Первая встречная

Сначала было удушье. Грудь её сжалась так резко, словно невидимая рука сомкнулась вокруг горла. Воздух не входил, а рвался внутрь короткими, хриплыми толчками. Лиза судорожно дёрнулась, и из её груди вырвался резкий, надсадный кашель, такой глубокий, будто она пыталась вытолкнуть из себя не воздух, а саму смерть. — Дыши! Дыши, Лелька! — голос донёсся откуда-то сбоку, испуганный, но упрямо бодрый. Запах. Резкий, едкий, жгучий, он прорезал сознание, как нож. Ноздри защипало, глаза защекотало слезами. Она попыталась отвернуться, но чья-то ладонь мягко, настойчиво удержала её голову. — Терпи, дурёха, — пробормотал чей-то издали знакомый девичий голос, — ещё чуть-чуть. Лиза закашлялась снова, да так, что всё тело её зашлось конвульсивной судорожной дрожью. Перед глазами мелькали пятна — сначала тёмные, потом светлые. Мир ещё не имел очертаний; он качался, плыл, словно декорация, забывшая о своём предназначении. А под спиной ощущалась чья-то рука — крепкая, тёплая. — Я держу, не упадёшь, — тихо сказал еще чей-то голос, уже другой, мужской, и тоже откуда-то знакомый, — Тихо, тихо… Она почувствовала, как теплая широкая ладонь поддерживает её под плечами, не давая телу осесть на пол. Стул под ней шатнулся — или это шаталась она сама? Всё ещё трудно было различить. Кашель постепенно стихал, превращаясь в прерывистое, болезненное дыхание. Глаза, наконец, смогли сфокусироваться. Перед нею было… зеркало. Большое, в деревянной раме, облепленной пятнами старого лака. По краям — лампочки, некоторые из них перегорели, другие светили тусклым, жёлтым светом. В отражении — бледное лицо, растрёпанные волосы, размазанный грим, чёрные дорожки туши, потёкшие по щекам. Не Сухарева башня. Не каменный свод. Не пыльная дорога. Театральная гримёрка. Пыльный стол, усыпанный пудрой. Коробочки с румянами. Кисти. Костюм, небрежно брошенный на спинку соседнего стула… костюм Луизы Миллер, которую играла Лелька Меньшикова. Лиля моргнула. Сонька — а это была она, теперь Лиля смогла кое-как ее узнать —всё ещё держала у её носа ватку, пропитанную нашатырём. — Всё, хватит, — прошептала девушка, отстраняясь. Голос её был хриплым, чужим ей, — Убери… Соня немедленно убрала ватку, но осталась рядом, всматриваясь в неё с тревогой. — Ты нас до смерти напугала, — прошептала она, — Мы тебя обыскались по всему театру. А ты на курилке без сознания… Извини, мы тебя кое-как переодели, подумали, что от недостатка кислорода, а платье корсетное… Леля провела ладонью по лицу. Кожа была холодной и влажной. Она вдохнула глубже — и воздух вошёл, послушно и не больно. Грудь больше не разрывалась. Тогда девушка медленно перевела взгляд на своё отражение. Глаза — её собственные — были покрасневшими, влажными, в остатках некачественного грима и макияжа… Но живыми. Жизнь… продолжалась? Нет… Так не бывает, такого просто не может быть. Это все не могло быть ни сном, ни видением, ни мороком!.. или могло? Лиля поняла, что судорожно дрожит в чьих-то руках, и у нее тут же появилось желание их сбросить — объятия были теплыми и крепкими, но какими-то чуждыми, знакомыми, но совершенно инородными, и тогда она обернулась назад в желании рассмотреть лицо человека, что был позади нее. Одновременно и удивилась, и нет, увидев Пашку: маленькая морщинка беспокойства пролегла над его переносицей, а сам он смотрел на Лилю с примесью облегчения и раздражения. Девушке показалось, что она не виделась с ним целую вечность… Она готова была поклясться, что помнила его лицо смутно и размыто, вспоминая о нем в тот вечер на постоялом дворе, когда они с Никитой… — Никита, боже… — сама Лиля едва ли поняла, что произнесла его имя вслух, когда, пробираясь из сотрясенного сознания, на нее начали наваливаться воспоминания. Ночь в маленькой комнатушке постоялого двора, исповедь и венчание в придорожной церкви, а потом погоня, битва, крик и кровь, много крови, смешанной с пылью, и долгие дни темного, непроглядного забвения… — Никита? Это кто? — переспросил у нее Пашка недоверчиво, и Лиле стало почти тошнотворно от того, как сухо и бездумно он проговаривает его имя, к которому не смел прикасаться ничей голос, а тем более голос этого недалекого Пашки… — Мне это, верно, приснилось, — с трудом проговорила Лиля, едва шевеля пересохшими губами. Она сама не поняла, к чему это относилось — то ли к тому, что происходило сейчас, то ли к тому, что было. Соня и Паша, конечно же, расценили всё по-своему, решив, что девочка просто переволновалась, перепила, переголодала и переработала, и потому, взяв ее под обе руки, повели прочь из затхлой утлой гримерки, что Лиля им и позволила сделать, не сопротивляясь.

***

С того дня Лилю каждую ночь мучали кошмары. В Сухаревой башне ей едва ли что-то могло сниться, ведь откуда изнеможенному сознанию было брать силы на сны? Однако теперь, стоило ей сомкнуть глаза, как она тут же видела отрывки той своей недолгой счастливой жизни, которые неизменно заканчивались шпагой, что пронзает тело любимого, оставляя ему смертельную рану. Лиля казазалось, что она сходит с ума. Глотая снотворное пачками, она уже готова была поверить, что все те недели, проведенные в Никитином доме, да и сам Никита — лишь плод ее больного разыгравшегося воображения, что она сумасшедшая или душевнобольная, что все это было не более чем видением, наваждением, чрезмерно впечатлявшим неустойчивую психику. Подтверждение пришло к ней в самом болезненном и жестоком виде, который только лишь можно было представить. Даже находясь в постоянном состоянии прострации, Лиля, пусть и долго это игнорировала, на второй с половиной месяц заметила, что цикл ее сбился настолько, что уже не оправдывался простой задержкой. Долго и надрывно она потом плакала, лежа на кровати и сжимая одной рукой бумажный тест с двумя ярко-красными полосками, а второй обнимая едва заметно выпуклый низ своего живота, в котором теперь зарождалась частичка того, кого, как казалось Лиле, никак не могло существовать. Она знала наверняка, что ребенок не Пашкин, однако выбора у нее не было. Да и Пашка, зная Лелькин дурной характер, не возымел никакого сомнения в ее верности ни когда она впервые дрожащими руками протянула ему положительный тест, ни когда спустя без малого семь месяцев родила светленького зеленоглазого мальчонку, непохожего ни на мать, ни на «отца». Из университета Меньшикова ушла — точнее, ушла с факультета актерского мастерства, и перевелась на заочку на театроведение, чтоб получить хоть какой-то диплом, даже будучи с ребенком на руках. С Пашей они расписались и съехались почти сразу после «счастливого известия», однако фамилию его Лиза не взяла и настояла на том, чтобы сыну дать свою — в том, чтобы назвать его Никитой, она не сомневалась ни секунды, а мысль о сочетании его имени с Пашиной фамилией вызывала у нее отвращение и непринятие. Сам Пашка отнесся к этому как к очередной странной прихоти своей маловменяемой и отчего-то до сих пор им любимой супруги — любимой за что, он и сам толком не понимал, но деваться от нее теперь никуда не собирался, да и не мог. Даже рад был, что Лиля в положении: пусть и рано, зато, может, остепенится и станет мягче… Она действительно остепенилась. Как только узнала о ребенке. Не могла позволить себе загубить то последнее, что осталось у нее — в ней — от единственно родного и по-настоящему любимого человека, и эта потребность была в ней выше, чем желание утопить в алкоголе свою свою боль и скорбь, которые не покидали ее ни на единую секунду. Мальчик рос умным и любознательным. Тяготе к книгам — сначала детским, а потом и по-сложнее, он обязывался своему отцу, как и многими другими качествами. Лиля очень сознательно потакала всему, что делало его похожим на Никиту, а потом ночами, когда муж ее порой пропадал на вторых, третьих и десятых сменах, чтобы прокормить молодую семью, тихо плакала в подушку, доставая из недр своего разбитого сердца те самые теплые и нежные воспоминания, которые всю остальную часть жизни была обязана прятать как можно дальше. Конечно, она была в том доме. Поехала туда почти сразу же — и даром, что эта Москва была совершенно непохожа на ту. Однако вместо родимой ей усадьбы там находилось какое-то государственное учреждение, в котором, конечно же, никто не знал, что было с участком почти что двести лет назад. И все же в поисках Лиля нашла свое утешение. Она ездила по различным местам, библиотекам и архивам, пытаясь дотянуться хоть до какой-нибудь информации о человеке, мысли о котором ни покидали ее ни на одно мгновение. Павел думал, что она просто нашла себе странное увлечение историей, но сын ее знал — чувствовал — что она что-то ищет, пусть и не спрашивал никогда напрямую. И поэтому, поехав учиться в Геттинген, не стал отказывать, когда, мать попросила его достать архивные списки учеников Геттингенского университета за какие-то там годы. Вот так вот, через много-много лет в старых записях, дорога к которым тянулась через несколько стран, Лиля — или Лиза — наконец нашла ответ, что не принес ей утешения, но принес покой: «Н. Г. Оленев (1722 — 1796), происходивший из старинной княжеской семьи Оленевых был государственным секретарем и в последствии членом Государственного совета, а так же почетным членом Петербургской Академии наук и состоял при руководстве Императорской публичной библиотеки. Несмотря на членство в Государственном совете, активной политической деятельности не вел. Детей не имел, женат или обручен никогда не был.»