Кровоцветы

      — Лондонская выставка картин и скульптур художников экспрессионистов, сюрреалистов и абстракционистов это же чертовски интересно, всю жизнь мечтал посмотреть на то, как люди, прилагая минимально усилий, зарабатывают миллионы, — бурчал Моран, проходя меж рядов произведений искусства. — И как можно совмещать любовь к классической музыке и это, — он остановился напротив полотна, который был измазан резкими разноцветными толстыми мазками. — Написано, что картина называется «Боль», как подходяще.       — Так же Себастьян, как и ты можешь совмещать любовь к спортивным машинам и автопрому семидесятых годов, — парировал Джим, рассматривая картину. — Я согласен, что не все тут удачные. А некоторые откровенно паршивые, но…       — Я тебе могу нарисовать такое же, — перебив его, хмыкнул Моран, глядя на картину с перечеркнутой розовой кляксой на ядовито-желтом фоне.       — Не сможешь, Себастьян, потому что это уже нарисовали, и оно висит тут. Вся прелесть и загадочность современного искусства в том, что те кто говорит «я могу повторить» почему то не повторяют, а сидят и осуждают, пока другие рисуют «кляксы» и зарабатывают миллионы.       — Людям действительно это интересно, или они просто делают вид?       — Я с тобой больше никуда не пойду, — фыркнул Мориарти и двинулся дальше.       На углу, рядом с проходом в другой зал, находилась скульптура. Старый годов пятидесятых телевизор, микроволновка, какие-то детали от велосипеда и прочий металлолом были накрыты рыболовной сетью, а наверху располагалось гнездо с птицей похожей на аиста. Моран даже внимание бы не обратил на огороженную гору мусора, если бы не посетительница, воскликнувшая: — Это же знаменитый «Хлам»!       — Когда я предложил куда-нибудь сходить, то не имел в виду это, — Себастьян обернулся на Джима и указал на инсталляцию.       — Ты не уточнил место, и я решил, что тебе все равно, — пожал плечами тот. — Зато ты в кои-то веки одет по-человечески.       — Ну, да, все же люди носят костюмы за семь тысяч фунтов.       — Здесь это не предел.       Они прошли в соседний зал со скульптурами, Себастьян бросил на них презрительный взгляд и поспешил в следующий. На картины смотреть было еще можно, но рассматривать час разноцветные пирамиды — было выше его достоинства.       Но следующий зал был не лучше. Джим остановился напротив картины странной темноволосой девушки в розовой кофте. Она вся была перекособочена и сидела за столом, обхватил подбородок правой рукой, а левой - правое плечо. Раскосые глаза смотрели прямо на зрителя с долей неприязни. На следующей — на темном фоне была нарисована девочка в симпатичном жёлтом платьице с рюшами на вороте. Она, нахмурившись, смотрела куда-то в пол, держа небольшой букетик полевых цветов. А ее плечо сжимала чья-то рука в темно-коричневой кожаной перчатке. Мориарти прошел дальше за угол, там в импровизированном тупике висели картины «старой школы». Это были живописные миниатюры на тему лета, деревни и жизни людей за городом. Маленькие деревянные домики вдалеке, речка, кусты и деревьями, пыльная дорога, дети на велосипедах, а за ними с высунутым языком черно-белая дворняга. Им был уделен свой собственный заповедный уголок. Джим вышел из-за угла, ступая в современную реальность.       — Пошли дальше. Тут совсем уныло, — почти соврал он, иначе бы Морана из тех трех стен было бы уже не вытащить. — Тут где-то должно быть кое-что…       — Это неплохая, — указал Моран на картину, где резкими мазками была изображена какая-то битва. Картина была вся в черно-белых тонах, а танки и пушки с солдатами угадывались только, если отойти подальше. — Она хотя бы не нарисована кислотно-ядовитыми цветами, — добавил Себастьян, глядя на недовольную гримасу Джима.       — Шампанского? Канапе с сыром грюйер? Тарталетки? — подойдя к ним, спросил официант. Парень лет восемнадцати держался так ровно, словно в его фрак был утыкан булавками. — Советую попробовать с тунцом.       На подносе меж бокалов на маленьких блюдцах гнездились тарталетки с нарезкой из тунца с сыром — одни и другие с копченой курицей. Оба украшенные веточкой укропа и красной икрой. А также кусочек хлеба с кубиком сыра, оливкой и зеленым салатом нанизанным на шпашку. Джим взял два бокала, протянув один Морану. Официант склонив голову в чем-то наподобие поклона, пошел к другим гостям.       — Увы, ничего крепче тут не подадут, — делая глоток, сказал Джим.       — По моему слишком сладкое, — ответил Моран. — Прям в тон этому всему.       Джим лишь закатил глаза и, взяв того за локоть, повел в следующий зал. Недовольство Себастьяна начинало подбешивать, оно было слишком демонстративным.       — Я уже понял, что это было моей ошибкой, — фыркнул Морирати. — Но потерпи еще пол часа, в конце должны показать картину, которая будет лицом выставки.       Они двинулись дальше по залу, мимо практически однотипных картин. Но около дверного проема Моран все же остановился, разглядывая огромное почти во всю стену по длине полотно. Оно было полностью выкрашено в черный цвет с яркими желтовато-белыми звездочками.       — Нравится? — мужчина в светло-синем костюме в токую красноватую клетку деловито поправил очки в черной толстой оправе.       — Да, — натянуто улыбнулся Моран. — Ваша?       Мужчина по-мальчишески поджал губы и активно закивал головой.       — Грин Джонс, — представился он и протянул руку. Моран ответил рукопожатием и нечленораздельно буркнул свое имя. — Эта выставка великолепна, не правда ли? — продолжил художник. — Мои картины долгое время не брали, но потом я встретил Ширли. — Он выглядел бюджетней остальных гостей, костюм сидел на его узких плечах безбожно плохо, и был судя по всему куплен по дороге в ближайшей Zara.       Себастьяну вспомнился из детства забавный случай, когда его потащили на выставку голубей. В душном павильоне в ряд были расставлены клетки с птицами, все они иногда гугукали, привлекая к себе внимание, вертели головами, с интересом оглядывая посетителей. Это был их уклад жизни, некоторые из них распушили оперение прям перед толпой зрителей, за что заводчик подкрепил инициативу горстью зерна. Все они были выведены специально и привезены чуть ли не из разных стран. Но заканчивала вереницу клетка с потрепанным обычным сизым голубем. Ему было все равно на посетителей, он судорожно метался по малюсенькой клетке, иногда расправляя крылья и пытаясь взлететь. Казалось, что его поймали на улице пять минут назад, и сейчас у него была натуральная истерика. Этот странный художник, конечно, не бился в припадке, но в сравнении с остальными выглядит очень похоже.       — А где ваша спутница? — перевел тему тот, поняв, что обсуждать хозяйку выставки его новый знакомый не намерен.       — Ищет картину мечты, — усмехнулся Моран, и пошел дальше.       — Как я вас понимаю! — воскликнул художник, догоняя Себастьяна большими быстрыми шагами. — У моего знакомого есть жена, ох, она может стоять и выбирать ювелирку целыми днями. А как она ходила в магазин, — тот присвистнул, — Ох уж эти женщины! — Художник заливисто рассмеялся.       — Действительно, — мрачно кивнул Моран, глядя на Джима, который остановился около картины с кубами, шарами и параллелепипедами. — Ты закончил?       — Десять минут, милый, — бросив взгляд на увязавшего за Себастьяном художника, почти пропел в ответ Джим.       — А, — только и выдавил тот. — Я просто думал, что… — он как-то криво улыбнулся и хохотнул, — Хах, действительно почему сразу женщины… Я, в общем… Было приятно пообщаться, — он не уклюже махнул рукой и быстрым шагом отдалился вглубь выставки.       — Кто это?       — Залетный сизый голубь, — вздохнул Моран. — Джим, я пойду выйду на пять минут.       И Моран, залпом допив шампанское, направился к выходу. Мориарти ничего не сказал на это, лишь, убрав руки за спину, продолжил демонстративно рассматривать картину, подавляя желание посмотреть Себастьяну вслед. Мир Black Tie Invited был слишком далек от того.       — Кажется вашему другу не нравится современное искусство, — обратилась к Мориарти девушка в светло-желтом обтягивающем платье.       — Он его просто не понимает.       — А вы? У вас скучающий вид. Вы либо расстроены, что он не оценил выставку, либо… вам до чертиков она надоела, — девушка говорила словно сама с собой, смотря на картину. — Хотя я не исключаю оба варианта.       — Вы весьма наблюдательны, Кейт, — язвительно улыбнулся Джим. — Я пойду пожалуй, а то с него станется уехать.       Девушка кокетливо улыбнулась, убирая на ухо прядь волос. — Хорошего вечера.       — Передавайте привет мисс Адлер, — бросил Мориарти, та лишь повела рукой.       Моран стоял на выходе на мраморных ступеньках. Чудовищно хотелось где-нибудь присесть и закурить. Но знак о запрете курящих собак с едой висел еще на воротах при въезде. И кто только придумал эти правила. Себастьян спустился ниже к каменистой тропинке. Выставка проводилась в белом двухэтажном здании похожем на особняк. При входе были поставлены три колонны на которых держался карниз. Опоздавшие гости все прибывали и прибывали: девушки в элегантных платьях, мужчины в строгих костюмах, кто с белой бабочкой, кто в галстуке под цвет пиджака. Тройка парней спешила ко входу. С виду они напоминали императорских пингвинов: вытянутые, в черных фраках, белых сорочках и издалека даже похожие на лицо. У официантов сегодня трудная ночка. Владелица выставки любила эстетику, а Моран находил чудовищный диссонанс, видя среди нелепых картин мужчин во фраках с подносами шампанского. Казалось, эпоха фраков прошла, на их смену пришли более удобный, но все еще строгие на вид костюмы, более широкого и легкого покроя. Мир упрощается, никто не любит сложностей. Но только не в искусстве. Оно становится все сложней и сложней для понимания. Деревья, природа и обычные портреты уже никому не интересны. Научиться рисовать может почти любой, и на первый план выходил эпатаж, а не талант и умение.       — Кровоцветы, — подходя к Себастьяну, сказал Джим, отвечая на давно заданный вопрос. — Новая картина Ширли Райн. Она ее купила за не один миллион долларов. Мы тут из-за нее, — он чиркнул зажигалкой, прикуривая. — Кое-кто очень хочет ее себе. Нужно было разведать обстановку, не привлекая внимания.       — А я уж было подумал, что ты это всерьез, — с долей облегчения сказал Себастьян.       — Знал, что тебе не понравится, но не думал, что настолько. Однако, твои комментарии сыграли только на руку, отгоняя назойливых любителей что-либо пообсуждать.       — Мистер, — на плечо Джима тут же упала тяжелая рука охранника, — тут нельзя курить.       — Да? — растерянно моргнул Джим. — Извините, — и, сделав затяжку, потушил сигарету о железный край мусорки. — Все.       Охранник недовольно хмыкнул, из его рации донеслось шипение, какие-то голоса, и, ответив «иду», он двинулся куда-то за особняк.       — Вот зараза, — прошипел Мориарти, — это была последняя. Ладно, идем, — он внезапно повеселел, и широко улыбнулся, взял Себастьяна под руку, — займем первые ряды и покончим на сегодня.       — Будешь должен за этот спектакль, — усмехнулся Моран, и они в ногу шагнули на лестницу.       В первые ряды они успели. Остальные гости, потягивая шампанское больше разговаривали друг с другом, чем интересовались главной картиной вечера. Картина служила лишь дополнением, в основном прием был ради того, чтоб все вспомнили кто такая Ширли. Это была высокая блондинка, с постоянным завитыми кончиками волос, у нее было очень узкое лицо, небольшие глаза и тонкий длинный нос. Красавица она была так себе. Ко всему прочему, она постоянно посещала солярии, потому что считала, что мода на белую кожу уходит, а она должна следовать всем стандартам красоты.       Ширли процокала каблуками к кафедре и остановилась в одном шаге от нее. Вставать за ней она не собиралась, иначе ее новое длинное синее платье, с разрезом до бедра и большим декольте никто не увидит. К тому же по всему подолу были пришиты настоящие сиреневые и малиновые гвоздики. Она была, как обычно, с распущенными волосами. Неприятели да и приятели за глаза говорили прессе, что так она скрывает длинную шею и огромную уродливую родинку внизу затылка, но сама Ширли просто любила свои волосы.       — Доброго вечера, леди и джентльмены! — она мило улыбнулась. — Все уже наверное видели, мою новую покупку. «Шар» Кена Уирмы стоил своих денег, и я ни на секунду не жалею о ее покупке. Но сейчас я вам представляю полотно, которое перевернет ваш мир с ног на голову. Оно внушает ужас и страх, — девушка поднял указательный палец, — и притягивает к себе этим ужасов. — На сцену вывезли полотно завешенное черной тканью. Толпа зашушукалась. — Я представляю вашему вниманию произведение искусства неизвестного художника — «Кровоцветы». — И она сбросила черную ткань.       Эту картину никто и никогда прежде не видел. Она была секретом, который хранился аки государственная тайна. Многие знали название и уже гадали, что там такого могло быть нарисовано. Но большая часть гостей не знала даже и этого.       Черная ткань упала слишком громко в гробовой тишине зала. На полотне был нарисован странного буро-коричневатого цвета улыбающийся ребенок. Не раскрашен, без теней, просто словно обводка. Кончики его волос завивались в аккуратные спиральки. На заднем фоне были изображены какие-то цветы, похожие на лилии. А может быть это просто был такой фон. Краска была довольно блеклой, что старило картину лет на пятьдесят.       Толпа взорвалась аплодисментами. Сейчас им всем все очень нравится, они все улыбаются и рассказывают друг другу, какие они все хорошие друзья и приятели. Правду Ширли узнает завтра из газет, когда репортеры The Sun выльют на нее ушак грязи со ссылкой на «достоверный источник». И когда в колонке The Times появится интервью одного из гостей. Возможно она даже подать в суд за клевету, чем еще больше подогреет интерес е своей персоне. Люди любят скандалы, интриги, расследования.       — Где она ее только достала… — Моран, наклонив голову, разглядывал улыбающегося парнишку. — Странная какая-то.       Джим обернулся, словно заинтересованный обсуждением полотна. Но на самом деле его внимание, еще когда он выходил к Себастьяну, привлек мужчина, одетый в дорогой американский костюм глубокого синего цвета — Роял Блю с бабочкой, и высунутым из кармашка краем белого платка для завершения образа. Русые волосы были слегка прилачены и уложены назад, однако пара прядей все же выбивалась и падала на высокий лоб. Теперь же он стоял поодаль от остальных и почти прожигал картину взглядом.