанный, и в то же время… Снова кольнуло сердце. Так больно, будто в груди завязали узел. «Нет. Нельзя этого. Нельзя так… привязываться». Она выдохнула, но слёзы сами выступили на глазах. От обиды? От стыда? От страха потеряться здесь окончательно? Она сама не знала. Но знала одно: его утренняя холодность больнее всего напомнила — ей нельзя забываться. Нельзя позволить себе думать, будто она может остаться. А самое страшное — что часть её уже хотела остаться. Лиза опустилась на край дивана, сцепив руки в замок. — Мне нужно… мне нужно думать. Найти способ вернуться. Но сердце всё равно упорно, тихо, предательски нашёптывало совсем другое: «Почему он сегодня был таким… чужим?»