Wake me up, por favor.

Спустя 10 лет. В одиночной камере я говорила сама с собой на испанском и португальском. Больше было не с кем, а мой родной язык стремительно утекал из памяти, заменяясь тихой руганью сокамерников и холодными диалогами охраны. Первое время притворялась, что плохо понимаю японский, но спустя полгода не выдержала. Навязчивые мысли сожрали меня до тла. Я умоляла дать мне психиатра, заполняла анкеты и утверждала, что у меня, наверное, шизофрения, но меня не слышали. Зато я слышала голоса. Впервые это случилось в одиночной камере, где я отбывала наказание за то, что не соблюдала дисциплину. В очередной раз. Ноги затекли так, что казалось, будто я в самом пекле ада - сижу на горячем противне. Глаза слепил белый свет и лишь один звук пронзал тишину - мерзкое дребезжание лампочки. Я привычно болтала сама с собой, считая секунды бесконечности, когда мне ответили. Где-то внутри заговорил еще один голос, так похожий на мамин. Он пришел шепотом, неясными смытыми фразами - как ледяные капли дождя на стекле. Позже он стал ливнем, смывающим меня саму. А еще позже заставил перегрызать свои вены, бешено сопротивляясь, когда меня пытались отодрать от моей руки. Шизофрению, правда, мне не поставили, идиоты. На суде мне дали срок в 30 лет, считая, что я стреляла в Рана, Майки и Изану. Позже, почему-то, срок уменьшили до 10 лет. Неизвестность убивала меня. Я не знала живы ли Хайтани и Манджиро. Я не знала сдох ли Курокава. Не сижу ли я здесь просто так. Ко мне иногда приходил Такемичи, но со временем перестал. В последний раз я видела лишь оболочку от того, с кем была знакома. Погасшие глаза, похожие на грозовые облака и тяжелые синяки - не спит. Тонкие запястья и острые углы скул, порой украшенные ссадинами - не ест. Дрожащий голос и старательно отведенный в бок взгляд - лжет. В последний раз он мне лгал, когда я нашла в себе смелость спросить про Сано. Хрипло прочеканил, словно стишок на уроке: - Не знаю. Я больше ни с кем не общаюсь. Я завязал. Завязал. А мне хотелось завязать петлю на шее. Может, поможешь? Но в ответ лишь тихо шептала, что рада за него. Однажды приходил Аккун. Смеялся, что мне пора подстричься и он ждет меня в своем салоне. Это было всего десять минут, но так приятно было слышать жизнь в человеке. Здесь все вокруг практически воняли мертвечиной. И я разлагалась вместе с ними. Два года назад за стеклом на меня пронзительно смотрел Баджи, как тень из прошлого. Те же длинные волосы, завязанные в тугой хвост и острая улыбка. То был мой день рождения и он спросил, что он может сделать для меня. Только то, что так тяготило все эти годы. И он окончательно разбил меня, сказав, что говорят - Изана жив. Изана правит. Кажется он пытался сказать что-то еще, но я лишь сползла со стула и завыла. От риса тошнило, но это было единственное, что давали. Говорят, что родные могут купить тебе что-то в тюремном магазине: сладкое, книгу или какие-то мелочи. Я бы почку бы отдала за печенье. Даже мое самое не любимое - песочное, которое всегда гадко скрипело на зубах. Но вот только родных, видимо, у меня не было. Первое время я жутко боялась, что придет бабушка. Я боялась посмотреть в ее лицо и осознать, что я и правда предала семью. Боялась узнать, что она убьет маму. Но годы шли и она не появлялась. И мама тоже. И однажды я поняла, что не помню их лиц - все размылось, словно облитое тем дождем, смывающим остатки моего сознания. Я много тренировалась и иногда мне даже начали позволять обучать других людей. Я была благодарна и такие дни стали огоньком среди кромешной тьмы, поглощающей всех нас. Это было то, благодаря чему во мне еще остался крошечный теплый уголек. И вот прошло десять лет. В зеркале отражается все та же девочка, так похожая на кудрявого мальчишку. Только скулы стали острее и глаза больше похожи на стекляшки, чем на что-то, в чем есть жизнь. Я чувствовала себя роботом, потому что была всего одна причина по которой я еще жива - Курокава, блять, Изана. Мы подохнем только вместе. Токио встретило меня ливнем и это было хорошо, потому что из глаз тоже лило. Мне было пусто. Я шла среди высоток Роппонги даже не зная живы ли еще его короли. И я не была уверена, что хочу знать. Дверь мне открыл худощавый парень в потертой футболке на острых плечах. Блеклые глаза устало разглядывали меня из-за светлой челки. Потрескавшиеся губы растянулись в подобии улыбки моментально покрывшись бусинками крови: - Бруно. Я ждал тебя. Только голос выдал в этом безжизненном теле Риндо. И сердце болезненно екнуло, потому что я понимала причину. И я была в этом бесконечно, блять, виновата. Хайтани кивает на диван, запирая дверь. - Сегодня большой день, ты знаешь? Я ждал почти десять лет. Из его горла издается хриплый смех, заставляющий неуютно ерзать на месте. - Где.. Ран? Едва нахожу в себе силы, чтобы выговорить имя. Он на секунду сжимает челюсть, словно я не имею права даже говорить о его брате. - А ты не знала? Он в коме.