Вчера был четверг

      Время шло. Особых новостей никто из них не получал. В этом хорошего мало было, на самом деле, но это вселяло надежду: по крайней мере, Рома до сих пор жив. Если бы он… не выдержал, то их бы явно уже позвали хотя бы попрощаться.       Рано утром, уже в понедельник, в доме наконец-то зазвонил телефон. Антона от занятий освободили до конца недели, давая время прийти в себя после такой трагедии, поэтому он сам снял трубку, ожидая услышать голос Бяши. Но звонившим оказался не он вовсе, а Тихонов, и Антон внутри весь напрягся, больше всего на свете боясь услышать, что Ромы больше нет. — Привет, Антош, — говорит мужчина. Звучит он… не грустно, не опечалено, не сочувствующе. Петров даже сказал бы, что он почти рад. Воодушевлён.       О, господи. — Здравствуйте, — поздоровался мальчик, затем замолчав. Он ведь позвонил, чтобы сказать, как там Ромка, да? Их-то пока не пускают к нему — Бяшу отправили к психологу, которого в школе у них не было, потому что, пфф, зачем они там, и единственный таковой обнаружился в больнице, в которой Рома и находился. И сколько он пытался выведать, в какой он палате или хотя бы как себя чувствует, столько ему и говорили не лезть и дать Пятифанову спокойно восстанавливаться. Так что они не знали о нём и его состоянии ровным счётом ничего, и возможности что-нибудь узнать у них так же не было. — Ромка твой сегодня очнулся. Можете навестить его, он хоть повеселее будет. Мне он не очень обрадовался, — сказал мужчина, и Антон даже тихонько посмеялся, не до конца осознавая услышанное. — Всё, беги к взрослым, мне тоже идти надо.       Разговор длился меньше минуты, но переваривал его Антон долго. Не сразу даже трубку положил обратно к телефону, потому что обдумывал всё услышанное. То есть, Ромка в самом деле очнулся? Пришёл в себя? Не умер? Он сможет увидеть его, прикоснуться, убедиться, что он действительно жив? Сейчас всё это кажется чем-то сверхъестественным. Они с четверга уже не виделись, не разговаривали, не созванивались вечером аккурат под окончание мультиков Оли. Не собирались все вместе, чтобы погулять, пока вокруг не стемнеет.       Рома живой. Не умер. Выкарабкался. И сейчас всё должно наконец-то образумиться и прийти в норму.       Маму Антон нашёл во дворе вместе с Олей — малышка собирала цветочки, в частности одуванчики. Их было не так много, но они пестрели ярко-жёлтым, мгновенно бросаясь в глаза.       Наконец-то весна снова стала такой, какой и должна быть — цветущей, разноцветной, дышащей. — Мам, а можно я… Ромку навещу? Он в себя пришёл, — заговорил Петров, привлекая внимание мамы. Оля продолжала срывать одуванчики, найдя особенно длинные и пушистые, почти как маленькие подсолнушки.       Мама посмотрела на него с лёгкой неуверенностью, и Антон поспешил объясниться и уверить её, что всё взаправду. — Тихонов позвонил, сказал, что уже можно навещать.       Женщина вздохнула, будто колеблясь, а потом всё-таки кивнула. — Одного тебя никто не пустит дальше регистратуры, — строго отчеканила она. — Сейчас я Олю соберу и можем идти.       Оля, точно маленький пушистый одуванчик, посмотрела на маму, услышав своё имя. Антону вообще не хотелось, чтобы Оля на что-то такое смотрела и хоть немного понимала подобные вещи, но иного выбора у него не было. Пришлось терпеливо ждать, пока Оля согласится надеть платье, ещё не испачканное землёй и травой, пока разрешит волосы ей причесать, пока вообще сообразит, что они идут куда-то.       Гулять Оля очень любила. Одной ей нельзя было никуда ходить, по посёлку особо шастать не приходилось даже с Антоном — ему тоже не везде можно было появляться, в частности из-за пропадающих детей. Девочка, обрадованная, чуть досидела, пока мама её заплетала, и впереди всех бежала, когда они уже выходили из дома. Даже не останавливалась у каждого особенно пушистого цветочка, хотя ей очень хотелось, да и во дворе у них «таааакииииих» не было. И мама их на днях должна повырывать, потому что ей эти сорняки мешают.       Ой, сколько крика будет, как Оля узнает об этом…       В больнице здесь Оля ещё не была. Из-за того, что почти всю зиму она провела дома по большей части взаперти, её не брало ничего страшнее обыкновенного насморка, так что и поводов для посещения больницы не было. Но она их не любила. Во всяком случае, в городе больницы были другими, устрашающими, со строгими медсёстрами и врачами, и с этим гадким процедурным кабинетом, где у неё брали кровь на анализ.       Тут ей ещё не приходилось ни кровь сдавать, ни сидеть с мамой в очереди, чтобы им выписали сироп от ангины, противный такой, что осипшая Оля его через слёзы всегда принимала. — А к кому мы идём? — интересуется она, облюбовав всё-таки небольшое скопление одуванчиков. Белых, пушистеньких, таких по-смешному круглых. — Рома заболел, — ответил Антон, освобождая тем самым маму от необходимости сочинять небылицы. — Но я сам к нему зайду, а то вдруг ты ещё заразишься. — Но я тоже хочу!.. — возразила она, сорвав несколько одуванчиков, в её крохотных ручках кажущихся огромными. — Я не буду болеть, честно!       Оля знала Рому. Иногда наблюдала за ним, когда он заходил в гости. С таким искренне девчачьим интересом рассматривала, потом, видимо, привыкла и осмелела достаточно, чтобы иногда подходить и спрашивать его, какие ему нравятся принцессы и на какую похожа она. Пятифанов сначала так терялся, ха-ха, он ведь с такими мелкими девочками разговаривал в последний раз тогда, когда сам такого же возраста был.       И как же это смешно со стороны выглядело — приставшая с расспросами о принцессах Олечка и внешне такой грозный, но абсолютно растерянный Рома, пытающийся что-то ей ответить и жалобно посматривающий на Антона в немой просьбе помочь. Наверное, именно эта его смущённая растерянность его и погубила или же Оля чисто по-женски интуитивно поняла, на какие конкретно точки давить, как заглядывать в глаза, улыбаться и хвалить, раз уже к концу того же вечера Пятифанов растаял перед ней до состояния киселя, с лёгкой душой позволяя из себя верёвки вить. Антон тогда только фыркнул и подумал, что по Ромке сразу было понятно — он слаб перед девочками даже больше, чем сам Тоша. — Посмотрим, — отвечает уже мама, и, взяв её за руку, повела прямиком ко входу в больницу.       Старые деревянные двери и оконные рамы, серо-розовая краска, раздражающий узор напольной плитки. Антону всё кажется таким недружелюбным и отталкивающим, хотя пышная дама в регистратуре вовсю принялась расхваливать Олечку, которая первая подошла к ней, чтобы поболтать. Мама тихонько шикнула, Оля насупилась и отступила, разрешая старшим начать дурацкие взрослые разговоры.       Пока мама уточняла, к кому конкретно они пришли и можно ли потом Антону приходить навещать своего друга самостоятельно, Оля всё исследовала, большими глазами рассматривая огромный кактус, почти касающийся потолка. Подозвала Антона, показала ему, потом пошла дальше изучать местную флору, снова позвала и удивилась ещё больше, когда нашла целое семейство кактусов.       Антон разглядывает растения, а затем вдруг говорит: — Оль, послушай, — сестра мигом поворачивается на его серьёзный тон. — Ты только… только не расспрашивай Рому о его болезни. Он переживает сильно, давить нельзя, поняла? Девочка решительно кивает. — Антон! — доносится до них обоих голос мамы. Оля сразу метнулась к родительнице, всё так же не выпуская из рук пушистые одуванчики, изо всех сил стараясь их не растрепать. — Пойдём. Нам на второй этаж.       Лифт, пусть и существовал в этом богом забытом месте, не работал, поэтому пришлось идти по лестнице, открывать очень скрипучие огромные двери, потом искать эту несчастную палату, чтобы Антон прямо перед её дверями резко замялся, разволновавшись до трясущихся рук.       Вот там Рома. Живой, не мёртвый, с ним всё скоро будет хорошо. И он прямо сейчас сможет наконец-то его увидеть, услышать, почувствовать, убедиться, что он правда в порядке, что он всё ещё тёплый и мягкий. Что такого больше не повторится и они снова будут гулять вместе, как и раньше. А потом и вовсе забудут, что он когда-то пытался убить себя.       Оставить их. Бросить. Даже не дать шанса разобраться в проблеме и помочь хоть чем-то.       Петров уже хотел было открыть дверь и зайти, но его опередила Оля, едва не влетая в палату в тот же момент, как мама подтвердила, что да, Ромка именно там. — Привет! — восклицает она, оказавшись уже внутри. Рома аж дёргается, не ожидая ни гостей, ни Оли тем более.       Девочка несётся прямиком к Роме, который только успевает чуть привстать, как-то отстранённо наблюдая за тем, как Оля бежит к нему, и одуванчики друг о друга трутся, пушинки разлетаются во все стороны.       Антон не успевает схватить её и вывести из палаты. Он оказывается внутри уже тогда, когда Оля радостно протягивает опешившему Пятифанову остатки от одуванчиков, счастливо посмеиваясь. — А мне Тоша сказал, что ты заболел! Я тебе цветочки принесла! — радостно вещает девочка.       Только после этого Рома поднимает свой взгляд и встречается со взглядом Антона. Но только на мгновение; он отворачивается почти пристыженно, уставившись на одуванчики. Некоторые из них от тряски изогнулись да облысели, поэтому прежде пушистый букет превратился в жертву асфальтоукладчика. Оля принялась что-то возбуждённо спрашивать и рассказывать, в то время как Антон застыл как вкопанный. Рома был как старая скатерть — серый и помятый. Тёмные глаза в ореоле синяков казались дырами, словно выколотыми из фотографии того, кто раньше был Ромкой. Его левая рука перевязана от кисти до локтя и покоится рядом с ногой под одеялом — он её предусмотрительно прячет от девочки, не желая вопросов. Грязная голова сально поблёскивала. На нём была старая чёрная футболка с небольшой дыркой на рукаве.       Если бы Антон не знал, что тут конкретно произошло, то он бы точно подумал, что это какой-то мелкий наркоман. — Привет, — улыбается Рома Оле мягко и вымученно, даже не поднимая глаз на как бы друга. — Не ожидал, что ты придёшь. — А как же иначе, — девочка прижалась к его боку, словно Ромка не был одет в явно несвежую одежду, — мы с Тошей очень за тебя переживали.       Рома прикусывает губу и на его лице расцветают малиновые пятна стыда, но глаз он всё равно не поднимает. Антон как дурак стоит у подножия кровати и молчит, сжимая челюсти. Ему неожиданно хочется кинуться вперёд, потрясти друга за плечи и буквально выбить признание, почему он сделал это. Одна проблема: тут Оля и делать подобное при ней — травмировать и ещё сильнее и её, и самого Ромку. — Привет, Ром, — наконец тихо выдыхает Антон.       Рома вздрагивает и не отвечает, поэтому Петров больше не пытается, чувствуя холодную боль в груди.       Люди бывают несчастны, о людях бывает некому позаботиться, есть те, кто действительно никем не любим и это факт. Принять то, что твой ребёнок глубоко несчастлив, очень трудно и страшно, и взрослые нередко до последнего отрицают такое, спихивая всё на выдумки и стыдят детей за их мягкотелость. Но у Ромки же не так? Бог знает, что там происходило за закрытыми дверями, но рядом с Антоном и Бяшей он же мог выпустить эмоции, рассказать всё, что его волнует и тревожит. Разве они недостаточно показывали, что он им дорог?       Разве их было недостаточно, чтобы остаться?       Они так и не разговаривают в тот приём, но когда семья уходит, Антон краем глаза замечает в конце коридора Бяшу, как раз прощающегося с психологом. Они переглядываются и кивают друг другу. Бяша многозначительно зыркает в сторону лестницы на второй этаж, без слов спрашивая, как всё прошло. Антон только качает головой, мол, так себе. Бяша сочувственно вздыхает, а затем сам направляется к пострадавшему.       Антон идёт домой понурый и ни мама, ни Оля его не трогают. Им как день ясно, что с другом он бы хотел говорить наедине, но, в отличие от дочери, Карина понимает ещё и причину такой таинственности. Действительно, было бы морально ужасно говорить о своём неудавшемся суициде перед семьёй лучшего друга.       Уже дома мама тихонько берёт Антона за локоть, чтобы он задержался в коридоре, пока радостная Оля бежит на кухню мыть руки. — Я договорилась, чтобы тебя пускали одного, — говорит мама тихо, осторожно поглаживая плечи сына. — Всё хорошо будет, Тош, не расстраивайся.       Она коротко прижимает его к себе и целует в макушку. В её груди чистые тревога и боль — ей как матери слишком больно смотреть на несчастных детей, слишком больно знать, что ребёнок наносит себе раны, слишком трудно отбрасывать эмоции, зная, что конкретно случилось пусть даже и не с её кровинкой, но с тем, кто дорог её сыну. — Спасибо, — кивает Антон, чувствуя, что глаза у него снова на мокром месте.       Почему Рома с ним даже не поздоровался?       Позже вечером ему звонит Бяша и на предложение Антона сходить завтра к Роме вместе неловко мнётся. — Тош, тут такое дело, — говорит он так, словно пытается подобрать слова помягче. — Что? — Петров и так на взводе, поэтому бубнёж друга его только злит; почему эти двое сегодня с ни даже поговорить нормально не могут?! — Говори как есть, не тяни.       Бяша тихо стонет. — Ромка сказал чтоб ты не приходил, на, — выпаливает он так, будто эти слова — последнее, что он бы в принципе хотел передавать.       Антон застывает, смотря перед собой. В голове словно обрывается связь и он не слышит ничего, кроме протяжного писка, какой бывает, если повредить антенну телевизора. Горло мигом пересыхает и каждый вдох словно режет гортань. Как это «чтоб не приходил»?       Грызущая изнутри боль как опухоль разрастается и заполняет всю грудь, и вместе с этим Антон вдруг чувствует дикую волну разочарования и злости. Какого вообще чёрта? Чем он это заслужил? — Антош, — начинает было Бяша, по напряжённому сопению улавливая чужое настроение, но мальчик его перебивает. — Ах, так, значит? Хорошо, — рявкает он, удивляясь твёрдости в голосе. — Тогда передай ему, чтоб шёл в пизду.       Справа что-то гремит и, повернувшись, школьник видит, как поражённый отец выглядывает из-за угла, но, видя, что сын разговаривает, просто прикладывает палец к губам, прося говорить тише. «Если мама услышит — нам с тобой конец» читается в его взгляде.       Антон резко выдыхает и немного успокаивается. — Не сердись на него, Тоша, — просит Бяша. — Он сейчас не в себе, на.       Петров еле сдерживается чтоб не огрызнуться. Он уже понял, что Рома не в себе. Все уже, блять, поняли, но от этого не легче. — Что он ещё тебе говорил? — вместо этого говорит он. — Спросил как я и как батя его. Ему сказали, что это мы его нашли.       Это была на самом деле чистая правда. Тихонов и сам Антону рассказывал, что Ромку обнаружили в ванне после того, как он не вышел к ждущему его другу. Отец много раз его звал и, поняв, что дверь заперта изнутри, испугался и выбил замок. А потом долго орал не своим голосом и пытался зажать сыну руку каким-то ремнём, пока ревущий перепуганный Бяша звонил в скорую.       Антону всё ещё стыдно за то что он ему не поверил. — Попросил прощения, потому что записку не написал, — тише добавил Бяша. — Я простил его.       «Он хотел попрощаться» тупо подумал Тоша, слушая как друг рассказывает ему подробности разговора. С Бяшей попрощаться хотел, а с ним — Антоном — нет. Осознание это отдалось рвотным позывом и глухим непониманием.       Как так? Разве он не… Разве они не были близки? Антон не был слепым, тупым или глухим. Он прекрасно видел особое к себе отношение, понимал, что оно значит, и ни разу не давал понять, что ему от этого противно. Он всегда соглашался провести вместе время, не уходил от касаний, не глядел неодобрительно. В его голове всё это должно было успокоить Рому и дать ему понять, что отталкивать или считать его каким-то прокажённым никто не собирается. Антон же специально на него не давил, понимая, что в их обществе подобное порицается, а с этими гомофобными замашками Пятифанову явно трудно смириться с собственными чувствами.       Но разве это могло быть поводом? — Я спросил, — чуть тише, почти шёпотом сказал Бяша, — ну, не из-за тебя ли он того… ну, порезался. — А он что? — Антон тоже перешёл на шёпот. — Сделал вид что не понял, на, — вздохнул мальчик.       Петров действительно не понимал, как всё так обернулось. Он знал, что Ромка ему симпатизирует, и даже Бяша это знал.       И что это, блять, за симпатия такая получается, раз Рома смог так просто от неё отказаться?              Ебать себе голову мыслями об этом Антон не хотел, пиздец как не хотел, но всё равно пришлось, притом буквально на следующий же день, когда Оля спросила, пойдёт ли он к Роме. Антон ответил отрицательно, Оля не поняла, почему так, пришлось соврать, что он сильно болеет и может всех заразить. Девочка нахмурилась, показательно рассердилась, потому что не так уж это страшно — болеть — и друзей нужно навещать, чтобы им скучно в противной больнице не было.       А Антон вообще в душе не ебёт, друзья они или кто угодно ещё, потому что всё слишком запутанно. И его это раздражает так сильно, что даже созвоны или встречи с Бяшей, который оповещает, что Ромка иногда о нём спрашивает, вызывают не волнительную радость, а чуть ли не чистую злость. То есть, через кого-то спрашивать он может, а видеться им всё равно нельзя. Это что такое вообще? Они в молчанку играют что ли? Им по пять лет?       Рома, какого хуя?!       Неделя прошла очень быстро, но в постоянном раздражении. Бяша спокойно ходил к Роме по два-три раза за день, сидел у него чуть ли не сутками, пока уже медсёстры не начинают ругаться и гнать его домой, чтобы он хотя бы поел нормально, а Антон будто просто перестал для Пятифанова существовать. И это было просто пиздец как несправедливо и нечестно. Антон никогда не выказывал какого-либо отвращения или неприятия, никогда Рому от себя не отталкивал, принимая и его странные, даже пизданутые, идеи, и аккуратные, едва заметные ухаживания. В итоге всё, что он за это получает — попытку Ромкиного самоубийства, а потом и отказ Ромы от него, собственно говоря.       За что? Просто, блять, за что? Вот чем он, сука, это заслужил?       В понедельник, когда он наконец-то идёт на учёбу, ему самому жить перехотелось как-то. Он привык с прошлой школы, что все смотрят на него странными взглядами, да и здесь всё так же начиналось, но тогда его просто не принимали. Сейчас же абсолютно все были в курсе, что что-то случилось, но что конкретно — хуй знает, а потому строились самые мерзкие ущербные теории вроде передоза или ещё какой маргинальной хуйни; Бяша ходит к психологу; а вот его эта трагедия не подкосила изо всех ёбаных сил.       Смотреть на пустую парту Бяши и Ромы было отвратительно тяжело. На душе скребли кошки, выть хотелось. — Тош, ты как вообще? — спрашивает его на первой же перемене Полина, подойдя к его парте и присев рядом. Антон бездумно водил карандашом по тетради с рисунками, выводя одну каракулю за другой, и отвечать ему, честно говоря, не хотелось. Но Полина хотя бы задала этот вопрос не из обыкновенного человеческого любопытства, а потому что они, ну, дружили. Раньше. Потом ведь Антон выбор в пользу Ромки сделал.       А Ромка выбрал хуй пойми что, Антона нахуй послав. — Так себе, — отвечает мальчик честно. Полина смотрит на него большими голубыми глазами, явно беспокоится. — Но в пределах нормы. Не жалуюсь. — А Пятифанов как там? — тихонечко интересуется, ладони положив себе на колени, помяв юбку. — Не думала, что когда-нибудь так скажу, но уже соскучилась по его выкрутасам. Пока ты не пришёл, мне вообще казалось, что я всё время классы путаю — всё совсем другое, тихое такое. Это знаешь, не как ночью или рано утром тихо, а как в кабинете музыки, если все инструменты убрать. Неправильно как-то. Неуютно.       С этим он согласен. Ему и неуютно, и неправильно, что он тут есть, а Бяши и Ромки нет, и ему самому кажется, будто он в другом классе с другими, незнакомыми ему детьми.       Примерно так же он себя чувствовал, когда пропали Семён и Катька. — Пришёл в себя, живой. Бяша говорил, что вроде на поправку идёт.       Полина как-то недоумённо склоняет голову, и сначала Антон не понимает, что сказал не так, а потом она сама всё объясняет, уточняя услышанное: — Что значит «Бяша говорил»? Ты сам что, не навещаешь его?       Ой, бляяяяяять…       Петрову уткнуться лбом в парту хочется или сквозь землю провалиться, потому что меньше всего на свете он хотел бы хоть что-то рассказывать об этой сложной ситуации с Ромкой. Ей знать ничего из этого не нужно, и в их ссоры — если это ссора, конечно, — лезть ей максимально не стоит. — Бяша там почаще меня. Он же тоже к врачу ходит, так что может поспрашивать, — попытался соврать Антон.       Благо, это работает. — Ах, точно, — выдаёт девочка. — Ну, главное, что всё налаживается. Надеюсь, скоро и Рома, и Бяша вернутся. Скучно тут без них всё-таки.       Охуенно весело будет, конечно, когда они вернутся. Когда Рома будет продолжать игнорировать его, будто они и не дружили — даже плевать на симпатию эту, — будто не было у них ничего общего, будто не репетировали они тот дурацкий спектакль, чтобы Польку впечатлить. И будто в лес они с Ромкой не бегали вместе, и в участок потом не ходили.       Будто их не объединяло ничего, кроме класса и расписания уроков.       Антон хочет согнуться пополам и совершенно по-детски пожаловаться Полине на то, как с ним поступает пацан, который, получается, ухаживал за ними обоими. Всё это остаётся только желанием, потому что Антон скорее сам в петлю полезет, чем будет выставлять Рому мудаком в Полининых глазах даже если она бы их обоих поняла.       Блять, как же ебано.