Начало конца

Допустим мы останемся в живых; но будем ли мы жить? — Олю разбудили бьющее в лицо солнце и… громкий, звонкий и задорный чих Льва Яковлевича, вперемешку с матом. — И Вам доброе утро… — Оля принимает сидячее положение, начиная тереть чуть припухшие веки. — Доброе - доброе… Ты так спишь хорошо, аж жалко будить было. Щас иди одевайся, умывайся и садимся эту волокиту разгребать. Тебя ещё инструктор какой - то на теорию выпросил, ближе к обеду туда пойдёшь, — фельдшер облизывает кончик пальца, перелистывая страницы какой-то тетради, — есть хочешь? — Нет, не хочу щас. Щас приду, — Метрик обувается и выходит на улицу, зевая. Солнце уже палит во всю, заливая светом всю территорию лагеря, и заставляет сщуриться, дабы дойти до умывальников. Стоило открыть глаза чуть шире и повернуть голову влево, как сразу открывался вид на спортивный городок и его временных жителей. Тяпа бодался с каким - то инструктором, держась за канат и улыбаясь, тем самым собирая вокруг толпу зевак, которых хлебом не корми, а дай от работы уйти. Пацаны на то и пацаны, верно? Оля дальше не смотрела. Она быстро окатила лицо холодной водой, сморщилась, вытерла руки и физиономию и двинулась обратно к Льву Яковлевичу. Сейчас совсем не хотелось смотреть на весь этот цирк «Шапито». А чего хотелось? Да Бог его знает. Прошла неделя с прибытия в этот концентрационный лагерь на минималках, и Оля заметила, что начала капать крыша. Причём на полном серьёзе. То ей сестра померещится, то она из окна фашистов в горах видит, то зовёт девушку черт знает кто. Ну, галлюцинацию про немцев можно вполне счесть и не за галлюцинацию, может они и правда там проезжали. Углубляться Корчагина не хотела, поэтому быстро отвлекла себя разгребанием медицинских карточек на пару с фельдшером лагеря. Вдруг в руки попадается карта Кота. Оля открывает документ и начинает листать, что не уходит от взгляда Кириенко. — Чё, влюбилась? Интересует букет болезней, который может подарить? — смеётся врач, заствляя девчонку покраснеть и быстро убрать карточку в стопку. За полчаса разбора и заполнения всей этой бумажной волокиты уже начал дёргаться глаз. Кофейный цвет бумаги уже настолько приелся, что вызывал отвращение и чуть ли не рвотный рефлекс. Спасли слова Гааза местного разлива о том, что работа закончена и Оля рванула на крыльцо санчасти, будто куда - то опаздывала. На территории тихо, лишь кое - где и кое - когда доносился звон железных половников и кастрюль. Есть - то сильно и не хотелось, но потребность закурить брала за горло и вела в курилку, из которой снова доносилась музыка. — О, здорова! — поприветствовал Бабай — среднего роста мальчишка, с почему - то, как казалось Оле, уставшими глазами. Корчагина кивнула и плюхнулась на скамейку, закуривая. В разговор мальчишек встревать не хотелось, да и не нужно было - они сами уже нить диалога потеряли. Галдёж обрывается Георгием Николаевичем, который пришёл по их души. — Ну че, хайланы малолетние, сейчас пойдём вам любовь к Родине прививать, — ехидничает инструктор, поглядывая на озлобленных детей. — И вот теперь вся эта шушера кукует в одном из бараков, сидя почти друг у друга на головах. Рассматривая всю ораву детей, взгляд Оли цепляет девчонка с лысиной, блестящей на свету лампы. Может быть так она хотела скрыть свою пренадлежность к женскому полу? Или волосы просто - напросто мешали? Ну даже если первый вариант, то это ей не помогло - черты лица совсем нежные, даже отсутствие волос не дало ей замаскироваться. — Не паль так, а то дыру прожжешь, — толкает в бок Чернов, — за такое и выхватить можешь. — Да не палю я на неё… Внешность… интересная. Детский бубнеж прерывает инструктор, гаркнув на ребят. Звук, конечно, стал тише, но окончательно не ушёл, и поймав какую - никакую, но тишину, мужчина начал рассказывать что и для кого они делают, не углубляясь в подробности. Не скажет же он, что он их на смерть готовит. Слушая занудную речь, Оля отвлеклась на собственные мысли, пытаясь собрать их в кучу. И к чему Лев Яковлевич про влюблённость упомянул? Ему - то какая разница? А ей какая разница чем там Чернов хворает? Девчонка хмурится на собственные вопросы и решает вылезти из самокопания и оглянуть «аудиторию». Кто-то зевает, кто-то записывает что-то на клочках бумаги, а некоторые индивиды комментировали слова Георгия Николаевича прямо в голос. Он или упорно не замечал, или уже устал орать на пацанов. — Полтора часа втирали им о том, что они - предатели Родины. Да, может оно и так, а что делать? Если уж так смотреть, то они сами ничем не лучше. Из барака высыпались разгневанные дети, харкаясь и кроя матом и Георгия Николаевича, и эту самую Родину. Оля вышла сонная и разминая спину. Слова учителя - мучителя её никак не задели, потому что девчонка благополучно заснула, облокотившись на стенку. Нет, она там слышала какие - то возгласы в духе "Смерть фашизму!", но внимания сильно не заостряла, ибо для чего? Пока она не умрёт она будет слушать о этой самой Родине. Вдруг из мыслей её выдергивает совсем девчачий голос. Она удивлённо вскидывает брови и смотрит вниз. — Ты Метрик, да? Передней та самая девочка, которая привлекла её внимание ещё в бараке. На солнце её удалось разглядеть более детально : лицо усыпано веснушками, над губой совсем маленький, но видный шрамчик, и глубокие, отдающие на солнце зелёным, глаза. Какой у неё натуральный цвет глаз неясно - в здании карие, а на свету переливаются. — Да, это я... — Оля слегка выпадает в осадок. Откуда она знает? Корчагина её впервые видит, а это чудо уже в курсе её клички, — ты чё - то хочешь? — Почему сразу хочу? Может ты мне понравилась, а? Не думаешь? Она заигрывающе смотрит на Олю, подмигивает и протягивает ей папиросу. — Я знаю, что ты куришь, поэтому пошли. Попиздим с тобой. Блондинка с недоверием берет у неё папиросу. Одному Богу известно что там закручено! Может трава какая - то, собранная где-то здесь или ещё что покруче. Но все равно берет. Почему - то не хочется ей не доверять. Они вдвоём отходят подальше от зданий и самого лагеря. Девчонка с блестящей головой садится на землю, свешивая ноги с обрыва. Она кивает Оле, дабы та села рядом. Метрик садится, закуривает и смотрит в даль. Перед ней расстилаются километры гор необъятной величины, укутанные туманом, который лишь кое - где разрезают лучи солнца. — Чё хотела - то? Не просто же так ты со мной аж сюда пошла, — девушка курит, смотря на лысую макушку, — тебя - то звать как? — Я думала ты знаешь обо мне. Ты ж карточки с утра разбирала или моей там не было? И тут Оля что-то вспоминает с сегодняшнего утра. Ей попалась какая - то карточка на женское имя. А как её зовут? То ли Ася, то ли Аня, то ли Алла... Корчагина в ступоре, она впервые не помнит таких деталей. Обычно важные события и нужные знания вылетают из её головы сразу, а какая-то мелочь сидит долго и прочно. Да и откуда она знает такие подробности ее дел? — Я не буду врать тебе, но я правда не помню. Девчонка смеётся на слова Оли, громко и заливисто. Корчагина поднимает бровь. — Я Алина. Редкое имя, да? Знаю. Все почему - то называют Аней. Но это не суть. — А кличка? — Не, нет у меня ее. Корчагина чуть тупит взгляд, глядя на ее лоб. Почему - то она уверена, что кличка у нее есть, причем заковыристая. — Че - то я тебе не верю. — Да не вру я! Ну нет и Бог с ней. Чё пристала - то? — Алина обиженно отворачивается, складывая руки на груди. — Да ладно тебе, не обижайся... — Оля хотела что - то добавить, но слышит голос пацанов, идущих где - то в далеке от них, — пошли на обед. На одних папиросах далеко не уедешь. — И вот Метрик размазывает противную кашу по тарелке. Есть - то хотелось, но создавалось впечатление, что это какой-то сговор по истреблению населения, ибо каша скоро полезет из ушей. Она собирается комком и девочка тихо вздыхает. — Чё ты там с Алиной сидела? Чьи кости перемылали? — рядом приземляется Чернов, с улыбкой смотря на нее, — не мучай кашу, ей итак тошно. Блондинка шмыгает носом и ничего не ответила. Почему - то прямо сейчас вспомнилась старшая сестра. Как она там? Что с ней? А черт его знает. Сколько бы она не пыталась обратиться к учителям - постоянно получала отрицательный ответ. Воспоминания о сестре собираются в горле колючей проволокой, режущей слизистую. И хрен ты ее вытащишь или попытаешься проглотить - духу не хватит. Хочется просто упасть на пол, плача и крича как потерпевшая, но Оля всего-то прокашливается и шмыгает, и снова начинает размазывать подобие каши. - Ты чего бледная такая? На солнце хоть чуть выходишь? - Чернов уже почти поглотил злосчастную субстанцию и нечитаемым взглядом смотрит на девчонку. — Да нормально все со мной!— Оля с психом берет со стола посуду, относит к мойке и выходит из столовой, под заинтересованый взгляд Антона Вячеславовича. — В гнилом помещении завода холодно, где - то продувает ветер, но Варе ужасно жарко. С нее стекает почти седьмой пот, косынка насквозь мокрая, нервы накалены до предела и она матом кроет все, что видит. — Девки, перекур! — орет толстая тетка - Анфиса Витальевна. Женщина, видавшая такие виды, от которых у простых смертных голова начнет кружиться. Она хромой походкой идёт к выходу из помещения, поправляя точно такую же как и у Вари косынку и начиная что - то обсуждать с подоспевшими к ней девчонками. Старшая Корчагина с максимально замученным видом выходит на крыльцо и закуривает, глядя на небо, затянутое облаками, отчего казалось, что будто всю улицу закрасили простым карандашом. Девушка с грустью думает о сестре. Насколько жестока оказалась судьба, что их раскидало по противоположным краям страны! Варя курит, ковыряя саму себя изнутри. Ее гложит чувство вины и страха за младшую. Был момент, что брюнетка мысленно похоронила сестру, дабы работать и существовать стало легче. Но нет, легче не стало. Слишком уж сильна ее любовь к белобрысому ураганчику. — И вновь Оля сидит в своем импровизированном жилище. Она впервые задумалась о том, что ее жизнь здесь, как минимум, губит стерильность помещения. Но здесь же не операции проводят, правильно? Что может случиться? Метрик, лёжа на кушетке, пилит взглядом потолок, как вдруг слышит стук в дверь, причем настолько настырный, что аж бесить начал. — Входи уже, кто б ты ни был, — блондинка резко распахивает дверь и видит Тяпку, с почему - то испуганными глазами и поджатыми губами. — Ты чё раскис, боец невидимого фронта? — Девушка ухмыляется, глядя на парнишку, облокотившись на дверной проем. — Там... Этот... Студер начал херню какую - то гнать. А Кот... Он с ног сбил и тот... Он не дышит по-моему... — с запинками выдавливает из себя Валя. Не верится, что этот мальчишка самолично убил человека, а сейчас не может и пары слов в одно предложение связать. Оля вскидывает бровь и хлопает Тяпу по плечу, мол, "веди меня к нему", отчего парнишка ведёт ее к курилке, как на встречу идут пара пацанят, несущие это почти безжизненное тело. — Он хоть живой? — Оля кривит лицо при виде разбитого лба Вовы. — Да живой, отключился правда. Но живой. — один из ребят отвечает Метрику, шмыгая носом, — куда его хоть? — Ко мне несите. Льву Николаевичу начешите что - то, типа упал. — Да в курсе мы. Ребята кивают и продолжают нести Студера, о чем - то разговаривая. Девчонка поворачивается к Тяпкину. — А Кот где? — В курилке остался. По - моему. Корчагина кивает и держит путь к баракам. Музыки оттуда неслышно, что очень сильно напрягло. Она заворачивает к лавочкам, быстро окидывая всех сидящих у колодца. Лица кислые, взгляды тяжёлые, а движения резкие. Один только Кот сидит более - менее спокойно, крутя в пальцах прикуренную папиросу. И Алина. Оле кажется, что ей вообще на всё все равно. Метрик только приземляется на лавочку и девочка с блестящей головой поворачивается к ней. — Оля, пошли отойдем? Корчагина резко напрягается. Предложение отойти никогда ничем хорошим не оканчивалось. И пацаны об этом знают. Они синхронно поворачивают на них головы, оценивая ситуацию. Девчачьи драки жестокие, даже слишком. Но Алина сказала это беззлобно, скорее с опаской. Глаза у нее бегают и она хрустит пальцами, почти выворачивая их. Блондинка кивает и они отходят от бараков. — Ты не представляешь что сейчас было! Кот Студера знаешь почему с ног свалил? Он за тебя заступился!