Тария: Дети Мира

      2018 год, Тегеран.       Несмотря на жаркую солнечную погоду за окном, в Саадабаде было удивительно прохладно. Кондиционеры работали на всю мощность, чтобы на камеру не попали потные лбы ни молодой, но уже заслужившей репутацию рисковой репортёрши Кирстен Кормик, ни стареющего, но бессменного лидера Ирана — Хабира Фахима. Это интервью ждал весь мир: спустя три десятка лет военных действий, санкций, терактов и покушений, мир не только услышит голос и увидит лицо загадочного лидера «Глаза Аллаха» и президента, но и узнает, что он за человек.       — Здравствуйте, президент Фахим. — Кирстен начала первой. — Спасибо, что приняли меня и мою съёмочную команду и согласились дать это, не побоюсь сказать, эпохальное интервью.       — Ас-Саламу Алейкум, Кирстен. — Хабир кивнул Кирстен и привстал, чтобы пожать ей руку. — Спасибо вам за то, что не побоялись приехать. Я ценю это.       С самых первых секунд он пытался удивить как своих граждан, так и тех, кто увидит это интервью далеко или за океаном, или за средиземным морем, или даже на востоке. Так легко сбить ожидания, приветствуя немусульманку и женщину, просто пожимая ей руку. К счастью, никто уже не станет возмущаться на этот счёт.       — У вас довольно неплохой английский. — Кирстен покачивала в правой руке шариковой ручкой. — Где вы его изучали?       — В юности я провёл несколько лет в США. У меня незаконченное радиотехническое образование.       Он улыбался, потому что был уверен: Кирстен не пронесла с собой ни ядов, ни взрывчатки, ни оружия. Её обыскали трижды и заставили под наблюдением отмыться. Да, непристойно, даже в чём-то по-варварски, но осторожность и недоверие — основа безопасности.       — Да, мы слышали об этом: вы учились в Калифорнийском Технологическом, когда вам ещё восемнадцати не было. Вы, должно быть, были отличником, раз смогли поступить.       — Вы правы. По мне не скажешь, но я любил технику с самого детства, особенно радио. Ещё при правлении династии Пехлеви я получил грант на обучение в США. Правда, мне так и не удалось закончить его.       — Вам что-то помешало?       — Да, именно в это время у меня открылся мой дар. Вы, наверное, слышали про аресты оппозиции в семьдесят восьмом? Так уж вышло, что я предвидел восстание за год до этого и не без помощи моего ныне покойного отца, да хранит его покой Аллах, смог вернуться домой и предупредить шаха Мохаммада Резы о назревающем конфликте. Хотя, по моему мнению, не нужно уметь видеть будущее, чтобы разглядеть недовольство народа.       — Значит, вы бросили колледж из-за политической ситуации на родине?       — Именно так. — Хабир по-доброму усмехнулся. — Я прямо как Стив Джобс, только вместо компьютеров предпочёл радио.       — Да уж, и то верно. — Кирстен умела держать лицо и улыбаться. — Что ж, я рада, что мы так хорошо начали наш диалог.       — Надеюсь, так будет и дальше.       — Конечно. В конце концов, вы в том числе славитесь как хороший оратор.       — А вам хорошо идёт мужской деловой костюм.       Кирстен, кажется, впервые искренне улыбнулась.       — Да ладно вам, не стоило…       — У нас на востоке принято давать что-то взамен, даже если это комплимент. Но ладно уж, мы ведь не о культуре хотим говорить, верно?       — Да, вы опять же правы. Так вот… Честно говоря, здесь много вопросов, которые терзают общественность, но я бы начала с этого: мистер Фахим, вы считаетесь неформальным лидером «Третьей стороны» нашего мира, вы создали один из прочнейших союзов Африки и Ближнего Востока, который когда-либо видела история. Скажите, в чём ваш секрет? Не только же в даре предвиденья.       — Конечно, дело не только в нём. — Хабир устроился поудобнее в кресле. — Понимаете ли, Кирстен, не мы выбираем время, а время — нас. Когда мне было восемнадцать, и вся эта история с революцией началась, я просто хотел не допустить массовых жертв со стороны мирного населения. И за мою верность тогдашнему правительству… за мой поступок меня наградили и сделали «Голосом Ирана», как вы помните. С тех пор много чего произошло, но в некоторых вещах я был неизменен: я был и являюсь верным слугой Аллаха и его принципов, безо всяких интерпретаций и отклонений, к которым мы могли пасть в то время. Это первое, что сделало меня тем, кто я есть — верность истине.       — «Истине» — в смысле следованию принципам ислама?       — Да, конечно. То, что многие считают нашу веру — верой варваров и убийц, полностью наша вина. Мы забыли, что ислам, равно как и христианство, иудаизм, да даже буддизм какой-нибудь — всё это про мир, а не про войну, про созидание и сотрудничество. Это то, чего я с самого начала хотел добиться не только для Ирана, но и для всего мусульманского мира в целом. Разве это плохо? Я так не думаю.       Кирстен взяла недолгую паузу, похоже, решаясь на первый провокационный вопрос.       — А как же «джихад»? Это ведь тоже принцип, который прописан в вашей религии и, посмею сказать, идеологии.       Хабир усмехнулся, словно сейчас речь идёт не о главном камне преткновения между мусульманами и остальным миром, а о планах на следующий день рождения его детей, которым в этом году как раз должно исполниться восемнадцать.       — Вы правы только в том, что это прописано в Коране, но не правы в понятии, которое вкладываете в это слово. Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, потому что вам, как и европейцам, как и, что для меня оказалось неприятным удивлением, для русских и их соседей, с детства внушили, что «джихад» — это священная война против неверных, то есть не мусульман. Но это же ведь не так. Не желаете небольшой экскурс в историю арабского языка?       — А у меня есть выбор? — Кирстен улыбалась тоже, несмотря на неудачную шутку.       Стало даже как-то обидно. Хабир правда старался казаться приветливым и располагал к себе как мог. Да, он грешен, страшно грешен и опасен как политик, он знал это. Но неужели за всем этим фасадом в нём не видят просто человека?       «Мне стоит чаще вспоминать, что я голос Ирана, а не Хабир…»       — Конечно есть! — Хабир засмеялся. — Вы безоружны, вежливы, и вы, в первую очередь, моя гостья. Я не обижу гостя в своём доме.       — В таком случае я послушаю. — То ли ненамеренно, то ли в знак доброжелательности, Кирстен наклонилась чуть вперёд.       — Хорошо, очень хорошо… Так вот, джихад! На самом деле это понятие трудно переводить на другие языки, потому как в, например, вашем языке оно охватывает сразу несколько разных терминов. Самое близкое, что я слышал по отношению к слову «джихад», так это слово «стремление». Стремление к познанию, стремление к добру, к защите, к борьбе, причём не только против кого-то, но и, например, за жизнь, со злом в прямом и образном понимании. То, что вы понимаете под словом «джихад» — самая радикальная, но далеко не охватывающая всей широты термина часть. Я это всё к чему веду… Подумайте, у вас, индивидуалистов ведь тоже есть свой «джихад». Может, вспомните, один из популярных девизов французской революции? В нём, как по мне, заложены основные ценности вашего мира.       — Хм… Я, кажется, догадываюсь, но можете подсказать первое слово?       — Liberté…       — А-а! Да, я вспомнила: свобода, равенство, братство.       — …égalité, fraternité. — Довольно закончил Хабир. — Да, вы правы. Это, можно сказать, три столпа демократии, которую так любят за пределами нашего союза. Я уважаю это и понимаю, как вы к этому пришли и за что любите её… в смысле демократию.       — Кажется, я поняла вас. Каждый в этом мире имеет свой «джихад».       — Да! Да, это то, что я хотел сказать! — Хабир улыбнулся по-настоящему, не играя в доброжелательность. — Каждый из нас в этом мире ведёт свою священную борьбу и стремится к определённым идеалам, и даже скажу больше: мы все стремимся к одинаковым вещам в этом мире. Просто… У нас разные методы. Вот уж точно где мы можем быть принципиально отличны друг от друга.       — Говоря о методах, кстати, хотелось бы отметить вашу блестящую дипломатическую политику в восьмидесятых и девяностых годах. Вы буквально заразили мусульманский мир своими идеями его возрождения.       — Ну-у, я бы не назвал это «заражением». Это скорее вдохновение. Я не заставляю людей принимать мои идеи, если их идеи не угрожают нам.       Да, в большинстве своём он так и поступал. Оттого впервые за пятьдесят лет Израиль позволил себе начать дипломатические отношения со своими соседями на более глубоком уровне, нежели обмен предупреждениями и угрозами. Всё лишь благодаря тому, что религиозный вопрос был отодвинут в сторону. Впрочем, много чего ещё было отринуто, чтобы успокоить кипевший Ближний Восток. Хабир посвятил этому всю свою жизнь, но чтобы добиться полного процветания, понадобится ещё одна такая жизнь как минимум.       Однако, не всегда удавалось решить всё мирно, далеко не всегда, особенно в Африке… Глубоко внутри он сомневался в том, что делает всё верно. Он хотел построить крепкий союз братьев и сестёр по вере, который безукоризненно следует принципам Аллаха, но получилось всё иначе. Да, у них есть сила, единство интересов и мнений, экономика, армия, технологии, но всё это когда-то держалось на костях несогласных, миллиардах наркодолларов, путешествующих в Азию прямо из рук и вен европейских подростков и шпионскую сеть, какую мир ещё не видел, вытеснившую даже бравых американцев.       И эта двойственность мыслей и действий терзала Хабира всю его жизнь. С каждой секундой этого интервью ему всё больше хотелось признаться в своей грешности, в том, что люди, которые считают его перерождением Мухаммеда, а то и вовсе новым пророком — идиоты и еретики, которых надо закидать камнями, но он не мог, иначе хрупкий мир, который он строил всю свою жизнь, рухнет, как дом, построенный на песке.       — Некоторые бы оспорили это высказывание, как мне кажется. — Кирстен, видимо, почувствовала себя в безопасности.       — Конечно, пусть оспаривают. На своей территории и в своих СМИ они имеют право на что угодно. — Спокойно ответил Хабир. — Я ведь тоже начинал оттуда, был пропагандистом, «инфлюэнсером», как вы это называете. Я знаю, как подобные организации устроены внутри. Хотите поделюсь мудростью, как коллега коллеге в какой-то степени?       — Да, я была бы не против.       — Не верьте блогерам, телевиденью и иногда радиостанциям. Даже слова политиков чаще правдивы. Политики могут позволить себе чаще высказывать своё настоящее мнение, в отличие от медиа, которые всегда зависимы от тех, у кого есть деньги или власть над ними. Да, можно предположить, что политики зависят от мнения народа, особенно президенты, но в наше время люди стали аполитичны, не так активны, как раньше. Максимум, что они могут сделать, так это написать гневный комментарий под официальным постом где-нибудь в «игреке», и лечь спать с чувством исполненного долга. От гневных комментариев страдают медиа-персоны, но не политики. Вспомните хотя бы одного политика, которого смогли отменить по-настоящему в интернете. Вот и я не помню. Поэтому, вопреки расхожему мнению, политики честнее, потому что нужно что-то весомее, чем слова, чтобы убедить их и заставить изменить свои решения, — он криво усмехнулся, — если ты только не американский конгресс, конечно же.       Несмотря на то, что Кирстен была американкой, она посмеялась вместе с Хабиром. Это была бы хорошая шутка, если бы не события, на которые она ссылается. Хабир вспомнил смешную картинку, которую ему показал как-то сын на телефоне. Это был стрип на четыре кадра, в котором охотник целился в зайца из ружья, но так и не смог выстрелить, понимая, что не может убить безобидное животное.       А после этого бросил ему под лапки нож и выстрелил. Странный, конечно, юмор у молодежи, но стоило отдать должное: эта ситуация метко описывала политику многих стран.       — Вообще, раз уж вы заговорили о нечестности СМИ, то я обязана спросить у вас: на кого тогда я работаю по-вашему?       Смелая женщина. Хабир по-настоящему уважал её ещё до этого разговора, но сейчас убедился в этом ещё раз. И плевать, что Кирстен известна как жадная до сенсаций карьеристка. Она достигла в этом таких высот, о которых прочие журналисты могли только мечтать. Мало кто в современном мире осмелится взять интервью и у президента США, и у президента России, и у председателя компартии Китая единолично.       — Вы работаете на Жадность. По моему мнению, вы ищете самый интересный материал, чтобы добиться популярности как профессионал. Для вас это цель всей жизни — быть лучшей, даже несмотря на риск для жизни.       Кирстен изменилась в лице, неявно, но изменилась. Её зрачки сузились, она слегка нахмурилась и начала смотреть Хабиру прямо в глаза. Ага, попал прямо в точку.       — И что же вас навело на эту мысль?       — Как минимум то, что вы не стали отрицать моё предыдущее утверждение и хотите услышать, что я ещё скажу. Вы заинтересованы и вам не неприятно это слышать, хотя обычно, когда собеседник отходит от темы, вы его наводите на неё всеми методами. Я смотрел ваши интервью, большую часть.       У неё дёрнулись уголки губ. Хотела улыбнуться, но сдержалась. Хитрая женщина, жадная, но хитрая.       — Что ж, мне приятно слышать, что вам интересна моя работа. Но вы правы: надо вернуться к теме.       — Да. Скажу только, что ваша жадность, как это ни странно, принесла в мир больше пользы, чем вся работа CNN. Вы даёте всем равное право на высказывание без оценки со своей стороны. Вы истинная журналистка, и это похвально.       — Спасибо, мне правда это приятно.       — Что ж, теперь вернёмся к вашим вопросам.       — Да…       Впервые за интервью Кирстен посмотрела в текст. Это, конечно, вырежут на монтаже, но Хабиру было весело наблюдать за растерянностью столь амбициозной особы.       — Думаю, уже пора переходить к более актуальным вопросам. Вы привлекли внимание мировой общественности ещё во время войны в Ираке, где даже для западной аудитории проявили себя как настоящий герой, помогая простым гражданам выжить в это непростое время. Однако, теперь весь мир наблюдает за тем, как вы объединили Северную и Восточную Африку, и…       — Простите, что перебиваю, Кирстен, но вряд ли можно сказать, что это лично моя заслуга. В объединении Центра Мира, как мы это называем, участвовали миллионы людей, не только дипломатов или в некоторых случаях военных, но и простых граждан, которые строили дороги, нефте- и газопроводы между нашими странами, растили еду, шили одежду тем, кому этого не хватало, изучали днём и ночью политическую ситуацию каждой отдельно взятой страны, в конце концов. Это не моя победа, это наша победа.       Кирстен хотела было снова что-то сказать, но Хабир продолжил.       — Что касается вашего вопроса, то нет, мировой общественности нечего бояться. Несмотря на все потери, лишения и оскорбление, которое мы понесли от рук других крупных держав, мы не собираемся ни мстить, ни завоёвывать. Нас даже не волнует, какой веры люди по ту сторону Средиземного Моря или Атлантического Океана. Кто пожелает — тот придёт к нам сам. Это именно то, чего от нас требует Аллах, и это именно то, что мы собираемся делать — принять всех нуждающихся в нашей помощи, не более.       — Но как же Сомали и Эритрея? — Кирстен вклинилась в момент небольшой паузы. — Исходя из того, что происходило там последние пять лет, вряд ли можно сказать, что люди там были все за вас.       — Так и есть, не стану отрицать. Была часть людей, которые решили единолично решать судьбу своих граждан даже если эти решения не просто плохи, а губительны. Тут бы я хотел сослаться на историю о Содоме и Гоморре, которая в разных интерпретациях есть и в Библии, и в Коране. Скажите, сколько в вашем Содоме было праведников?       — Честно говоря, я не помню.       Хабир выставил раскрытую ладонь, загнув большой палец.       — Четверо. Лот, две его дочери и жена. В Коране их было несколько больше, но суть от этого сильно не меняется. Аллах уничтожил Садум, предупредив немногих праведников о грядущей каре, чтобы спасти тех, кто невиновен в произошедшем. Садум сам по себе представлял опасность не только для самого себя, но и для тех, кто был рядом с ним. Понимаете, к чему я веду?       — Но мы ведь живём в настоящем, а не на страницах ни Корана, ни Библии. — Возразила Кирстен, чуть отстраняясь.       — Согласен, прошлое остаётся в прошлом, но на нём никогда не поздно учиться. Хорошо! Вот вам другой пример: в рамках гуманитарной миссии ООН в тысяча девятьсот девяноста третьем в Сомали были доставлены пятьдесят тысяч, — последнее слово Хабир выделил особенно сильно, — тонн гуманитарных грузов, которые были по большей части разграблены, после чего ООН ввели американский контингент вместе с ещё двумя десятками стран-помощниц. Не подскажете, чем это закончилось?       — Ничем. — Кирстен нечего было на это ответить. — Точнее неудачей.       — Это сложно назвать «неудачей». Это был позор, причём не только для американцев, но и для человечества в целом! Девятнадцать отборных рейнджеров погибли, забрав с собой полтысячи голодных повстанцев только ради того, чтобы похитить Мохаммеда Фарах Айдида. И то им это не удалось! Почему-то даже спустя сотни лет колониализма и владениями земель Африки ни один человек на западе не догадался, что Африка — это гидра, и рубить ей головы смысла нет. В отличие от них, мы знали, что делать, и преуспели. Теперь Могадишо возрождается, и пусть от наших действий погибло несколько десятков тысяч, что больше, чем от действий ООН, мы не допустим, чтобы в этой стране, как и прочих, люди умирали от голода сотнями тысяч, как было, когда на эту страну все забили.       Небольшая пауза, которую Кирстен взяла для раздумий, утвердила правоту Хабира. Он знал, что эта особа за словом в карман не лезет, обычно. Выходит, его слова возымели эффект.       — Что ж, если исходить из выбора двух зол, вы решили выбрать меньшее?       Хабир кивнул.       — Не только я, но и мои коллеги. Мы готовы понести наказание за своих грехи, и знаем, что совершили много ошибок на пути к миру в Африке и наших землях. Я лично готов ответить за это и перед судом мирским, и перед судом Всевышнего, но пока я жив, и пока моя мечта о безопасном и едином Центре Мира не исполнена, я буду продолжать свою работу.       — Что ж, это похвально. Такой целеустремлённости не хватает многим политикам сейчас.       Хабир кивнул одновременно с Кирстен.       — Как по мне, любой человек, переживший то же, что и я, будет достаточно замотивирован. Но это уже другая история. Следующий вопрос можно?       — Да, я как раз хотела спросить: вы довольно много сказали в адрес Америки и Европы, но, как известно, у вас в том числе возникали конфликты и с Россией. В одном из своих недавних выступлений вы сказали, что не видите разницы между Америкой и Россией. Не могли бы вы раскрыть эту тему подробнее?       — Это довольно обширная тема, но я постараюсь быть кратким. Сначала скажу: я не испытываю ненависти ни к русскому народу, ни к американцам, англичанам или китайцам. Мне нравится русская кухня, американское кино и китайские технологии, но поведение лидеров этих стран оставляет желать лучшего. В частности России и США. Для меня обе эти страны — одинаковые капиталистические гегемоны, противостоящие лишь с одной целью — уничтожить друг друга, оставив мир без здоровой конкуренции. Это показала и холодная война, и множество попыток как американцев, так и русских ликвидировать меня и моих сподвижников. Разница лишь в том, что Америка не потеряла так много людей и ресурсов во время Второй и Первой Мировых войн, и её экономика росла быстрее, чем сначала советская, а после и российская, что привело к условному лидерству Америки. Именно поэтому Россия, по моему мнению, не предпринимала таких серьёзных попыток остановить объединение Востока, как это делало и делает США: у них нет на это ресурсов, но если бы были — меня бы, может, и не было на свете уже. Это та мировая несправедливость, с которой я борюсь всю свою жизнь во имя небезразличных мне мусульман, живущих по всему земному шару. Хабир говорил об этом, как о святой истине, но то и дело ловил себя на мысли, что лжёт. Самое странное заключалось в том, что он говорил правду. По крайней мере, Хабир верил в это. И вместе с тем чувствовал, что как будто это говорит не он, а другой, более громкий, видный и властный Хабир, нежели тот, каким он был на самом деле.       У него была мечта. Ещё со времён юности Хабир влюбился в радио как способ доносить свои мысли до сердец людей. Никто не видит, как ты выглядишь, как ты одет, какие рожи там корчишь «за кадром», важен лишь тон и вещи, о которых ты говоришь всем, кто не просто слышит тебя, а слушает. Как будто сам Аллах поделился с тобой крупицей своей силы, побуждающей людей творить и действовать ради высшего блага.       Он хотел стать муэдзином и вести молитвы по радио. Его отец был главным имамом Тегерана и привил сыну безукоризненную дисциплину и почтение ко всему, что касается Всевышнего. И в этом рвении Хабиру ещё в подростковом возрасте пришла блестящая идея вести молитвы в городе не просто через каждого муэдзина, а единовременно для всех, чтобы молиться в унисон и ещё ярче воздавать хвалу Аллаху.       А потом пустая яма. Пропасть длиной в сорок лет, утопающая в бесконечных интригах, заговорах и крови. Хабир не помнил деталей всех тех событий, что происходили то в Иране, то в Ираке, то в Африке, не помнил лиц тех, кому пожимал руки, не помнил их голосов. Всё это смешалось в кучу ещё очень давно, и Хабиру казалось, что он утонул в тумане нескончаемой политики, разноцветных галстуков и вечных обещаний.       И лишь одно лицо он помнил — Хатуну, прекрасную Хатуну, её роскошные чёрные волосы и их запах моря, их разговоры о праздных вещах, о красоте мира и звёздах. Она ненавидела говорить о работе Хабира, о политике, и тем самым спасла его рассудок, напоминая, ради чего он положил жизнь. Всё ради того, чтобы такие, как Хатуна, могли жить счастливо, посвящая свои жизни восхищением красотой этого мира.       И это при том, что она сама работала на красный крест. Она жертвовала свои силы не меньше Хабира, но не потеряла память о том, что она — Хатуна Тугуши, обворожительная любительница сладостей и народных песен, а ещё прекрасная мать. Только она напоминала Хабиру, что, в сущности, он не великий объединитель мусульман, а обычный мальчишка, мечтающий о безоблачной утопии, где все живут в гармонии и посвящают свою жизнь служению Аллаху.       Когда она умерла, Хабир умер вместе с ней под завалами. Тот Хабир мог видеть события на полгода вперёд, но только если в этих событиях как-то участвует он сам. Его не было там, и он допустил халатность, не использовав свои силы снова, чтобы перепроверить, не изменилось ли будущее. Хабир умер, потому что поверил, что может что-то изменить, ничем не жертвуя. На его место пришёл Хабир Фахим, новый пророк и лидер в священной борьбе против деяний неверных, которые готовы растерзать Восток ради нефти, рабочей силы и денег.       Январь. 2035 год.       И всё же, он втайне от всех помнил, что умер, и что каждое его слово, каждое действие во имя чего бы то ни было — сплошная ложь самому себе и миру. Похоже, со временем Иман и Имран поняли это, и потому взяли власть в свои руки. Теперь Хабир скорее символ и советник, нежели лидер. И его это полностью устраивает, ведь теперь, когда мир снова перетасовал карты из-за серого поветрия, всё нужно начинать по сути заново. У него нет ни сил, ни желания заниматься этим, и от смерти его спасает лишь то, что он любит всё, что связано с Хатуной. Он каждый день видится с двумя живыми напоминаниями о том, что когда-то был счастлив. И лишь ради них он готов всё ещё использовать свой дар, который к восьмому десятку позволяет ему заглядывать в будущее лишь на сутки вперёд. Хорошо хоть он всё ещё может управлять теле и радиосигналами как раньше. Возможно, это единственная причина, почему он до сих пор жив и почему его не нашли.       И вот, перед ним сидит неоперившийся птенец Таруса, который хлопает крыльями, пытаясь казаться сильнее, чем есть на самом деле. Единственное, что не позволяет Хабиру приказать выпнуть её из этого гнезда, так это чувство долга перед тем, кто спас ему жизнь дважды, и кто знает секрет его силы.       Они встречались с Тарусом раньше, ещё до эпидемии. Группа отряда «Зодиак» выследила Хабира в Судане с помощью трекера, так что тот до самого конца не знал, как и почему его отыскали, и совершила налёт на штаб в Хартуме. Иначе это никак не назвать: кучка молокососов по лет двадцать-двадцать пять во главе с каким-то монголом разнесли здание и всех, кто там находился. Хабир и его дети успели укрыться в подвале вместе с охраной, и лишь благоразумие ещё тогда не заросшего бородой и мешками под глазами Таруса спасло их всех. Он пощадил его детей, наставивших на него пистолет, схватил Хабира и даже царапины не оставил, соблюдая все международные конвенции о правах человека. Только это и позволило сбежать, когда прибыла подмога, и «Зодиак» отступил.       А ведь он мог убить их, просто взорвать щелчком пальцев. Но он этого не сделал.       И, возможно, только это останавливает Хабира от того, чтобы не запереть Рию где-нибудь, пока они не разберутся, как не убить её и не спровоцировать американцев, зачем-то ждущих, когда Рия покинет это место. Почему-то именно вокруг неё сгущаются все тучи. Хабир понимал: он что-то упустил, но не мог понять, что именно.       — У тебя явно характер отца. — Наконец он ответил Рие, улыбаясь слегка. — Такая же смелая и дерзкая. Можешь идти, мы принимаем твои условия. В конце концов, я дал обещание Тарусу, что с его семьёй всё будет в порядке.       — Спасибо за это. — Рия встала с дивана и направилась к выходу быстрым шагом.       Она развернулась на секунду, чтобы что-то сказать, но Хабир ничего не услышал. Передумала, видимо.       Дверь закрылась, и старик вздохнул, не то от облегчения, не то от тяжести ситуации. По привычке после каждого важного разговора Хабир смотрит в будущее. Этот случай не стал исключением.       Зажмурив глаза, Хабир погрузился в подобие сна, перестав слышать окружающие звуки. Вместо них до его разума доходили обрывки звуков, чужих разговоров, радиосообщений и привычного гудения вентиляции в коридорах. Он видел осколки видений, разделённых синими трещинами, и в каждом возможное событие будущего, отличное в мелочах. Как обычно: несколько вариантов смерти от того, что он споткнётся на лестнице или от сердечного приступа, выберет кофе или чай с утра, съест рыбу или курицу на обед, и какой набор новостей расскажет своей пастве завтра утром и вечером.       Хорошее будущее. В нём есть неопределённость в мелочах и есть одна единственная концовка — этот день он проживёт спокойно, если быть чуточку осторожным и не напрягать сердце. Хотя, с каждым днём действий, вызывающих приступ, становится всё больше.       — Ну что, отец? — Спросила Иман, заметив, что Хабир пришёл в себя. — Как всё пройдёт?       — Завтра будем жить, дочь моя. Ещё один день сможем протянуть.

***

      — …положительная динамика сохраняется на протяжении уже целого года, так что я полагаю, что мы на верном пути. Мы остановили падение стоимости акций компании, и, если сохранится тот же темп, что и сейчас, то через три года мы вернёмся к прежним показателям, а то и быстрее.       Всё как по учебнику: длинный стол, белые стены, эти уродские фисташковые стулья из дубового массива, телевизор на полстены. На двадцать девятом этаже здания совета директоров Годхоума, в самом центре острова, собрались руководители корпорации, а по совместительству и держатели акций, чтобы обсудить состояние компании после «Помилования» и дальнейшие действия по её восстановлению от репутационных и финансовых потерь. Финансовый директор, Гарольд Уокер, вёл квартальный отчёт, который, впрочем, глава совета, Джерри Грин, даже не слушал. Он крутил в руке чёрно-золотую ручку, причём достаточно ловко, чтобы казалось, будто она летает меж пальцев.       — Также хотелось бы сказать, что новая система «Мэнплэй» отлично показала себя и повысила производительность сотрудников корпорации аж на тридцать процентов, если смотреть в разрезе последних пяти лет и абстрагируясь от кризисных событий двухлетней давности.       — Да, это была неплохая идея. — Согласилась Шаи Мондиаль — директор отдела информационных технологий. — Некоторые жалуются на психологическое напряжение из-за постоянно появляющихся и не закрытых задач, но это в пределах нормы.       — Сейчас без напряжения никак. — Ответил Эммет Браун — директор отдела маркетинга. — В таком мире живём. Пока спишь — конкурент работает, как говорится.       — Был бы у нас ещё конкурент достойный. — Усмехнулся Уокер. — Как там, кстати, поживают эти дикари с зелёными тряпками? Где вообще директор службы безопасности?       — Он уже сдал свой отчёт. — Джерри поднял глаза, продолжая крутить ручку. — Если у вас есть какие-то вопросы по поводу внешней ситуации, можете спрашивать меня.       Никто не ответил. В присутствии нового гендира остальной команде было то неловко, то даже жутко. Джерри позаботился о том, чтобы знать о своих директорах всё, без исключений, ещё когда сам занимал пост главы внутренней безопасности Годхоума.       — Что касается твоего вопроса, Гарольд, то «Глаз Аллаха» прекрасно поживает. Несмотря на то, что мы снесли ещё одно из его убежищ, он до сих пор не пойман, до сих пор не раскрыта сеть оппозиционеров, которые рисуют на наших стенах антикорпоративные лозунги, — Джерри криво улыбнулся, будто гримасничая, — а ещё кучка детей с собакой каким-то образом влезли в хранилище на Прайд-Стрит и стащили из ячейки ныне погибшей Асами Мацубара груз весом в шестьдесят килограмм. В общем, пока вы друг другу облизываете жопы, мы сами потихоньку в такую скатываемся.       — Да ладно вам, мистер Грин! — Возразил Уокер. — Хабир рано или поздно будет пойман, у нас превосходство в разведке, да и, как мне стало известно, эти «дети», которым было по двадцать лет минимум, не украли ничего ценного. А с любителями порисовать на стенах справится «Оракул». Таких ловят каждый день, и ничего, стоим ещё.       Джерри отложил ручку в ряд из ещё четырёх таких же, выровняв её так, чтобы всё лежало идеально.       — Ты знаешь, что происходит с живой лягушкой, когда её бросают в кипяток, Гарольд?       — Нет, не знаю. Я предпочитаю из французской кухни только голубей.       Джерри усмехнулся вместе с остальными, но в ту же секунду с его лица пропала улыбка.       — Она будет пытаться выпрыгнуть из кастрюли в ту же секунду, как попадёт туда. Скорее всего сварится, но будет пытаться выжить до самого конца. А если нагревать постепенно, где-то по ноль-один или ноль-два градуса в минуту, то она умрёт от нагрева где-то через пару часов и даже не поймёт, что произошло. Ну, ладно уж, сделаю ремарку: лягушка, на которой этот эксперимент ставили, была без мозгов.       — К чему вы ведёте? — Не удержалась от вопроса Мондиаль.       — К тому, что вы не замечаете опасности, потому что она слишком мелкая для вас. Тот факт, что даже при наличии «Оракула» и технологий у нас до сих пор нет полного контроля над ситуацией, говорит о том, что у нас проблемы. А вы, сидя здесь, в тепле и на этих дебильных стульях, делаете вид, что всё под контролем.       — Послушайте, мистер Грин, мы правда озабочены тем, что происходит в мире, и на нас это тоже отражается, но разве это не забота службы безопасности, «Тампера» и наших партнёров в США и Европе? Если мы начнём лезть в дела друг друга, то всё перемешается и система рухнет.       — Да, правда, что вы от нас хотите? — Поддержал Браун. — Чтобы мы встали и прямо сейчас побежали ловить сотрудников с баллончиками с краской?       — Не-ет, — Джерри заговорил тише и язвительнее, — я обозначаю проблему и поворачиваю ваши головы в нужную сторону. Мы в состоянии войны с половиной света, и мне глубоко насрать, какие у нас хорошие показатели. Будем передёргивать на них, когда стабилизируется ситуация, а до тех пор я вам настоятельно рекомендую включить мозги вместо жопы и решить, как нам избавиться от Фахима и его семейки. И чтоб не получилась такая же лажа, как с Макаренко.       Зазвонил телефон. Никто из директоров даже не дёрнулся, ведь звонок был со старого кнопочного телефона, который Джерри носил во внутреннем кармане пиджака. Гендир тут же встал с кресла и вышел из кабинета, ничего не ответив остальным.       — Алло.       — Как дела, ГринДир? — Несмотря на искажение звука, можно было распознать веселость в голосе.       — Как обычно. Вам что-то нужно?       — Да, у меня тут для тебя хорошие новости: я нашёл способ, как нам решить все проблемы разом.       Джерри растянул губы в улыбку до того, что на подсохших уголках слегка треснула кожа.       — Это какие же?       — Можно вывести Фахима из игры, выкинуть протестующих и совет директоров единовременно. Только надо кое-чем пожертвовать. Ты в деле?       — А у меня есть выбор?       — Конечно нет.       — Тогда слушаю. Что надо сделать?       — Пока ничего. Просто... будь с ребятами наготове, а я поговорю с нашими новыми агентами из Ливии. Жди звонка.