Место для курения

      — Можешь оказать услугу, котенок?              Реакция не заставляет себя ждать, в него метают взгляд из-под очков серьезный, и за стеклами его глаза кажутся поверхностью двух озер, корочкой льда покрытой. Подстать ублюдскому февралю, что окружал их морозом. Снять бы очки — проникнуть бы поглубже, — и Шуджи знал, знал, что ему отморозят руки и не подумают. Правда, если бы он этого боялся, то и не ходил бы сейчас без перчаток, не слушал бы упреки об этом со стороны. Да и отчасти, делал он это нарочно — было в этом что-то.              — Хватит называть меня так. — Отрезает так четко и холодно, как колючей вьюгой по сердцу. — Чего тебе?              — Не делай вид, что не догадался. Ко-те-нок. Ты же у меня самый умный, да?              И ухмылка во весь рот, едва слышное «хы-хы» довольное, глаза прикрытые, лица выражение такое, что Кисаки хочется ему врезать. Не дотянется. Да даже если бы и врезал — Ханма только рассмеется, ему будет абсолютно всё равно, он банально не почувствует это так, как чувствует удар обычный, адекватный, в конце концов, человек.              Вот же фрик.              Тетта ворчит. Насупился лицом, помрачнел весь, губы в плотную полоску сжав, всем своим видом показывая, как он недоволен, как ему это не нравится… Однако, все равно, внимая просьбе чужой, лезет в карман — помнил, какой, — за сигаретами. Находит и зажигалку. Вынимает их, всё ещё проговаривая что-то о том, что он, идиот эдакий, мог бы просто, черт его возьми, носить перчатки в такой мороз, и что нет в этом ничего сложного, и незачем всякий раз, по-глупости и своей прихоти ради, просить его об этом. Просить так, словно у него самого рук нет.              Ханма только лыбился, наблюдая за ним, и руки заледеневшие безуспешно пытался разогреть, тёр их друг о друга, выдыхая на них облачко пара. Красные, покрасневшие и длинные пальцы, тыльные стороны ладоней с татуировками. Кожа потрескалась, огрубела.              Наблюдал он, к слову, за тем, как Тетта сигарету зажимал между губ, и боже, господи, — верующим Ханма не был, — но как же это выглядело сексуально. Как же это задевало неясные области его прогнившей души едва живой, как же это было… было так, что он бы смотрел на это вечно, без перерыва и передышек. Тетта — самое главное оружие против него, а Тетта с сигаретой — уже смертельное, комбинация убийственная и безжалостная. Кто знает… может, Кисаки нарочно это делал, вот так, неспешно и давая Шуджи время на то, чтобы и вовсе позабыть, как дышать, забыть о том, что это, вообще-то, он попросил его об этом, и эта сигарета предназначалась ему.              Он бы, наверное, больше удовольствия получил — вот так просто наблюдая за ним, вдыхая дым тот, что Тетта выдохнул бы сам. Кажется, он слышал, что такое вот даже название имеет — пассивное курение, и что оно в несколько раз вреднее обычного.              На это ему тоже было бы всё равно.              Сигарета зажигается, а Кисаки брезгливо морщится. Выдыхает, и зажав её меж двух пальцев, привстает настолько, насколько мог, навстречу Ханме, который в свою очередь наклоняется. Дает ему закурить, держит так, пока Шуджи не отстранился слабо — чтобы выдохнуть, чтобы улыбнуться, но у Тетты это прибавляет причин на то, чтоб не избавляться от хмурости привычной. И лишь хмыкнуть в ответ, лишь глаза закатить.       — Спасибо, Кис.              — Завались. И давай-ка дальше сам держи свою сигарету.              Смешок.              — Согреешь мои руки?              — Каким образом…              Тетта и договорить не успел, как ему на щеки легли чужие ладони, обдав холодом. Кисаки весь мурашками покрывается в ту же секунду, застыв взглядом где-то у шеи этого придурка, этого… идиота, и его передергивает. Тетта сжимается, отвернутся хочет, чтоб руки спихнуть, но у него это не получается. Да и он, в принципе, мог бы отстраниться запросто — но Кисаки продолжал помогать Ханме в этом действе, продолжал держать сигарету у его рта. Пусть и выглядел так, будто вот-вот заставит Шуджи её же и сожрать.              — Убери. Свои. Лапы.              Реакции не последовало, и Тетта сигарету от его губ отстраняет, поднося к своим, затягиваясь с видом таким, словно Ханма истратил этой выходкой безобидной все его нервы, что у него остались.              Это было… неожиданно.              Через грудную клетку и насквозь Ханма чувства особенные пропускает, чувства незабываемые, будто взрыв чего-то в мозгу: может серотонина, может влюбленности его глупой и безумной, может — то желание жизни растекалось по телу теплым, желтоватым светом, как волосы у Кисаки, и от этого Шуджи ощутил себя не так обреченно, как до этого. Ведь рядом с ним и весь мир становился терпимее, и он готов был специально дышать ради этого вот момента, момента, когда Тетта сигарету его прикурил, и дым сейчас ему в лицо, опять же, насколько рост позволял, выпускал.              Ханма вдыхает не раздумывая — и это ещё одно, особенное удовольствие.              — Раскраснелся как девственник. — Проговаривает Тетта негромко и хмуро. — Вижу, согрелся? Возвращаю.              Правда, возвращает — сигарета снова оказывается у Ханмы меж губ, и Шуджи её подбирает ими, зажимает. Вдыхает жадно, — ладони все же, бурча что-то нечленораздельное в это время, отстраняет, — и взгляд нечитаемый снова обращает прямо в глаза серо-голубые, слегка склоняя голову набок.              Кисаки этот взгляд… не нравился. Казалось, что ничего хорошего он не предвещал. Казалось, что за ним последует что-то совершенно странное и необдуманное, импульсивное. Даже для такого, как Ханма, человека, самого из себя всего необдуманного и странного.              Интуиция ещё никогда Кисаки не подводила. Ну, почти… И сейчас не исключение. Шуджи сигарету перехватывает в левую руку, отстраняя ту. Правой — хватает Тетту за ворот куртки, и всё с таким же выражением ничего не рассказывающим абсолютно о собственных намерениях, приближается к нему резко. Одновременно с этим притягивает его к себе. Целует. На губах остатки дыма и никотина. Они холодные. Где-то шершавые. Первые несколько секунд Кисаки требуются для того, чтобы понять их положение, возмутиться в сердцах, промычать что-то, что, определенно, Ханму нисколько не заставило сомневаться в содеянном.              Потом столько же требуется чтобы осознать: что-то затянулся этот поцелуй, и пусть он позволил ему осуществиться, он не отвечал. Сделать это решил под конец, перехватывая игру снова в собственные руки, намеренно разрывая поцелуй тогда, когда сам только-только стал проявлять инициативу.              Вид Ханмы растерянный — бесценно, выражение это жалобное, почти щенячье — тоже.              Кисаки взгляд свой уводит немного в бок, хитро сощурившись.              — У тебя сигарета тлеет.              Ханма оглядывается на неё секундно, — быстро делает последнюю затяжку, — и выбрасывает куда-то в сторону, куда-то в сугроб. Недокуренную.              — Черт с ней.       Тетту зажимают у стены, и над ними красовалась табличка:              

«Место для курения». Хотелось приписать черным маркером, так, чтоб не смылось — и для поцелуев.