Только ветер

Кадзуха чувствует: они со Скарамуччей сближаются и с какой-то страшной скоростью. Та ситуация на балконе выбивает их обоих из колеи привычного общения, и с пьянки они возвращаются молча. Тишину разбавляет только не затыкающийся Тарталья. То, что происходит между ними… странно. И дело даже не в том, что Кадзуху, вопреки всему, тянет к Скарамучче, а жизнь упорно сталкивает их везде, проблема в другом. Очевидно, что Скара не умеет проявлять свою привязанность. Он привык отталкивать людей, и даже того же Чайльда, хотя Кадзуха видит: они действительно друзья и довольно близкие. Просто Скарамучча вряд ли это признает. Он скорее продолжит огрызаться, кусаться, брыкаться, а Чайльд, со смехом принимающий правила игры, продолжит доставать его. Их обоих это, кажется, устраивает. Но Каэдэхара задумывается: а устроит ли такое его самого? Он рос в любви и привык выражать свои чувства открыто. Это не всегда бывает просто, но избегать и разыгрывать недотрогу точно не в его стиле. Поэтому Кадзуха, ожидая Скарамуччу в кофейне за своим любимым столиком, размышляет, к чему вообще всё это может привести. В его планы не входит влезать в сложные отношения с… Стоп. Отношения? Мысли приобретают новое направление, пугающее и как будто неправильное. — Привет. Под глазами у Скары ещё более тёмные синяки, из-за чего он выглядит совсем мрачно и нездорово. — Привет. У тебя всё в порядке? — А? — сматывая видавшие виды наушники, парень застывает. — В смысле? — Выглядишь очень уставшим. — Всё нормально, просто опять брал подраб… — он осекается, швыряет телефон на стол и садится рядом, — забей. Просто не выспался. Но если чему-то Каэдэхара Кадзуха и научился за годы дружбы с Хэйдзо, так это тотальному игнорированию таких сигналов, как «забей», особенно когда интуиция подсказывает, что что-то не так. — Подработку? Ты умудряешься подрабатывать, учась у Нахиды? — декан физико-инженерного факультета знаменита тем, что своим избранным (к числу которых, разумеется, относится Скарамучча) не даёт продыху. — Я же сказал, забей. Наверное, в другой ситуации он бы послушно заткнулся и перевёл тему на новое задание для факультатива, но… В голосе Скары больше усталости, чем злости, поэтому Кадзуха продолжает. — Но ведь у тебя грант? Понятное дело, не миллионы моры платят, но на жизнь… — Нет у меня гранта. — Что? — Что слышал, — выплёвывает Скарамучча и резко встаёт. — Скара, — Кадзуха хватает его за рукав, и он вздрагивает. — Отъебись, Каэдэхара. — Слушай, если у тебя есть проблемы, то нормально о них рассказывать людям, которым не всё равно… — И упиваться жалостью к себе, как ты, да? Эти слова зависают в воздухе между ними. Они как звонкая пощёчина — оставляют саднящую боль, только не на лице, а в груди. Пальцы сами собой разжимаются, отпуская ткань чёрной толстовки. — Прости… — тихо шепчет Скарамучча и меняется в лице. Это, пожалуй, первый раз, когда ему удаётся действительно задеть за живое. И первый раз, когда Кадзуха видит в его глазах искреннее раскаяние. — Вот поэтому. — Что? — Вот поэтому у меня нет друзей, — парень невесело усмехается. — Поговорим? — Ладно. Кажется, в этот момент рушится ещё одна стена, одна из самых прочных и неприступных, но где-то в глубине души Кадзухе всё ещё больно. — Прости, я правда не хотел… Я так не думаю. — Я бы хотел сказать сейчас, что всё в порядке, но это не так, — Скара съёживается на стуле, — тем не менее, я принимаю твои извинения. Так что с грантом? — и прежде чем он ответит, добавляет, — я прекрасно понимаю, что ты, возможно, не хочешь об этом говорить. Но если тебе нужна помощь или поддержка, то нет ничего такого в том, чтобы попросить о них. Скарамучча молчит некоторое время. Пустым взглядом сверлит цветочный горшок перед собой, и Кадзуха начинает всерьёз опасаться, что он сломался или завис. Но нет. — Грант есть, но его нет. — Это как..? — Почти все деньги уходят на погашение долга. — Долга? — Да. — Наркотики? — Скара морщится. — Казино? — закатывает глаза. — Бандиты? — Хватит. — Так в чём дело? — Не хочу рассказывать, но в общем-то, ничего особенного. Возмещаю ущерб. Давай теперь закроем эту тему? Ты и так единственный, кроме Чайльда, кому я сказал. — Ладно, — неуверенно протягивает Кадзуха, — но… Скажем так, твоей жизни и безопасности угрожают? — Скорее нет, чем да. Сложно предугадать. — Просто если это, ну, что-то незаконное, то Янь Фэй — юрист, а моя мама… — Действующая глава Цисин, я в курсе, — Скарамучча снова кривится. — Да. Что-то вновь заставляет шестерёнки в голове Кадзухи задвигаться, переставляя по местам кусочки пазла. — Скара, — как можно мягче зовёт он, — а что насчёт твоей семьи? Теперь уже Скарамучча дёргается, как от пощёчины, но пытается сохранить равнодушное выражение лица: — А что насчёт неё? — Они… Ну, не могут тебе помочь? — Как может помочь то, чего нет? Тишина. Слышно, как жужжит кофемашина и что-то мурлычет себе под нос Синь Янь. — Я предполагал, — как можно спокойнее говорит Каэдэхара. — Ты вырос в детском доме? — Да. Ещё вопросы? — Нет. Просто я видел там таких ребят. Он отворачивается к окну, когда Скара поднимает на него взгляд и ядовито спрашивает: — Когда наносил визиты со своими богатыми мамочками? Ожидаемо. Но теперь наконец-то складывается часть целой картинки по имени Скарамучча. Почему на парах он требует, чтобы Чжун Ли звал его просто по имени — без фамилии. Почему постоянно подкалывает Чайльда насчёт денег. Почему избегает любых разговоров о родственниках. Да, Кадзуха действительно рассматривал вариант, что его новый друг (знакомый?) вырос в детском доме. Это место накладывает на каждого особый отпечаток, чем дольше ты там пробыл, тем сильнее горит это клеймо. Скарамучча, он уверен, провёл там всю жизнь. У Бэй Доу тоже остались уродливые, болезненные шрамы, но она, будучи человеком сильным и волевым, просто перекрыла их, как татуировкой, создав себе судьбу, о которой мало кто отваживается даже мечтать. — Нет, когда сам жил в приюте. — Чего? — даже не видя его, Кадзуха знает, что Скара хмурит свои чёрные брови. — Мои родители погибли, когда мне было девять. Мы тогда только переехали из Инадзумы, они разбились в автокатастрофе, а до меня никому не было дела. В итоге я попал в детдом, а уже оттуда — к Бэй Доу. Он всматривается в окно, покрытое мелкими капельками дождя. За стеклом — тёмный город с плывущими яркими огнями и зонтиками, а здесь словно застыло время. — Я не знал. Прости. Кажется, я сегодня объебался по всем пунктам, — хмыкает Скарамучча. — Есть такое, — кивает Кадзуха. — Ладно, нам надо задание сделать, — он открывает ноут и, заметив удивление на лице Скары, спрашивает, — что? — Ты всё ещё планируешь со мной в паре работать? — Ну… В общем-то да. — Почему? — А почему не должен? Каэдэхара готов поставить все свои накопления и любимую гитару в придачу на то, что Скарамучча может зачитать ему целый список причин, по которым он должен (во вселенной Скарамуччи) встать, избить его и уйти в закат с самым презрительным выражением лица. Может, но он молчит. Зато, кажется, у него разблокирована новая эмоция — смущение. Потому что на бледных щеках появляются розовые пятна, едва заметные, но выглядит это… очаровательно? — Забей, — словно на автомате говорит парень. — Что там надо делать? Вот теперь, думает Кадзуха, рушится ещё одна стена — стеклянная, но самая важная. И ему почему-то хочется смеяться.

***

Таблетки начинают потихоньку действовать, это становится понятно через пару недель после начала приёма. Господин Ли звонит ему раз в несколько дней — узнать, как он себя чувствует, что изменилось, нет ли каких-то побочных эффектов. К счастью, нет. Вроде. Кадзуха намного лучше спит и, что ещё приятнее, почти не видит сны. У него появляются силы на что-то, и хочется свернуть горы. В какой-то момент кажется, будто он может сделать всё, что вообще придёт в голову, но врач предупреждает, что это чревато сильным выгоранием и советует не браться сразу за все идеи. Поэтому Каэдэхара ограничивается терзанием струн и разработкой афиши, к которой добавились ещё и флаеры. Но чувство вины, подобно занозе, ноет, отзывается тревогой и беспокойством. Оно грызёт и гложет его, и справиться с ним сложнее, чем с симптомами депрессии. Об этом Кадзуха тоже знает и потому набирается терпения. Есть и ещё кое-что. Вопрос, который он отгонял все эти месяцы, набатом звучит в висках после того, как его озвучил Скарамучча. Почему Томо это сделал? Почему? Зачем? Чего он хотел? Что было в его голове тогда? Хотел ли он действительно умереть? Почему не оставил предсмертной записки? Он никак не попрощался: ни с ним, ни с семьёй. Томо просто закрылся в ванной, включил горячую воду и… Кадзуха видел его тело только на похоронах, да и то издалека, но мог живо представить себе эту картину. Так же, как мог вообразить, что врывается туда, вытаскивает Томо, приводит в чувство, вызывает врачей… Но от этого становится лишь хуже. Потому что он не ворвался. Он ни о чём не подозревал. Когда Томо умирал, медленно истекая кровью, он, Кадзуха, занимался чем-то обыденным — гулял с Хэйдзо, рисовал или попросту спал. Так почему Томо ему не написал? Почему не попрощался? Он был так зол на него? Разочарован? Расстроен? Поддался эмоциям и сам не понял, что случилось? Как это произошло? Зачем? Почему? Эти вопросы роятся в его черепной коробке, гудят, как осы, жалят и отравляют мозг и душу, высасывают все силы, но он не может перестать об этом думать. И есть лишь один способ дать самому себе хоть какой-то ответ. — Кадзуха? — дверь открывает мама Томо, госпожа Игараси, и её лицо озаряет улыбка. — Как давно я тебя не видела, заходи, милый, давай. Женщина пропускает его внутрь дома, и что-то вновь ёкает. Он не был здесь с июля — когда после похорон забирал какие-то вещи по просьбе родителей Томо. Правда, они так и остались лежать в запечатанной коробке в шкафу, потому что моральных сил на то, чтобы распаковать их, у него не было и нет. Здесь всё по-прежнему. Но что-то изменилось — что-то невидимое, неосязаемое, совсем незаметное. — Будешь чай? — мягкие тёплые руки ложатся ему на плечи, и сердце щемит. — Да, спасибо. — Как ты, милый? — она встаёт перед ним, всматривается в лицо, словно хочет что-то обнаружить, и осторожно гладит по щеке. — Ты так исхудал, мальчик мой. Кадзуха тоже в свою очередь разглядывает её. Игараси Ай, кажется, постарела на десять лет за последние месяцы. Под серыми глазами — такими же, какие были у её сына — залегли тени, морщинки стали глубже и резче, но одно осталось неизменным — от неё исходит искреннее тепло. Пожалуй, имя Ай ей подходит как нельзя лучше. — Я… — Каэдэхара набирает в грудь воздух, чтобы ответить, но… — Не знаю, если честно. А вы..? Женщина понимающе кивает. — Пожалуй, тоже, — она отпускает его и начинает хлопотать на кухне, но Кадзуха успевает заметить слёзы. — Только мне кажется, что я смирилась, как что-то вновь напоминает мне о Томо… Но сейчас уже легче, правда. — Я рад это слышать, — парень осторожно садится на один из стульев, боясь сказать или сделать что-то не то. — Знаешь, я пошла в группу помощи. Там собираются родители, чьи дети покончили с собой. Мы много говорим, обсуждаем, делимся чувствами. Это оказалось очень важно — понять, что я не одна во всём мире испытала такое горе… То, что она сказала «покончили с собой», уже свидетельствует о начале исцеления. Когда Кадзуха говорил с ней во все прошлые разы, она использовала размытую формулировку «ушёл по собственной воле». И звучало это так, словно Томо всё ещё может вернуться. Потому что она действительно его ждала обратно. В тишине они пьют чай. Сложно подобрать тему для разговора, когда всё, что вас объединяет, — это общее горе, одна потеря на двоих, несравнимо разная, но одинаково горькая и болезненная. Кадзуха пробегается взглядом по знакомым бежевым стенам, по часам над столом, по милым, пусть и потрёпанным занавескам… Он часто бывал здесь раньше, в прошлой жизни. Даже горшочки на подоконнике кажутся старыми знакомыми. — Милый, — тихо зовёт госпожа Игараси, и он поднимает голову, — ты ведь не просто так пришёл, да? Кивок. Неуверенный — потому что он сам не особенно понимает, зачем пришёл. Но ведь зачем-то же пришёл? — Я… Просто пытаюсь разобраться в себе и в случившемся… И, — он замолкает, не решаясь произнести вслух то, что хочет сказать. Как сказать матери, потерявшей единственного ребёнка, что после его смерти ты хочешь просто жить дальше? Что ты хочешь прийти в себя и сбросить бремя вечной скорби? Как это сформулировать, чтобы она… — Отпустить. — Что? — Разобраться во всём и отпустить, — женщина смотрит ему в глаза серьёзно, но всё ещё с теплом. — Ты ещё так молод, Кадзуха, ты не должен горевать всю жизнь. Это я уже… — Вы тоже… Но Ай жестом просит его не перебивать. — Я говорила об этом только со своим мужем и в группе поддержки, но теперь скажу и тебе, потому что думаю, что тебе это нужно, — она вздыхает и кусает губы. — Мы… Мы собираемся усыновить ребёнка. Каэдэхара только собирается отреагировать, но молчит, чувствуя, что это лишь начало исповеди. — Ты знаешь, Томо был всем для меня. Он был моей наградой за все страдания, драгоценным вымученным ребёнком, которого я любила больше, чем саму жизнь. Когда он… погиб, я потеряла не просто часть себя — всю себя потеряла, потому что без него меня не было. С самого его рождения я была с ним связана, а теперь… Теперь его нет. Словно и не было. Словно все эти двадцать два года были просто сном. У неё даже не дрожит голос. Она просто на одном дыхании говорит то, что давно мучит её, озвучивает мысли, которые так долго вились в голове. — Моя жизнь потеряла смысл. Я даже думала последовать за ним, но… — пауза. — Но в этом тоже нет смысла. Так выйдет, что жизнь и смерть моего мальчика, моего Томо не принесла в этот мир ничего хорошего. Он родился и умер, не оставив ничего после себя… Но если я продолжу жить, продолжу думать о нём и с его именем на губах делать мир лучше, значит, всё было не зря. Женщина едва слышно всхлипывает, и Кадзуха очень хочет вскочить, обнять её, но остаётся на месте и ждёт. Он-то знает, как иногда нужно выговориться, выплеснуть всю эту боль. — Не подумай, что я хочу создать себе второго Томо. Нет. Даже наоборот, думаю взять девочку, чтобы не сравнивать, не пытаться думать о ней как о замене Томо. Просто… Жизнь становится такой пустой без любви, Кадзуха. бессмысленной. Да. Он это уже тоже понял. — Моё сердце не выдержит эту пустоту, — тёплые ладони касаются его пальцев, — и твоё не должно. — Я… — Ты должен быть счастлив. Ради себя и ради Томо. Ещё долго они сидят в абсолютной тишине. Кадзуха не знает, что ответить и нужно ли вообще, — он просто разглядывает трещинки на стене, пытаясь понять: что именно он испытывает конкретно сейчас. Облегчение? Радость? Обеспокоенность? Гремучая смесь разнообразных чувств растекается по телу, и он не может им противостоять. Ему больно, ему тоскливо, ему обидно. Все идут дальше, а он так и застрял в этом состоянии. Нет, разумеется, он очень рад за госпожу Игараси, но… — Можно я зайду в его комнату?

***

Комната осталась такой же, как при жизни Томо. На стене висят полароидные снимки, плакаты, флаеры. Над столом — пробковая доска с заметками и напоминаниями, выведенными каллиграфическим почерком. Даже в углу стоит почти не запыливший незавершённый проект. Всё выглядит так, будто хозяин комнаты вышел пару минут назад и вот-вот вернётся. Но пара минут затянулась на вечность. Здесь на Кадзуху обрушивается безумная и безжалостная волна воспоминаний: их тайные поцелуи (пока не спалили родители Томо), просмотры сериалов, совместная учёба, даже потеря его, Кадзухи, девственности. От последнего становится как-то не по себе, но выкинуть из головы все эти кадры их совместного прошлого просто не получается. Теперь это уже история. Парень осторожно присаживается на край кровати, стараясь не помять клетчатое покрывало. Тихо. В доме Игараси всегда было тихо, в отличие от его собственной квартиры, но сейчас тишина особенная. Это тишина, когда только-только отгремела гроза, когда закончился ураган, и всё вокруг приходит в себя. Вот и дом вместе с жильцами тоже восстанавливается после этого страшного удара. И Кадзуха со своей ноющей раной в груди и голове здесь совсем лишний. Чем дольше он сидит здесь, тем отчётливее чувствует нечто важное: комната осталась той же, но что-то всё равно поменялось. Она больше не жилая. Отныне это мемориал. Просто ещё одна частичка памяти о Томо, которая пока осталась в этом мире. И только в этот момент Кадзуха, так долго и так старательно искавший ответы, задумывается, что, возможно, ему не нужен ответ на вопрос почему. Потому что это ничего не изменит. Это уже произошло. И он ничего не может с этим сделать. И не сможет никогда.