Одуванчики

      Парковка в тишине душной, угнетающей тонет и дыхание прерывистое в ней грому подобно. Олег на двери распахнутые смотрит загипнотизировано, в темноту коридоров вглядываясь, и чувствует, как внутри тоже что-то темное растет, больное и разочарованное.

Он ушел.

      Олег ни ответов не получил, ни оправданий – ничего – только улыбку эту страшную, прощальную будто, и взгляд смиренный, но нераскаянный. Словно омега о содеянном не жалеет, словно нет в нем ни жалости, ни сострадания к жертве своей, к Ольге, что годы свои в муках проводит. Словно он уверен, что правильно поступил. Но разве можно так? Разве можно другим вред причинять умышленно, осознанно, и угрызений совести не испытывать? Разве можно жизнь человеческую отнять просто потому что захотелось?       Олег хмурится, губы поджимая печально, и головой трясет, в надежде, что мысли лишние уйдут – Дима ему все сказал, это его, Олега, проблема, что ему этого мало оказалось, что он ответов в паре слов не нашел, что ситуацию с чужого ракурса рассмотреть не сумел. Омега свою позицию обозначил, он ни мнением Шепса не интересовался, ни пониманием или яростью – он просто ушел.       Олега от эмоций этих, от переживаний, что его и касаться не должны, на части изнутри рвет. Он не знает, что чувствует, не знает, как переварить это, как усвоить и забыть.

Он даже не уверен, что хочет.

      Это неправильно, жестоко. Это несправедливо. Почему он все это испытывать должен, разбираться в чем-то? Зачем ему Ольга вообще это все рассказала? Его ведь это не касается абсолютно. Не касалось.       Олег хмурится, глаза прикрывая, корчится болезненно, раздраженно. Он ударить что-нибудь хочет, разбить, он кричать хочет и ругаться, чтобы от ярости разъедающий, от злости и разочарования избавиться. Он хочет в больницу забежать и Матвееву в лицо все высказать, даже если слов в голове не находится, но он на месте стоит, в проем дверной вглядываясь, и все темное, что в груди у него есть, бурлит и пузырится от бездействия этого, от слабости.       Олегу тошно, а он даже понять не может от чего. Он вздыхает судорожно, кашляет, слюной захлебываясь, и думает, что больше ничего знать не хочет. Ему не нужны ответы и Дима ему не нужен. Ему вообще ничего не нужно.       Альфа глаза слезящиеся прикрывает, воздух прохладный через рот вдыхая, и решительность, обидой подпитываемая, все остальное внутри замолчать заставляет ненадолго, мгновение тишины даря и спокойствия. Олег больше не будет на поводу у сердца глупого и больного идти, не будет встреч с омегой искать – тот сам ушел, сам Шепса наедине с тревогой и неизвестностью оставил. Хорошие люди так не поступают, а с плохими Олег не общается. Альфа с решимостью бешенной, нездоровой, от двери отворачивается, по лестнице на парковку слетая, и стыд удушливый глушит.       Почему-то кажется, что он ошибку совершает. Кажется, что это неправильно, но Олег только головой встряхивает, словно собака, к столбу фонарному прислоняясь, и все мысли из головы прогоняет, все чувства, асфальт разбитый разглядывая безучастно. Он ни о чем не думает, ничего не хочет, он просто отключается до тех пор, пока брат его за плечо не дергает, в реальность возвращая.       - Ты чего грустный такой? Случилось что-то? – Саша дышит тяжело, будто марафон пробежал, но выглядит он довольным, счастливым почти. Он на младшего альфу смотрит внимательно, глаза свои яркие прищурив так, что по лицу его сеть морщинок и заломов расползается, улыбается хитро, как только он и умеет, голову на бок склоняя, и Олегу почти совестно становится правду от брата утаивать. Почти.       - Нет. Все нормально. – Олег улыбается натужно, взгляд за волосами пряча и на мгновение ему кажется, что от фальши у него лицо скрипит, трескается, как эмаль у куклы фарфоровой, гниль, что под краской скрывается, обнажая. Но Саша не замечает, он обнимает довольно, крепко-крепко брата к себе прижимая, и радостью усталой сверкает.       - Пойдем?       - Ага.

***

      На работу Олег собирается, как на каторгу. Дождь стеной непроходимой с раннего утра идет, дорогу в настоящую горную реку превращая, деревья под окнами от ветра к земле склоняются, на несчастных прохожих листья с ветками, что поменьше, роняя, и ничего на улице, кроме холода и сырости, нет сегодня и не будет.       В такую погоду в тепле сидеть хочется, под одеялом тяжелым, и телевизор смотреть, весь свет в квартире включить, чтобы серость темную из каждого уголка прогнать и чаю себе сделать литра три-четыре, чтоб наверняка, хочется уюта и покоя, а не жопу в маршрутке морозить. Но разве кого волнует?       - Ты готов? – Ольга пальто теплое застегивает на все пуговицы, шарфом шерстяным шею прикрывая, у зеркала вертится, как юла, поправляет все что-то, губы подкрашенные в недовольстве поджимая. – Я нормально выгляжу?       Олег сказать хочет, что она на Шапокляк похожа, но вовремя язык прикусывает и головой кивает активно, смех неуместный сдерживая. Он же не виноват, что правда похожа, верно? У нее на лице косметики раза в три больше, чем быть должно, и выглядит оно от того не красивым вовсе, а бледным и уродливым, осунувшимся. Пальто черное ее фигуру, обычно тонкую и изящную, в настоящий шкаф превращает, а шаль светлая так сильно оборки рюшевые напоминают, что картинка из мультика детского сама перед глазами всплывает.       Только шляпки не хватает.       - Ты прекрасно выглядишь, Оль, не кипишуй. Пошли уже, а то опоздаешь. – Олег улыбается бесцветно, по карманам себя шлепая машинально, и первым за дверь выскальзывает, в надежде тихой, что женщина больше ни о чем его спрашивать не будет.       Вдруг не сдержится и в голос заржет? Она его после этого точно из дома выгонит. Холод осенний под куртку забирается, стоит только из подъезда выскользнуть и Олег ежится недовольно, голову в плечи вжимая – отвратительно. Осень альфе никогда особенно не нравилась – на романтику серого неба и моросящего дождя даже не все девочки-подростки ведутся, а уж после первых морозов и у этих желание вздыхать томно и по лужам прыгать отпадает.       В этих пейзажах мрачных, деревьях лысеющих и мире блеклом, бесцветном абсолютно, Олег всегда тревогу ощущает зудящую, у него в затылке свербит постоянно и глаза за каждую мелочь цепляются – словно тело помнит, что опасно, что в тепле летнем выжить всяко проще, чем в мороз или слякоть.       Шепс дергается непроизвольно, руки в карманах куртки пряча, и пальцами закостеневшими шевелит, стараясь кровь по телу разогнать и от боли в запястьях избавиться, которой и нет вовсе. Все прошло, все зажило – нечему уже саднить и поднывать, ничего не осталось.       Ольга из подъезда выскальзывает, зонт с хлопком громким раскрывая, и Олег словно включается, снова лужи перед собой видя, а не лица перекошенные и упреки бесконечные, злые, он на женщину смотрит с улыбкой искусственной, ломаной такой, страшной и сам себе не верит, но она только под зонт его затягивает, за локоть хватая, и уверенно вперед тянет, сквозь океаны грязные и ямы под ними.       - Не топчись на одном месте.

***

      В маршрутке несчастной не вздохнуть – люди друг друга вместо поручней поддерживают, локтями острыми пихаются, да ворчат недовольно, глазами злыми в соседей по несчастью молнии пуская. Олег в сидение скрипучее вжимается поплотнее, голову прячет, от сумок уворачиваясь, и всячески в размерах ужаться пытается хоть немного, пока чем потяжелее не прилетело.       - Ты же знаешь, что мог со мной не ехать, да? – Ольга улыбается сострадательно, к окну ближе сдвигаясь, и Шепса за собой тянет, от прохода отодвигая.       Олегу тоже интересно зачем он с ней поехал – днем в автобусах куда безопаснее, людей меньше и запахов, шума, возни непонятной, суматошной и напрягающей.       Но он ведь уже здесь, верно?       - Да какая разница? – Альфа плечом дергает, сумку женщины тучной задевая, и та ему на ухо пыхтит недовольно, прямо в лицо котомку свою безразмерную пихая назло. Шепс морщится, недовольно по сидению вниз съезжая, чтобы голову свою от нападок спасти. – Все равно туда переться, сейчас или через пару часов - вообще насрать.       - Не ругайся. – Оля брови хмурит и штукатурка ее на лбу в морщинах собирается, цвет лицу в заломах возвращая.       - Да где я ругался-то? – Она глаза закатывает раздраженно, к окну запотевшему отворачиваясь, а Олег правда не понимает, но, подумав немного, решает, что и не очень-то хочет.       В клубе утром совсем тихо – ни охраны нет, ни официанток, только бармен из кладовой ближайшей коробки таскает какие-то, да Череватый на полу тушей бездыханной валяется. Он в потолок смотрит так, словно там ответ на загадку мироздания спрятан и улыбается бешено, с горечью какой-то, с болью и смирением странным, чужеродном на лице его перекошенном.       - Владислав Сергеевич, вы в порядке? – Ольга к альфе встревоженно подскакивает, под нос себе кудахчет что-то, руками нелепо размахивая, и вокруг туловища ржущего носится, не рискуя до начальника дотронуться.       Правильно, думает Олег, улыбаясь, вдруг укусит и бешенством заразит. Или СПИДом.       - В полном, не мешай. – Череватый от Ольги как от мухи назойливой отмахивается, рожу страшную корча, и Шепс его по дуге обходит, стараясь в поле зрения начальства сумасбродного не попадать.       - Что с ним? Осеннее обострение?       - Экзистенциальный кризис. – Бармен улыбается сухо и очередную коробку на стойку с грохотом ставит, в сторону Череватого поглядывая. Тот хихикает истерически, Ольгу в пешее эротическое посылая, и ногами по полу стучит так, что грохот от стен эхом глухим отражается. – Забей, разбираться в загонах начальства не наша задача, он там сам как-нибудь выплывет. Наверное.       Олег кивает понимающе, отворачиваясь – проблемы Череватого действительно вне его компетенции, тому не разговоры по душам нужны и неуклюжее утешение от без пяти минут школьника, а психиатр и успокоительное.       Шепс на высокий стул запрыгивает, новое лицо рассматривая – в одну смену с этим барменом он еще ни разу не попадал. По тому сразу видно, что альфа: высокий больно и запах у него резкий, агрессивный, у омег таких не бывает. Парень бутылки в коробках пересчитывает, спину худую горбя, шипит что-то под нос недовольно, волосы кудрявые с лица убирая, и Олег думает невпопад, что с этим долговязым он подружится куда быстрее, чем с неприветливыми охранниками и сумасшедшим начальником.       - Я Олег. – Шепс руку через стойку протягивает, в глаза болотные заглядывая добродушно, а бармен в ответ с безразличием смотрит и насмешкой. Он ближе подходит, раздумывая лениво нужно ли ему это чудо в перьях поблизости, но со всей своей снисходительностью решает, что помощь сирым и убогим ему перед Боженькой когда-нибудь зачтется. Он руку протягивает, рукав безразмерной толстовки задирая, и ладонь холодную жмет, ухмыляясь:       - Сеня.

***

      Работа бармена на проверку оказалась такой же скучной и однообразной, как и работа Олега, но Шепс без жалоб помогал новому знакомому запасы алкоголя пополнить и продукты пересчитать перед началом смены.       Сеня от его компании в восторге явно не был, но и прогнать не пытался, в разговор втягивался и даже от Ольги его под стойкой благородно прятал, когда та в зал выходила. Он честно на все вопросы Олега отвечал, над шутками его тупыми ржал до слез и сигаретами делился.       - Ты идиот. – Сеня глаза закатывает в сотый раз за пару часов и Олег уже всерьез беспокоиться начинает, что однажды у того мышцы сведет и он на всю жизнь с зрачками по ту сторону черепа останется. – Ты реально ему ничего не сказал?       Олег головой качает удрученно, сжимается весь, словно собака побитая, и Сеня на мгновение задумывается почему «словно»: Шепс ведь и есть псина подзаборная – тупой, наивный и жизнью ужаленный не раз и не два.       Без блох правда, и на том спасибо.       - Он тебе не нравится. – Бармен фыркает, на Олега со снисхождением смотрит и брезгливостью легкой, будто он животинка больная, а тот вскидывается яростно, брови густые хмурит, с обидой и раздражением исподлобья поглядывая. – Не смотри на меня так, холерный. Реально ведь не нравится.       - Почему?       - Что «почему»? Почему не нравится или почему холерный? – Сеня смеется тихо, на нервы Шепсу действуя. – Потому что если бы нравился, ты бы такой хуйней не занимался.       Олег возмущением давится, широко рот разевая, но первой же буквой давится – а что он реально сделал-то? Сколько усилий приложил, чтобы ситуацию изменить? Он в жалости и унынии тонул, да в воздухе переобувался, то на омегу злясь, то на себя. Он на Диму всех собак повесил, а сам даже голову из песка вынуть поленился.       - Что мне делать? – Олег голову в плечи вжимает сконфуженно и голос его, обычно уверенный и громкий, на писк мышиный походит. Он на бармена смотрит тревожно и неуверенно, в собственных эмоциях теряясь.       - Даже не знаю. – Сеня гласные растягивает издевательски, глаза закатывая, и Олег себя идиотом ощущает даже больше, чем обычно, но голос назойливый внутри подсказывает любезно: поделом. – Поговорить не пробовал? Сообщение там написать, позвонить, нет?       Нет, не пробовал. Шепс пятнами от стыда покрывается, голову со стуком глухим на барную стойку опуская, и скулит едва слышно.       Сене его не жалко, ни чуть, он Олега за волосы дергает, голову его от дерева отрывая, и показательно тряпочкой место удара натирает, следы с полированной столешницы стирая.       - Есть у людей навык такой от природы, знаешь, разговаривать уметь. Попробуй, вдруг понравится. – Бармен смеется глумливо, по плечу Шепса хлопая, и к работе возвращается, лениво бокалы протирая. – У начальника номер его есть, поинтересуйся.

***

      В кабинет к Череватому Олег почти влетает, дверь тяжелую толкая так, словно он снести ее хочет.       - Ты можешь дать мне номер Димы? – Шепс на начальника смотрит не моргая, глазами сверкает дико, всем видом своим показывая, что отказа не приемлет.       - Батюшки-святы, уже на «ты»? – Череватый улыбается мерзопакостно, щурится, подбородок рукой подпирая лениво, и Олегу хочется по роже этой отвратительной кулаком вмазать, но кто-то до него это уже сделал. – Врываться в кабинет начальства без стука плохая привычка, если честно. Вдруг я тут дрочу, а ты с ноги и ни здрасте мне, ни до свидания.       - Я знаю, что у тебя точно есть. – Шепс губы поджимает, упорствуя, но энтузиазм его постепенно напряжению уступает, страху дикому, первобытному. Олег инстинктивно назад отступает, ощущая, как атмосфера в кабинете меняется, руки дрожащие в кулаки сжимает, с паникой внутренней сражаясь: он сюда не просто так пришел.       - Да я вообще кладезь полезных знаний, щеночек. Только тебе-то они зачем? – Альфа голову на бок склоняет и щурится хищно, недружелюбно совсем, он на кресле подбирается весь, напрягается, и вся его доброжелательность показательная слетает, словно ее и не было. – Что тебе от него надо? Не стесняйся, скажи, а я передам.       - Мне самому надо. – Олег с ноги на ногу переступает неуверенно, от взгляда колючего ежась.       - Мне тоже дохуя что надо, лапуля, но ты не всегда получаешь то, что хочешь. Особенно за просто так. – Череватый улыбается жестко и у Олега кровь в жилах от вида его стынет: Влад впервые действительно пугающим кажется, от него реальной угрозой несет так, что волосы на затылке дыбом встают и Шепс лишь в моменте понимает, что не просто так все здесь начальства как огня боятся – этот с говном сожрет и не заметит.       Череватый с кресла поднимается лениво, взгляда от Олега не отрывая, ближе подбирается и у Шепса все внутри в узел тугой сворачивается, словно перед ним в этот момент сама смерть стоит. Влад с лицом пустым в глаза ему заглядывает, голову к плечу склонив, и голос его тихий пространство разрезает словно хлыст:       – Вон отсюда.       Олег не помнит, как из кабинета вылетает, не помнит, как по коридорам несется в испуге диком, животном. В себя он приходит лишь на улицу холодную через черный ход вылетая. Он на бетон мокрый садится, дыхание загнанное восстанавливая, и пот со лба рукавом вытирает, зажмурившись. Паника дикая отступает неохотно, из лап своих цепких выпускает медленно, привкус пепла на языке оставляя и дрожь в коленях.

Кто бы знал, что этот клоун может так пугать.

      - Не дал? – Сеня улыбается снисходительно, альфу по плечу похлопывая, и бычок о стену кирпичную тушит, прежде чем рядом с Шепсом на ступеньку ледяную усесться.       - Не дал. – Олег вздыхает удрученно, к двери спиной приваливаясь, он дыру в заборе рассматривает бездумно и глаза у него такие пустые, такие печальные, что от одного взгляда на него у бармена сердце щемит.       Сеня знает, что пожалеет, правда знает, но все равно телефон незаметно из кармана вытягивает, смс набирая, прежде чем со ступеньки подняться.       - Пошли, ныть можно и в помещении. – Он Олега за рукав дергает со странной силой для тела худого и нескладного, на ноги Шепса без труда ставя, и вглубь коридоров утягивает. – Время до открытия еще есть, хоть чаем тебя напою.       В зал они возвращаются в тишине, в тишине Олег на место у стойки пристраивается, в тишине чай горячий пьет, вкуса не ощущая: он в мыслях печальных варится, варится, варится без остановки – он к каждому слову своему возвращается, к каждой оговорке, что в разговоре с Димой допустил, он каждое движение омеги воспроизводит, каждый взгляд, что тот на Шепса в тот вечер бросил – и с удовольствием больным себя препарирует, ничего вокруг не замечая.       Сеня на Олега смотрит задумчиво, отстраненно бокалы протирая, и думает, что еще можно передумать – послать щенка надоедливого куда подальше и жить припеваючи – да только совесть надоедливая не вовремя просыпается, щиплет где-то за глазами, о собственных шишках напоминая, и бармен с предстоящим геморроем смиряется неохотно.       Он на салфетке быстро черкает что-то, а голос противный в голове на задворках шепчет: не очень-то тебе и хотелось покоя. Сеня под нос Шепсу записку сует и думает лениво, что да, покой ему уже даже не снится.       - Держи. - Олег щурится туповато, бумажку тонкую с разных сторон рассматривает и в глазах его ни капли понимания. Бармен вздыхает удрученно, уже жалея, что на поводу у чувств пошел, и на Шепса перед собой как на ребенка несмышлёного смотрит, поясняя. – Номер Матвеева.       - Откуда?       - Хуя себе у тебя «спасибо». – Сеня хмурится возмущенно, на Олега с претензией смотря и упреком. Шепс под этим взглядом тушуется, голову в плечи вжимает, взгляд смущенный отводя и благодарности под нос себе пищит неразборчиво:       - Спасибо, Сень. Правда.       - Надеюсь «извини, я идиот» у тебя выходит лучше. – Сеня глаза закатывает, фырча недовольно, но улыбка у него добрая, искренняя. Он Олега по плечу хлопает легко, в сторону подсобки подталкивая, и к стойке с бокалами отворачивается. – Иди, звони своей принцессе и вымаливай аудиенцию. Только от меня подальше, у меня на драмы аллергия.

***

      В затхлой коморке Олег едва помещается: он плечом больно о стеллаж ударяется, лампочку, едва светящую, головой задевает, вглубь подсобки пробираясь – там в самом сыром углу стул окосевший стоит. Шепс на него едва не падает и тот скрипит натужно, под весом альфы шатаясь. В этой заплесневелой конуре воняет хуже, чем на свалке, но Олег не замечает, он на салфетку помятую в руках своих смотрит, как на чудо, цифры заветные в голове выжигает, как мантру себе под нос шепча.       У него есть номер Димы.       Олег долго с силами собирается, на стуле печальном ерзая, краснеет и пыжится, речь репетирует, с мыслей на каждом слове сбиваясь, интонации подбирает, вопросы, но стоит ему заветные цифры в телефоне набрать, как в голове ни единой мысли не остается. Альфа шипит яростно, за волосы себя дергает, пытаясь в чувство себя привести, и в гудки длинные вслушивается. Он не знает с чего разговор начать, как объясниться, не понимает в чем проблема сокрыта и как ее обозначить, как вслух про каждый свой страх рассказать и сомнение.       На мгновение он желает вызов сбросить трусливо, отступить, но разве можно вечно слабости своей потакать? Всю жизнь в углу сидеть и прятаться? Олег голову вскидывает, ком в горле сглатывая, и вспоминает: волков бояться – в лес не ходить. Шепс Диме все расскажет, открыто и без утайки каждую свою мысль омеге откроет и будь что будет.       Альфа вздыхает глубоко, успокаиваясь. Он готов. Он сможет.

Но на звонок так и не отвечают.