Вчера был четверг

      Ромка умер.       Антон, как услышал это от истерично задыхающегося Бяши, застыл, не зная, как себя вести. С домашним телефоном в руках, уставившись в одну точку, Петров молчал, а на другом конце его друг то выл, то задыхался, пытаясь что-то сказать, то выкрикивал что-то вообще максимально непонятное, что даже при помощи переводчиков или, на худой конец, логопедов разобрать невозможно.       В смысле «умер»?       Петров глупо посмеялся, внутри что-то словно упало. Бяша продолжал рыдать в трубку, а Антону казалось, что это какая-то тупая шутка. Очередной спектакль, проверка, что угодно ещё. Он ведь не совсем идиот, чтобы в это поверить, правда же? Они с Ромой разошлись меньше часа назад, что такого произойти должно было за это время? На него напали? Так он же сам на кого угодно нападёт. У него случился сердечный приступ? Тоже нет, у него со здоровьем проблем не имеется, да и вроде как настроение у Пятифанова было более-менее порядочное. Что ещё с ним могло случиться? Упал лицом на камень и погиб? Решил попить воды, подавился и утоп? Заклевали гуси? Унесли муравьи? Похитили пришельцы? Живым вознёсся на небеса в ранг святых? Да это ж всё бред, так что нихуя тут не сходится. Не умирал Ромка. Ничего с ним не случилось. Петрова просто опять вовлекли в какое-то нелепое детское шоу, наверное, чтобы Польку потом так припугнуть. Или уже самого Антона. — Бяш, дважды со мной это не прокатит, — с холодной усмешкой произнёс Антон. Бяша всхлипнул. — Всё нормально с Ромой. Хотя как актёр ты явно подрос. Я бы тебе десятку за это представление поставил. Молодец.       Бяша делает такой протяжный и глубокий вдох, что Антону на мгновение показалось, что он сейчас выровняет тон и заговорит с ним, как обычно. Пошутит, объяснит, что это вообще такое было, а потом они вместе ещё разок всё отрепетируют, только роли поменяют. Но этого не произошло — Бяша срывается и снова всхлипывает и едва ли не скулит, и Антону уже почти физически больно это слушать.       Но ничего же не случилось, верно? Всё в порядке. Это часть игры. Они продолжают спектакль. — Это… Это не шутка, Тош, на! — почти выкрикивает он. — Ромка… я не знаю, что он сделал, там… там всё в крови было, даже стены! Понимаешь?! Он умер, Тоха, умер!       Ему не нравится это слушать. Рома совсем недавно был в порядке. Да, в последнее время он был максимально странный, но они виделись около часа назад. Не могло за это время что-то случиться. Или… или даже если могло… маньяк же давно пропал, да и это не ночью случилось! И не в лесу даже! Ещё совсем светло, даже четырёх часов нет, так какого хуя? Ничего не сходится. Не может такого быть, чтобы Ромка вот так вдруг взял — и умер.       С Ромой всё в порядке. Он в порядке. Это плохая шутка, спектакль, недопонимание. Бяша просто переигрывает. — Бяш, это не смешно уже, — спокойно отмечает Антон. — Прекращай, серьёзно. Потом скажешь, что это вообще было и-       Но Бяша кладёт трубку, даже не дослушав. И тем лучше. Нечего всякий бред нести, тем более такой. Шутки со смертью конкретно в этом посёлке — дело максимально неуместное, учитывая все пропажи детей и странности, происходящие вокруг, начиная с чёрного гаража и заканчивая местным фольклором.       После этого звонка Антон чувствует себя так, словно его расщепило. С одной стороны, ему было до странного спокойно, он ни о чём не волновался, продолжал заниматься домашними делами и даже решил задачи по алгебре на завтра. Оля ему рассказала про какой-то свой сон о подсолнухах, «высоких таких, прямо как папа!», и он отстранённо кивал, будто не ощущая собственное тело. С другой же стороны, его немного пробила лёгкая такая тревога, даже волнение, как перед итоговой контрольной или зачётом — а вдруг не прокатит? Бяша не перезвонил ни через час, ни через два, и Антон даже попробовал сам ему набрать, но ответа не последовало. Потом, уже ожидая смех Ромки и его «ага, попался!», набрал ему, но никто не поднял трубку.       Всё. Должно. Быть. В. Порядке.       Они с Бяшей договорились созвониться после того, как Рома пойдёт к себе. Бяша реально стал переживать за своего лучшего друга, наблюдая за тем, как он постепенно киснет и чахнет невесть из-за чего. Отчего-то им обоим стало очевидно, что наибольший эффект на Ромку производят взаимодействия именно с Антоном, поэтому было принято сначала, как бы так сказать, задобрить его короткой прогулкой вместе, а потом уже Бяша должен был подключить всё своё очарование и харизму, чтобы наконец-то достучаться до Пятифанова. Он последние недели две собирал эти жвачки с новыми наклейками, они с Ромкой вместе должны были их распаковать и заценить, чё там и как, вот и всё.       Неужели за это время они успели договориться устроить какой-то слезливый концерт? Что там у них творилось вообще? У них, блять, реально просто не могло хватить времени всё это обговорить. Но и умереть Рома за это время тем более не мог. Это ведь… не так работает! Он ещё час назад видел его. Слышал его. Они даже обнялись и Рома на мгновение так крепко стиснул его в руках. Без часу мертвецы так не обнимают. Живой он был, живой!       Но всё тихо, ни Бяша, ни Рома на звонки так и не отвечали. Ни через час, ни когда даже папа вернулся с работы, рассказывая маме про какую-то суету в посёлке. Антон знал, что это никак не связано с Ромкой. Просто быть такого не может. Не только же с Ромкой может беда случиться, что врачи и милиция приезжает, так ведь? Тут достаточно странных людей, больных стариков, бухающих молодых родителей, кого угодно ещё. — Господи, бедный ребенок… — голос мамы звучит сочувствующе, но разве что как тогда, когда услышишь что-нибудь грустное и возмутительное из передачи по телику. Не как если бы пострадал кто-то близкий или хотя бы знакомый. Не так. Ни разу не так. — Довести так — постараться надо. Хотя какая там семья была… Там и стараться не нужно. — Сейчас возьмутся за них, да толку-то от этого? Раньше надо было. Сейчас уже поздно, — бубнил папа себе под нос, пока мама гремела посудой в раковине. Затем послышался тяжёлый вздох, очевидно, папин. — Скоро к нам придут, наверное…       Антон поворачивает голову в сторону родителей, очевидно заинтересовавшись темой разговора, но мама пресекла любые расспросы очень легко — женщина закрыла дверь, тем самым ещё и демонстрируя сыну полное нежелание объяснять хоть что-то. Снова взрослые разговоры, снова что-то, во что ни ему, ни тем более Оле соваться незачем. Одно радовало: они хотя бы не ругались, всё было в порядке, просто что-то в посёлке случилось, вот они с папой и решили это обсудить. Ну, так, как обычно обсуждают новости, сплетничают или что угодно ещё.       Они не Ромку обсуждали. Не поэтому дверь закрыта, а разговор перешёл на полушёпот, чтобы даже если Антон стал подслушивать, всё равно ничего не услышал.       С Ромкой всё хорошо.       Антон продолжает убеждать себя в этом и тогда, когда в дверь постучали, и когда мама окликнула его, позвала вниз, странным взглядом окинув напоследок. Не тем строгим родительским взглядом, когда подозреваешь своего ребёнка в какой-то шалости, из-за которой к тебе вечером заявляется Тихонов, а почти усталым, таким, будто неизбежное всё же наступило и пришло время делать то, что реально не хочешь. Отложить на потом уже невозможно, готов ты или нет — без разницы, вариант отступить попросту отсутствует.       Тихонов смотрит на него как тогда, в участке, почему-то сочувствующе, будто вот-вот широкая ладонь опустится ему на плечо и ласково похлопает. И, что самое странное, это действительно происходит, и у Петрова будто земля из-под ног уходит.       Что происходит? — Привет, Антон, — поздоровался мужчина со вздохом. — Поговорить нам надо. Очень серьёзно.       У него вообще в голове проносится ураган мыслей, начиная от обнаружения маньяка до, тьфу-тьфу, чьих-то сплетен о том, как они с Бяшей и Ромкой за школой курили. Ну, как курили — Тоша рядом стоял, а ребята одну на двоих делили, вообще не стесняясь никого и ничего. — Не стойте в дверях. На кухню проходите, — доносится до них обоих голос мамы, и Антон легко разворачивается, всё ещё недоумённый, проходя в уже открытую кухню. Папа кивает ему, так же, как и Тихонов, хлопает по плечу, и Антон провожает его ещё более непонимающим взглядом. Смотрит потом на маму, которая будто взгляд прячет, на Тихонова, и осознаёт, что всем известно что-то, что с ним связано, но он сам об это ничегошеньки не знает.       Тихонов проходит на кухню, садится за стол и достаёт бланки, неспешно принявшись заполнять шапку, изредка уточняя что-то у мамы, которая, кажется, с кухни уходить не собиралась. Ставит на плиту чайник, не задаёт никаких вопросов, даже не смотрит на них, будто так и надо. Будто это нормально, что к твоему ребёнку пришёл милиционер с расспросами, ничего напрямую не говоря, не объяснив, что случилось.       И эти взгляды, которыми все его одаривали. Такие… сочувствующие. Почти грустные. Будто это у него, Антона, что-то случилось, хотя нормально всё было. Во всяком случае, до того, как пошли странные разговоры родителей и подозрительная поддержка, оказываемая как бы заранее, будто подготавливая и успокаивая.       Вот это его напрягало куда сильнее, чем если бы на него прикрикнула мать, обвинила в какой-то херне и сказала идти объясняться к Тихонову, которому, видимо, в этом селе больше всех надо разбираться вообще с любыми нарушениями. — Так-с… — закончив, наконец, заполнять шапку, протянул Тихонов, подняв на него взгляд. Антону было пиздец как неуютно. — Мне нужно задать тебе несколько вопросов. Это касается твоего друга, Романа. Пятифанова. Вы вместе ко мне как-то приходили в участок.       Мама недоумённо покосилась на Антона, желая задать напрашивающийся сам собой вопрос, но всё же промолчала. — Вы хорошо общались? — спрашивает мужчина. Петров уверенно кивает. — И вы были близкими друзьями или больше как одноклассники? — Мы с Ромой и Бяшей всегда вместе гуляем. Как лучшие друзья. — То есть, если бы у Ромы были какие-то проблемы или, может, переживания, ты бы об этом знал? — Ну… да?..       Что происходит? Что случилось? Всё же нормально было. Ромка не мог влезть в неприятности за это время, да и если бы у него всё же были какие-то планы на «пойти и набедакурить», то он бы им с Бяшей всё рассказал. Он всегда предупреждает о каких-то интересных делах, в крайнем случае, Тоха узнаёт об этом от Бяши, который более сговорчив и болтлив. С тех пор как они стали общаться ещё ни разу не было такого, что Ромка бы вдруг взял и оставил их в стороне. — Так вот, Антош. Ты — последний, кто видел Рому… — и, будто желая что-то сказать, но резко передумав, Тихонов запнулся. — После школы. Ты можешь назвать примерное время и место, где ты видел его в последний раз?       Мальчик аж забывает, как дышать, уставившись на Тихонова почти с ужасом. Неужели с Ромой что-то случилось? Маньяк вернулся? Он пропал? Его похитили, сделали с ним что-нибудь, утянули туда же, куда и всех остальных? Это невозможно. Попросту не имеет смысла. От его дома до дома Ромы пройти каких-то минут десять, и… и вокруг столько других домов, и все со школы шли, людей много было. Он не мог не попасться кому-нибудь на глаза, не мог просто исчезнуть, испариться, перестать существовать. — Что случилось? — игнорируя вопрос Тихонова, Антон задаёт свой. — Что с Ромой?! — Антон! — повысила голос мама, напоминая о своём присутствии. — Мы это и пытаемся выяснить. Поэтому, будь добр, расскажи, как всё было.       Ему становится так больно и страшно, что он едва может из себя выдавить хоть что-то. С Ромкой что-то случилось. Ромка, походу, пропал. Так внезапно и неожиданно, не давая никому ни подготовиться, ни даже попробовать всё обдумать, чтобы вспомнить всё до мельчайших подробностей. Вдруг он сейчас скажет какую-нибудь ерунду, а потом вспомнит, что ошибался? Что пропустил что-то? Что где-то недорассказал? — Мы вместе со школы пошли, как уроки закончились. То есть, в два часа где-то, — принялся вспоминать Антон. — Он… Рома иногда провожал меня, потому что я через лес хожу. Присматривал за мной и Бяшей, чтобы нас маньяк точно не тронул. — Пятифанов, конечно, пострашнее маньяка любого будет, — выдаёт Тихонов, и эпитет «будет», брошенный им так небрежно, вселяет в Петрова такую надежду, что он почти улыбается. — Так что потом было? Как далеко тебя он провёл? Может, вы заходили куда-нибудь, задержались где? — Он меня почти до калитки провожает обычно. Мы поговорили пару минут и разошлись. Никуда не заходили, нигде не гуляли. Может, минут за десять дошли и он пошёл к себе.       Тихонов застрочил ручкой, записывая показания в бланке. Антон хотел было качнуться вперёд, заглянуть, чтобы увидеть, что он там такое пишет, но мама в этот момент поставила кружки с чаем на стол и хмуро глянула на него, как бы приказывая не делать глупостей. — Спасибо, Карина, — сказал мужчина. Мама прошла к Антону, положила холодные руки на плечи, взглянула на служащего и только кивнула. — Так, Антош. Сейчас постарайся хорошо подумать и только потом мне отвечать. Хорошо?       Мальчик кивает. — Были ли у Ромы какие-то недоброжелатели? Может, он враждовал с кем-то в последнее время или кто-то его преследовал? Не замечал никого подозрительного в его окружении?       Антон будто весь сжался. Кухня стала такой неуютной и давящей, пейзаж за окном перестал быть по-весеннему ярким и пёстрым, словно в чистые акварельные краски — новенькие такие, ещё ни разу не использованные — щедро окунули грязные кисточки и изо всех сил перемешали. На Рому что, напал кто-то? Его похитили? Убили? И это за то время, что он до своего дома дошёл? Быть такого не может, он же… и дерётся хорошо, и нож-бабочка у него всегда при себе. Он бы смог за себя постоять, даже если бы на него кто-то взрослый напал. Господи, да в крайнем случае он же и бегать быстро умеет!       Не может это с Ромкой случиться. Только не с ним.       И даже если вспомнить, то никого нового рядом не появлялось. Рома пусть и пребывал в плохом настроении, но всё равно сообщил бы, если бы его кто-то доставал.       Абсолютно всё было так же, как и всегда. — Нет. Ничего подобного, — сипло отозвался Петров, поправляя очки. Тихонов записал его ответ тотчас же. — А сам Рома как себя чувствовал в последнее время? Вёл ли себя подозрительно? Может, тебе иногда казалось, что он как-то изменился, замкнулся в себе? — Нет же. Всё было в порядке, — даже не подумав, выдаёт мальчик, окончательно запутавшись. — Что случилось?       Тихонов успевает только поднять свой взгляд на него, как Антон, не сдержавшись, задаёт другой вопрос резко и слишком твёрдо для ребёнка. — Рома умер?       От одного этого словосочетания, произнесённого вслух собственным ртом мальчика бросает в холод и начинает подташнивать. Он не хочет даже представлять что будет дальше если сейчас милиционер начнёт выражать ему соболезнования по поводу смерти друга.       Мама успокаивающе погладила его по плечам, но лучше от этого не было. Они все знают, что случилось, но говорить не хотят. Что это всё значит? Рома умер или жив? Он пропал или на него напали? Зачем они задают такие вопросы и почему не могут прямо сказать, что конкретно происходит? Они что, не понимают, что Антону нужно это знать?       Почему все вокруг в упор игнорируют его? — Тош, не надо сразу так думать. Ещё ничего неизвестно, врачам нужно время, — Тихонов откладывает бланки в сторону, кажется, собравшись его успокаивать. Антон не переживал, не волновался, ему просто было неуютно и некомфортно, но конкретно этот его жест буквально выбил из него весь воздух и странное спокойствие. — Есть шанс, что всё обойдётся. Во всяком случае, помощь подоспела очень вовремя, поэтому есть все шансы, что Рома придёт в себя. Не сегодня, так завтра, не завтра — тогда послезавтра. — Как в себя придёт — сходим проведать, — заверила Тошу мама. А Тоша понимал всё меньше и меньше, и впадал во всё большее отчаяние просто от отсутствия понимания, что, блять, случилось с Ромой после того, как они разминулись. — Я даже не знаю, что случилось! — наконец, выпаливает мальчик, резко подскакивая. — Что с Ромой? На него кто-то напал или… или он потерялся?.. Я не понимаю… Почему никто не может сказать, что вообще произошло?!       Мама молчала. Тихонов посмотрел на неё с лёгким недоумением, которое впоследствии сменилось полным пониманием. Да, он прекрасно знал, что случилось, как это знала и мама, и папа, но почему-то никто не посчитал нужным сообщить Антону, что случилось с одним из самых его близких друзей.       С чуть ли не единственным другом впервые за столько времени. — Мы пока не можем сказать точно, пока не выясним все детали, Антош, — честно сказал Тихонов. — Просто иногда случается такое, что человек… решает добровольно уйти из жизни. И нам сейчас нужно выяснить, было ли это по его собственной воле или кто-то Роману помог сделать то, что он сделал. Мне очень жаль, Антош.       Антон уставился на следователя круглыми глазами, голова резко разболелась и мальчик почувствовал, как вся кровь мигом отливает от лица. Сильно затошнило и Антон сделал шаг назад, боясь, что его на самом деле сейчас вырвет. Добровольно сделать… что?.. Уйти из жизни?       Петров знал что такое суицид. Узнал ещё раньше, чем психолог объяснил доступными ребёнку словами то, что иногда человеку может быть так невыносимо жить, что он решает убить себя — об этом в пылу ссоры говорил папа, думая, что дети не слышат. Он упоминал, что те люди, которым он перешёл дорогу, не успокоятся пока или сами его не найдут, или не узнают что он кинулся под поезд, отдавая долги собой.       Антон также знал что причин для такого поступка может быть очень много. А может и не быть совсем. Уже врач говорил, что одни из таблеток, которые принимает мальчик, так же прописываются тем, кто склонен наносить себе вред.       Был ли Рома склонен?       Неожиданно мальчик нахмурился и помотал головой. — Рома не мог такого с собой сделать! — сказал он уверенно. — Он бы не стал себя убивать!       Тихонов глубоко вздохнул. Краткий миг на его худом лице отражалась настоящая мука, а потом он перевёл на Антона взгляд и положил свою тяжёлую ладонь ему на плечо. — Я понимаю, Тоша. Будь по-твоему, — говорит он мягко. — Просто расскажи мне всё, что ты можешь сказать о Роме. Важна любая мелочь — всё что угодно может привести нас к тому, кто это сделал.       Антон сжал кулаки. Рома говорил, что ментам веры нет, что у них только отчётности на уме, но делать было нечего, даже учитывая тот факт, что и в том же в деле с маньяком эти горе-следователи проявить себя не смогли.       Но с другой стороны и Рома-то не пропал.       Хорошенько пораскинув мозгами, Антон заговорил. Рассказ получился слегка сумбурным и нелепым потому что Антон всё время места себе не находил, то запинаясь, то тараторя, то пропуская детали, то излишне углубляясь в описание. Он правда не знал о чём он говорит; казалось логичным дать понять, что Рома сам никак не мог наложить на себя руки. — И вот всё было нормально, он меня каждый день провожал, хвалил мои рисунки, рассказывал что делал или что хочет сделать, — говорил мальчик, чувствуя, как в груди тупо болит; Антон сам Рому практически никуда не приглашал. — Он очень много шутил и смеялся. У нас были планы на лето.       Блять. «У нас».       Антон замолчал. Все эти планы и желания обсуждались когда Рома казался на седьмом небе каждый день, когда вечно вытаскивал друзей погулять, подначивал свалить с уроков, шутливо и мягко пихал Антона корпусом в бок, пытаясь повалить в сугроб, смотрел ему в лицо так, как обычно смотрят на девочек. Когда Рома только начал осознавать что-то новое в себе и ещё не успел этого испугаться, а потому ощущал эйфорию от любого доброго жеста в свою сторону.       То, что произошло с ним потом, Антон окрестил принятием, а потому старался проигнорировать тот факт, что планы как-то постепенно обсуждаться перестали. — Затем он отдалился. Казался всегда уставшим и плохо спал. Забил на всё, — продолжил Петров надтреснутым голосом. Мама рядом тихо вздохнула. — Ты же говорил, что он был в порядке, — подсказал Тихонов.       Антону захотелось плакать. В глазах мужчины не было ни осуждения, ни подозрения. — Я надеялся, что он в порядке, — Антона начинало заносить. — Я спрашивал и Бяша тоже спрашивал. Он нам ничего не говорил.       Были ли они недостаточно настойчивы? Думал ли Рома, что они не поймут? Или что он не заслуживает понимания?       Тихонов смотрел на него грустными взрослыми глазами человека, который явно уже сталкивался со случаями, когда люди вот так же сидели перед ним и отрицали очевидное, принять которое невыносимо. Думать о том, что близкий человек может хотеть умереть так сильно страшит и давит не только потому, что ты ничего не предпринял для улучшения его состояния, но и потому что даже если ты сделал всё от тебя зависящее этого может оказаться мало. Даже взрослые не всегда могут справиться, а Антону и Бяше двенадцать лет. Что они там понимают в тонкой душевной организации? — Я не понимаю, — говорит Тоша вслух, чувствуя, как ком в горле не даёт нормально произносить слова. — Почему он сделал это?       Мама подступает и её ласковые руки опускаются Антону на плечи и зрение застилают слёзы. Лучше бы на Рому напали бандиты какие или батя его ебанутый, которого сам Ромка уважал. Антон мог бы злиться и возможно даже мстить, перенаправил бы свои отчаяние, тревогу и горе в ярость и это предало бы ему энергии на свершение любых действий. Он бы каждый день бегал к другу в больницу и постепенно всё стало бы нормально, потому что Ромка бы всеми всегда силами хочет доказать какой он крутой и как его ничто никогда не сломит. Как может быть нормально теперь он себе представить не может, потому что не находя объект для выпуска эмоций он начинает ненавидеть всех: Рому за то, что не доверяет им; себя и Бяшу, потому что видимо не проявили себя как те, кому можно доверять; отца Ромы за то, что не уделяел сыну достаточно ласки и внимания; Тихонова за то, что он спокоен, хотя Рома почти умер; это ебаное село с его зашоренными зековскими понятиями. — Ты сможешь у него спросить потом, — Тихонов аккуратно похлопал мальчика по спине, пока тот утыкался матери в бок. — Его состояние стабильно, и я обязательно буду держать тебя в курсе.       Он уходит через некоторое время, и как только за ним закрывается дверь, родители мигом оказываются рядом, спрашивая, как сын себя чувствует, и уверяя, что всё обязательно будет хорошо. Антон кивает и отказывается от предложения пойти к Оле посмотреть мультики.       Поздним вечером Антон всё же смог дозвониться до Бяши. Вернее, до его дома — подняла телефон мама мальчика и лишь после уточнения личности звонившего подозвала к телефону сына. — Ало, на, — раздался знакомый голос и Антона под рёбра кольнула совесть — Бяша явно много плакал и теперь слегка гнусавил и хрипел. — Бяш, это я, — сказал Петров, сразу решив обозначить свою позицию. — Прости, что не поверил. Я не думал, что… Что это всё по-настоящему.       Приятель помолчал немного. Антон даже думать не хотел как тому должно было быть больно и страшно справляться с этим одному. Рому он как брата любил. — Я бы никогда так шутить не стал, на, — сказал наконец Бяша. — Не по-человечески это.       Антон тяжко выдохнул. Вот так, получается. Не «по-пацански», не «по-братски», а «по-человечески». Мальчику ещё сильнее захотелось попросить прощение — Бяша из них троих на самом деле был скорее всего самым преданным и чутким, он бы действительно никогда не стал шутить о том, что кто-то из друзей умер, особенно учитывая то, что сам смерти боялся больше чем чего-либо ещё. Антон внутри весь сжимается от неприятной тянущей боли в животе и ему в который раз кажется, что сейчас он заплачет, но, как и всегда до этого, он отгоняет это чувство.       Вместо того, чтобы реветь, он спрашивает, потому что надеется, что Бяша как и он сам сейчас ощущает острую нужду в поддержке: — Как ты? Давай поговорим?