Живут ли бабочки в животах?

Хёнджин никогда не видел ничего подобного. Хёнджин был очарован. Хёнджин не мог оторвать взгляд. Он не предполагал, что среди бродячей труппы артистов, забредшей на праздник урожая в их городке, встретит ангела. А именно ангелом танцующий вокруг костра парень, по мнению Хёнджина, и был: изящный, утончённый, манящий, он парил в бликах пламени, и белые ленты со вшитыми бусинами жемчуга и осколками граната танцевали с ним. Ангел был прекрасен. Хёнджин ловил на себе игривые взгляды Ангела, и сердце трепетало. Каждый отблеск света в тёмных глазах и иссиня-чёрных волосах, каждый шаг, каждое заставляющее украшения на поясе и ногах мелодично звенеть покачивание бедром — Хёнджин впитывал всё, и никак не мог насытиться. И Ангел это видел. Ангел подыгрывал: смотрел всё чаще, подкрадывался, кружась в ритм музыке, всё ближе, и даже разок улыбнулся, и тогда Хёнджин показалось, что он вот-вот отдаст душу; и мысль, что за эту светлую безгрешную улыбку душу отдать не жаль, его не смутила. Если бы Ангел попросил, Хёнджину кажется, он бы отдал и не только это. Но просили от него лишь внимания. Хёнджин видел, как Ангелу оно льстит, видел, как тот греется в ласках всеобщих взглядов, как отдаёт всего себя. А Хёнджину захотелось, чтобы внезапно оказалось, что важнее всего Ангелу именно его внимание. Когда Ангел стал игриво плясать от одного человека к другому, одновременно намекающе и чудесным образом абсолютно не вульгарно касаясь то плеча девушки, то щеки парня, Хёнджин не заметил, что, чем смелее были касания Ангела, тем темнее и пристальное становился его взгляд, а направлен он всегда был не на очарованную даму или одурманенного юношу. Когда Хёнджин столкнулся с этим взглядом своим, он понял, что пропал. Хёнджин оглянулся на свою сестру, которая, вообще-то, его на этот праздник и привела, но не посмел отвлекать её, когда увидел как она смотрит на другого танцора — с таким же безумным упоением, с каким сам Хёнджин смотрел на Ангела секундой ранее. Только когда сестра улыбнулась, протягивая руки навстречу парню, словно цветок, тянущийся к солнцу, он заметил что-то странное в блаженном выражении её лица. Ухватиться за эту мысль Хёнджин не смог: может, он и не хотел, а может, это всё улыбчивая девушка в одеждах, похожих на наряд Ангела, протянувшая ему чашу со сладкой настойкой. Хёнджин никогда не пил ничего подобного. Мягкий терпкий вкус разлился теплом по груди, а следом пожаром разгорелось что-то ещё, когда за пустой чашей вернулся Ангел. С озорным блеском в глазах, он лишь коротко мазнул пальцами Хёнджину по щеке и, забрав металлическую утварь, скрылся за спинами горожан и членов его труппы. Хёнджину тоже хотелось коснуться. Хотелось проверить, правда ли блики от огня на медовой коже такие обжигающие, какими выглядят. Хёнджину хотелось видеть Ангела, и только его, и чтобы только Хёнджина видели в ответ. *** Танцоры ушли, оставив публику жаждать продолжения. Хёнджин сидел, сжимая рубаху на груди, кажется, до хруста суставов в пальцах, стараясь унять мысли. Так сладко, так жарко. В голове сплошной туман, среди которого различимы только тёмные глаза и осколки граната в одеждах. Наверное, настойка была достаточно крепкой. Выступающие вернулись. Танцоры и танцовщицы труппы встали кольцом вокруг огня, лицом к местным. На них смотрели молодые парни и девушки города, и казалось, что танцует каждый артист для кого-то из них. Каков же был восторг Хёнджина, когда он понял, что Ангел встал перед ним, что танцевать под новую мелодию их музыкантов Ангел будет для него. Внезапно Ангел вскинул руку. —Смотрите. Слушайте,—прекрасный голос странным образом сливался с постепенно нарастающей мелодией, когда танцоры сделали первые шаги. Ангел говорил с Хёнджином на одном языке, хотя музыканты пели на каком-то другом, ему незнакомом,—пляшите. Живите. Чем быстрее становилась музыка, тем красивее кружились танцоры, и тем плотнее в голове становился туман дурмана. Закат и сумерки давно сменились поздней ночью, но никто, казалось, этого не замечал, как не замечали люди и того, что постепенно изменялась мелодия. А артисты-бродяги всё не уставали. Со временем они стали поднимать тех, кому танцевали, и утягивать их в свой хоровод. Хёнджин ждал, когда же подойдут к нему. И Ангел подошёл. Протянул руки, когда в мыслях Хёнджина не осталось почти ничего, кроме музыки, весёлого хоровода вокруг и пляшущих вместе с хозяином белых лент. Ангел кружился с ним и вокруг него, оказываясь почти непозволительно близко и тут же отдаляясь — дразнил; подводил к огню так близко, что по щиколоткам Хёнджина вполне могло лизнуть пламя, но его не заботило: Хёнджин оставался в плену прекрасных глазах, в глубине которых плескалось что-то кроваво-красное. Хёнджин не знал, что его тело могло быть таким лёгким; не знал, что может быть так хорошо. Хёнджин не знал, но теперь молился, чтобы это не кончалось, и чтобы Ангел не отпускал его рук. Молился, но сказать ничего так и не смог. В мыслях был приторно-сладкий туман, а перед глазами слегка плыло. У Хёнджина закружилась голова, когда Ангел положил ладони ему на плечи и потянулся выше. Руки, прошедшие по шее и остановившиеся на скулах, оказались удивительно холодными, но губы Ангела были идеальными. Весь он был идеален. Хёнджин услышал высокий крик — скорее визг — ужаса за спиной как из-под толщи воды. Привкус той удивительной настойки, которым Ангел делился с ним сейчас, казался самым важным в мире. Закрыв глаза, Хёнджин не увидел, как то кровавое поднялось со дна и затопило радужку глаз напротив. В груди стало горячо. Совсем не так, как прежде, не тягуче и приятно — стало больно. Жар пульсировал, и Хёнджин болезненно простонал, отшатнулся, но Ангел снова поцеловал, не согласный отпустить. Всё, что увидел Хёнджин, как нечеловеческого вида когтями Ангел впился ему в грудь. В следующее мгновение он надавил, и раздался хруст костей. Тело рухнуло на землю, а сердце юноши Ангел, всё-таки, забрал.