Одуванчики

      Погода на улице самая что ни на есть мерзкая: от холода зуб на зуб не попадает и ни одна куртка, ни одно пальто от ветра этого дикого, что капли дождя в лицо бросает, не спасет. Ботинок в бездонной луже тонет, ногу в грязь едва не до колена утягивая, и Череватый под нос матерится, рожу кривя в недовольстве – в темноте утренней земли под ногами почти не видно. Альфа машину обходит, дверь пассажирскую открывая, и думает злорадно, что Мегере тоже ботиночки замарать придется – на парковке ни единого сухого угла нет:       - Давай руку, холерная, а то навернешься – а мне собирай потом этот мясной паззл.       - Очень мило с твоей стороны. – Он ее за руку дергает, надеясь злобно, что оторвет, но, увы, омега даже не морщится, на ноги вставая уверенно и аккуратно. Влад на ноги ее смотрит, утешения ища, но и там неудача: ни единого пятнышка на бежевой замше. Ну точно ведьма.       Она кашляет болезненно, пополам сгибаясь, желчь сплевывает и как ни в чем не бывало вперед шагает, рот рукавом утирая. Ворота ржавые скрипят натужно, ветру подпевая, и Череватый ежится, голову в плечи вжимая:       - Ты себя в зеркале когда последний раз видела? – Влад ее не любит, правда. У него рядом с ней всегда волосы дыбом встают и альфа внутри беснуется, рычит, зубы в страхе скаля, расслабиться не дает, предупреждает, но сейчас ему не страшно, сейчас у него сердце в груди сжимается больно-больно и на душе погано становится, горько. – Ты ходячий труп, курилка.       Она на него смотрит, щурясь глумливо, но нет во взгляде ни силы привычной, ни чувств – одна пустота:       - Я и есть ходячий труп, Влад.       От этого почему-то ничуть не легче.       Альфа ведь ее почти ненавидел всегда, презирал, потому что она не Диму выбрала, не себя, а любовь не здоровую, гнилую – как и он сам позже в общем-то. Ему казалось тогда, что она – сильная и умная – со всем справится, все сможет, Дима о ней круче, чем церковь о Господе вещал, для него сестра героем была и Влад ему охотно верил, уши развесив. Череватый думал, что познакомится с ней однажды и благодарно руку за лучшего друга пожмет, думал, как хорошо, что у Матвеева такая опора нерушимая есть.       А потом она без боя сдалась. Добровольно. Она Диму бросила.       И снова бросит, уже с концами.       - Он с этим не справится. – Влад вздыхает судорожно, от одной мысли содрогаясь. У него органы в узел тугой сплетаются от ужаса, потому что знает: ничего не сделать уже, не помочь.       - Поэтому я пока еще здесь. – Она улыбается устало и лицо ее бледное больше на маску похоже, чем на плоть человеческую. – Еще немного. Еще совсем чуть-чуть.       Ася плечи горбит, вздыхая тяжело, судорожно, и Влад понимает – она устала. Она ведь все понимает прекрасно, лучше кого-либо, она каждую ошибку свою знает, каждый шаг и изменить уже ничего не сможет, даже если захочет. Череватый на нее смотрит и ничего, кроме боли не видит – страшной, всепоглощающей. Она умирает, действительно умирает и все равно улыбается, и голову держит. Она не сдается, не за жизнь сражается, а за каждый вздох.       - Это больно? Больно умирать?       - Нет. – Она улыбается легко, снисходительно как-то, по голове альфу гладит, как дите малое, и глаза ее бездонные впервые ему добрыми кажутся. – Больно только жить.       Владу до того горько становится, до того погано, что он слез не сдерживает, но все равно в ответ улыбку выдавливает, кривую, страшную, и под ласку подставляется, голову склоняя. Не злая она вовсе и не противная. Она не для себя мучается, для других – ходит, дышит, думает. В ней жизни почти не осталось, а она за нее как может цепляется, чтобы других спасти и уйти достойно – без сожалений, без страха.       Она не плохая.       - Я буду скучать, дура. – Влад всхлипывает, глаза к небу темному поднимая, но слезы все равно по лицу катятся. Он носом больным шмыгает, моргая часто-часто, и тело хрупкое к себе прижимает, обнимая крепко-крепко. – Мы все будем.       Потому что по хорошим людям всегда скучают.

***

      - Я не могу вас выписать, Дмитрий Алексеевич. – Врач хмурится недовольно, в третий раз своей тирадой на уши приседая, и Владу мужичка даже жалко становится: все равно не слушает никто. – Поймите, у вас серьезная травма головы, это опасно даже здесь, в больнице. Если ваше состояние ухудшится и случится кровоизлияние вы можете умереть или остаться инвалидом.       Череватый кивает энергично, с каждым словом специалиста соглашаясь, но кто ж его, челядь поганую, слушать будет. Он жопой по полу ерзает, к стене приваливаясь, и ноги вытягивает, устраиваясь с удобством. Они здесь уже час, а воз и ныне там – врач уговаривает, Дима припирается, Ася молчит, а Влад валяется на полу. Классика.       - Я не собираюсь бежать кросс, я буду соблюдать постельный режим, принимать лекарства и следовать вашим рекомендациям, но дома. – Дима на врача даже не смотрит, пытаясь кроссовки без чужой помощи на ноги натянуть. Выходит так себе, но вслух Череватый такое не скажет, не хватало, чтобы Матвеев ему еще раз по носу съездил.       Ася в углу комнаты каменным изваянием стоит, руки за спиной сложив, и по лицу ее не понятно, что ее больше раздражает – непослушный младший брат или жужжащий над ухом медик. Альфа затылком к стене прижимается сильнее, желая с ней в единое целое слиться от греха подальше, и жалеет, что попкорна с собой не захватил. Или водки.       - Пожалуйста, хоть вы ему скажите, Анастасия Яковлевна. – Врач на мегеру эту с напряжением смотрит, со страхом, папку толстую к груди ближе прижимая, и Влад его в этот момент прекрасно понимает: он на Асю так же смотрит, когда она улыбается.       Что поделать, если у них это семейное – людей в ужас вгонять.       - Выдайте мне список рекомендаций. Я сама за ним послежу. - Омега от стены отходит и врач инстинктивно от нее в сторону отскакивает, с напряжением за ее движениями аккуратными следя. Она брови вскидывает в вопросе немом и в лице ее вежливом, в улыбке, надменность читается, превосходство. – Я умею оказывать первую помощь. Не переживайте, я не дам ему умереть.       Дикий ржач вырывается непроизвольно, но Владу не стыдно. Он сгибается пополам, пятками по полу стуча, и слезы истеричные сдерживает, а Дима лицом бледнеет, голову в плечи вжимая. То-то и оно – сестричка-то не врач и не Виктор, она перед Матвеевым на цыпочках ходить не будет – она и таблетки ему до желудка рукой пропихнет, и свечи в жопу засунет, если понадобится. Парафиновые.       - Не надо. – Дима губы поджимает, пыхтя недовольно, но ручки-то потеют. Влад его не осуждает, правда, у него бы уже что похуже вспотело, если бы здесь речь о его добровольно-принудительном лечении шла. Череватый еще помнит, как эта Мегера его чуть на тот свет не отправила даже не напрягаясь.       - Я тебя не спрашивала. – Она на Диму смотрит, выражения лица не меняя, а тот взгляд прячет трусливо, потом обливаясь. Виктор вещи его подхватывает, к выходу из палаты направляясь, и Матвеев тенью хромой за ним следом плетется, головы не поднимая. Влад тоже с пола поднимается, потягиваясь лениво, и краем уха в рекомендации по уходу вслушивается – мало ли, пригодится.       Больницу их мрачная процессия покидает в тишине. На улице уже светает, когда с парковки выезжают две машины – каждая в своем направлении.

***

      Этот день обычный, ничем от предыдущих не отличающийся: город, дороги, работа, машина – все одно. Влад у дверей клуба замирает на мгновение, на часы поглядывая – даже время привычное. Только ощущение не то почему-то.       Альфа в зал заходит, по сторонам оглядываясь: все на местах – мебель, люди, даже эхо шагов, что от стен отражается. А в затылке все равно свербит неприятно, нервирует. Череватый от чувства назойливого отмахивается как может, по коридорам знакомым ползя лениво, тени, что на краю зрения мелькают тревожно, игнорирует, но все равно тонет-тонет-тонет, словно в болоте увязая. Он не помнит, как до кабинета добрел, как ботинки грязные сбросил и носки – просто пустота и голос Сени на фоне:       - В гроб краше кладут.       Влад глаза открывает, а перед ним потолок общего зала чернеет и знакомая копна волос кудрявых на фоне. Альфа слюну горькую с трудом сглатывает, ощущая, как сердце где-то в печенке в ужасе бьется.       - Сень, займи себя делом, а. – Череватый фырчит для вида, хмурится, а сам от страха вздохнуть не может. Он не помнит, как к бару вернулся и на по лег. Ничего не помнит. – Отстань.       - Если ты сдохнешь, Лиза мне башку открутит. – Не откусит, думает Влад лениво, ей не до этого будет. Сестричке с похоронами разбираться придется, с наследством и сынишкой его осиротевшим. Ей не до убийств будет и уж точно не до Сени.       Череватый хихикает истерично, лицо Лизы представляя, когда ей в морг на опознание ехать придется – та наверняка орать будет так, что уши заложит, может заплачет даже, ради приличия. А может и нет, кто ее, занозу мелкую, знает.       Сеня с лицом скучающим Владу в щеку пальцем тычет болезненно, кожу ногтем царапая, и Череватый рычит, зубами щелкая:       - Да не умираю я, я думаю, понятно?       - Ну-ну. – Бармен усмехается глумливо, но больше не лезет, и на том спасибо. Лишь бы Лизе не доложил, что у начальства снова чердак течет – та точно не отвяжется.       Влад потолок темный рассматривает в мыслях тяжелых увязая: он о жизни думает, о смерти и грехах своих, о любви потерянной, разбитой, о семье, что его тянуть вынуждена – он каждую ошибку свою разбирает под микроскопом, каждое слово, что не там сказано было и не тем.       Череватый тонет и всплывать ему не так уж и хочется.       - Владислав Сергеевич, вы в порядке? – Ольга встревоженно ему в глаза заглядывает, аккуратно на корточки рядом опускаясь, но Влад ее не видит, не слушает. Он хихикает истерично, лицо руками потирая, жмурится до пятен бензиновых, и, кажется, окончательно с ума сходит.       Потому что в клубе Димой пахнет, встревоженным и больным – а его нет.       - В полном, не мешай. – Череватый от Ольги, как от мухи отмахивается, принюхивается незаметно, взглядом шальным по помещению рыщет, разум постепенно теряя, а потом он его, Олега, видит. И у щенка поганого все на лице написано.

Мелкий сучонок виделся с Димой.

      Он ведь в эту же больницу на процедурки свои ходит, даже после истерики, что ему Ольга на днях закатила. Что Шепс омеге сказать мог такого, что тот расстроился? Чем огорчить мог, встревожить?       И не поэтому ли Матвеев из больницы, как в жопу ужаленный унесся?       Череватый с пола поднимается тяжело, суставами похрустывая, и в движениях его, в позе – агрессия яркая, неприкрытая – он в сторону бара не шагает, крадется, взгляда звериного от Шепса не отрывая, пока его за руку не хватают неожиданно. Влад зубами клацает раздраженно, голову в сторону препятствия со скоростью такой поворачивая, что шея хрустит натужно.       - Владислав Сергеевич, звонила Елизавета Филипповна. Сказала, что это срочно. – Ольга голову опускает испуганно, ладони к груди прижимая. Череватый на бету шипит раздраженно, к кабинету направляясь, и думает, что это Боженька сирых и убогих защищает, не иначе.       Потому что если бы не Лиза, он бы Олега убил.

***

      День быстро перестал быть томным – новостей становилось все больше, рассудка все меньше, но Влад не жаловался, честное слово. Он с энтузиазмом непривычным в бумагах копался, отчеты оформлял, каждую букву с ГОСТом сравнивая, поставщикам звонил, в составы продуктов вчитывался – лишь бы в пацана, что по зданию носится, не вцепиться.       Потому что хотелось так, что клыки чесались.       Череватый особой проницательностью не славился никогда, да и такта в нем не шибко много – он человек простой, изысками культуры обделенный, а потому и проблемы решать привык по простому, даже если они сложные – в конце концов зубы из обидчика выбить куда проще, чем извинения.       Когда мелкий к нему пришел номер Димы требовать, Влад едва его не убил. Он с трудом желание шею переломить цыпленку сдержал, потому что знал – не поможет это никому. Череватый ведь не знает даже, что случилось, да ему и не скажет никто.       Вот только альфа внутри в агонии бился, рычал яростно, крови обидчика требуя. Шепс семью задел, стаю, а за такое не прощают. От него Матвеевым пахло, пусть слабо, едва заметно, но пахло, обидой несло и горем – инстинктам не объяснишь, что этого маловато для приговора.       Олег из кабинета вылетел с лицом бледным, как простыни у его покойной бабки, и запах его резкий на каждой стене в кабинете отпечаток ужаса животного оставил.       Ну и поделом засранцу, думает про себя Череватый, окна распахивая, пусть понервничает для разнообразия, ему полезно.       Влад на кресло устало опускается, глаза раздраженные рукой прикрывая. Телефон на краю стола от оповещений разрывается, но альфа к нему не притрагивается. Минута, ему нужна всего минута, чтобы дух перевести и мозг поплывший в строй вернуть хотя бы на время – этот день все соки из него выжал еще до рассвета, пустым его оставив и безрадостным, а люди все не унимаются, лезут, вопросы свои задают, поддержать пытаются, видите ли.       В гробу он их поддержку видал.       Влад смеется, а на глаза почему-то слезы наворачиваются, у него от подступающей истерики лицо пятнами краснеет. Ему в теле собственном тесно, душно становится, он кожу на запястьях чешет, росчерки от пальцев оставляя, шрамы старые расковыривает, ногтями в кожу впиваясь, а тьма внутри шепчет раздраженно, пасть уродливую раскрыв – мало.       Ей всегда мало. Ей нужно, чтобы Влад себе грудь пробил и сердце вынул, чтобы на кишках своих повесился, как его дядька на гирлянде, она смерти его хочет сильнее, чем он сам и просит-просит-просит кровь пустить и мозги по стенам размазать. Эта тьма сожрать его хочет всего, без остатка, а Влад сопротивляется упорно, годами ей мешает, за жизнь цепляется. Зачем?       Стук в дверь по кабинету раздается почти как колокол похоронный и Череватый улыбается сардонически, хихикает мерзко, желая прямо в этот момент пулю в висок себе пустить. Только пистолет из кабинета Лиза еще на прошлой неделе забрала, поганка.       - Да входите уже! Чего как не родные? – Дверь скрипит натужно и из коридора Ольга встревоженная выглядывает, телефон свой Владу протягивая.       - Елизавета Филипповна попросила вас найти.

***

      - Блядь. – Конечно Дима не стал спокойно сидеть дома и лечиться, кто бы сомневался. Череватый по кабинету, как зверь дикий мечется, рыча и ругаясь. Он номер знакомый, как заведенный набирает снова и снова, в гудки вслушиваясь, он об стены головой бьется в ярости, словно в припадке, и каждый раз ответа ждет, надеется на что-то. На чудо.       Но чудес не бывает.       Влад из кабинета выбегает в панике, на ходу ботинки на ноги босые натягивая, и в голове у него ни одной разумной мысли нет, только страх.       Дима ведь умрет, точно умрет – у него места живого на теле ни внутри, ни снаружи нет и мозги в кашу – Влад врача слышал, он снимки видел и медицинскую карту читал. Матвеев не умеет жизнь беречь – ни свою, ни чужую – он точно сотворит что-нибудь, что головы ему стоить будет: за руль сядет или под машину бросится, в переулке каком сознание потеряет или на аланов наткнется. Он умрет, один умрет и никто его не найдет, не увидит больше, он как кот дворовый – в щель забьется и сдохнет, а им даже похоронить нечего будет.       Влад скулит, в двери врезаясь, и слезы давит, по щекам себя хлеща, он из клуба вылетает, ступени перепрыгивая и на парковку несется, все места любимые в голове перебирая, все убежища, что омега ему называл когда-то. Череватый в голове карту строит, маршруты продумывает судорожно, о собственные ноги спотыкаясь, и бежит-бежит-бежит, ощущая, как жизнь чужая сквозь пальцы утекает.       - Блядь. – Влад в лужу падает, колени об месиво асфальта разбивая, ключи в воде грязной от машины ищет и молится, чтоб те работать не перестали после моржевания. Альфа на ноги вскакивает, боль тупую игнорируя, и за стену хватается, чтоб на ботинках скользких в поворот вписаться. Он о пакеты мусорные запинается, едва по земле не растягиваясь во весь рост, и перед глазами у него пятна цветастые пляшут – от усталости или от паники – он вздыхает глубоко, слюной давясь, зажмуривается на мгновение, в колени разбитые руками упираясь, и вновь вперед мчится.       Череватый на крохотную парковку вихрем беспорядочным влетает, к машине стремясь, и замирает, к земле пристывая.       Под дождем у стены грязной, рекламой увешанной и афишами, Дима стоит.       Живой.       Но не один.       Дима Олега держит, словно тот убежать может, отступить и в воздухе раствориться. Он его к себе прижимает, рукой в волосы растрепанные зарывшись, а Шепс, словно собака послушная, спину гнет, лишь бы ближе к омеге оказаться. Дима его целует, голову задрав, он в губы чужие впивается так, что больно – Влад знает, что больно, Матвеев по другому не может, не умеет просто – а Шепс на ногах трясущихся едва живой стоит. Дима его голову пустую за волосы к плечу прижимает и на Олега смотрит, как на свое.              А Владу и радостно, и грустно от этого, он на землю опускается устало, в лужу садясь, и ругается от души, улыбаясь безумно:       - Блядь.