Школьные будни

      Он приоткрывает тяжёлые веки. В голове поразительно пусто, никаких мыслей, только приятная сонливость. Смотрит на потолок. Там сидят оранжевые остатки закатного солнца. Насыщенные, яркие, тёплые. Из открытого окна пахнет вечером и цветами.       Чуя трёт заспанные глаза ладонью, широко зевает, потягивается, нечаянно цепляя изголовье кровати, и мышцы приятно напрягаются. Под боком шевелится Осаму, что-то шепчет сквозь сон и закидывает на него ногу, упираясь макушкой в щеку. Кровать тихо поскрипывает и снова замолкает. Кажется, разморённые после обеда тёплым днём, они уснули до самого вечера. Впереди интересная ночь.       Он аккуратно перекатывается на бок. Теперь взгляд его цепляется за расслабленное лицо, находящееся к нему очень близко. Мягкое дыхание щекочит ему нос. Чуя может утверждать, что умиротворённый Осаму выглядит лучше, чем любая картина Лувра. Он выглядит куда красивее «Мона Лизы» Леонардо да Винчи и «Офелии» Джона Милле. Осаму обворожительнее любой картины Васнецова и прекраснее пейзажей Шишкина. Осаму очаровательнее Венеры с картин Бугро и Кабанеля. Его рисовала рука не земного, не человеческого художника. Какое-то божество вложило всю свою душу, создав нечто совершенное и чувственное. И это всё досталось Чуе. Ему одному можно вот так наблюдать за тем, как красота Осаму раскрывается по-новому, как открывает в нём новые черты и подчёркивает прежние. Как он хорошеет с каждым вдохом.       Моргнул. Осаму по прежнему спит. Чуя ничего не может с собой поделать. Он до безумия влюблён и эта любовь бурлит в нём, заставляя кровь закипать. Чуя придвинулся, аккуратно скользя одной рукой под рёбрами Осаму, крепко-крепко обнял и прижал свой лоб к его лбу. Сейчас хочется поцеловать. Неважно куда. Просто прикоснуться губами, выразить всю свою привязанность и нежность, показать, насколько много в нём любви, дать понять что пределов и границ для неё нет. Она рвётся наружу в желании окутать Осаму полностью, объять каждый сантиметр его кожи. Просто остаться с ним. Ощущать как бьётся его сердце, чувствовать дыхание на своём лице, кончиками пальцев касаться его спины. Прямо сейчас он с ним. -Есть ощущение, что ты меня сейчас сожрёшь. — Осаму говорит тихо, с хрипотцой, и руки его сами по себе скользят по чужой спине, пробираясь под футболку и останавливаясь на лопатках. -А? — Чуя на мгновение напрягается. Он никак не ожидал, что Дазай сейчас проснётся. -Забей. — он тянется и мягко чмокает Чую в губы. Потом льнёт к щекам оставляя и на них целомудренные поцелуи. А у Чуи сердце заходится барабаном. Стучит громко и быстро. Волна в нём снова поднимается, плещется и переливается через край. Их обоих накрывает лавиной, когда Чуя аккуратно припадает к его губам и нежно целует. Неторопливо, растягивает его как мёд. Он липкий, медленно растекается по ним, по коже бегут мурашки, обволакивает, вытесняет весь воздух вокруг, выталкивает все звуки. Сейчас, погружённые друг в друга, они не существуют в этом мире. Они где-то там, далеко за просторами космоса и черных дыр, где-то в своей вселенной, в которой нет никого, кроме них, ничего не ощущается так ярко, как любимые губы на своих собственных и вес его тела, ничего не слышно так громко, как его выдохи и биение собственного сердца. Чуя перекатывается, усаживаясь сверху на его бёдра, стараясь не разрывать поцелуй. Но Осаму берёт его лицо в ладони и мягко отстраняет. Дыхание у него немного сбилось, поэтому он выдыхает горячий воздух Чуе в лицо, а тот как-то разочаровано стонет и садится прямо, перехватывая его ладони своими и переплетая пальцы. Осаму рассматривает его жадно, с каким-то особенным восхищением. Теперь Чуя в лучах остаточного заката будто золотом переливается. Глаза, прикрытые распущенными завитками позолоченных волос, очень контрастируют, ощущаясь немного темнее обычного. Такой красивый, слов не подобрать.       Осаму вдруг улыбается ему и в уголках глаз у него залегают смешинки: «Больно ли было падать с небес?» — Чуя улавливает атмосферу и прыскает со смеху. Сейчас слова Осаму прозвучали так нелепо и он не сдержавшись, со смехом затыкает ему рот ладонями, когда тот открыл его, видимо, чтобы продолжить. -Эй, ну прекращай! — Чуя нагинается ниже, всё так же улыбается, почти соприкасаясь с ним лбами, но ладони убирать не спешит. — Если ты не перестанешь говорить эти тупые подкаты, то я заклею тебе рот скотчем.       Осаму поднимает руки и сдаётся, тогда Чуя снова выпрямляется, наконец отнимая ладони от лица. Сейчас хорошо. Тихо. Это лето дарит им столько тёплых воспоминаний и подарит ещё столько же. Нежные и очаровательные в своих неумелых подростковых проявлениях, но с огромной пылающей любовью. Разве нужно им ещё что-нибудь?       На подоконник, из открытого окна, запрыгивает белая пушистая красавица — Пися. Они оборачиваются на звук. Кошка топчется по подоконнику и начинает бодать головой угол стены, мелодично мяукая. Ещё утром белые лапки сейчас имеют бледный зелёный оттенок.       Видимо, красавица гуляла по соседскому участку с недавно скошенной травой. Высокоподнятый хвост пропускает через себя солнце и будто светится. Чуя издаёт тихое «кс-кс-кс» и Пися отлипает от подоконника, теперь внимательно наблюдая за ними, но Осаму хлопает ладонью по кровати и она с громким и протяжным «Мяу» спрыгивает на пол, пробегая по деревянному полу, и грациозно забирается к ним. Чуя подхватывает её, сажая на грудь Осаму. Белый пушистый хвост ложится прямиком на лицо и ему приходится подуть на него, на что кошка почти в прыжке разворачивается и, не выпуская когтей, несколько раз бьёт его лапой по щеке.       Чуя, не сдерживаясь, смеётся и притягивает кошку к себе, укладывая её на руках как ребёнка. Та снова начинает ластится. А вот Осаму недовольно поджимает губу и тоже тянет руку к пушистой макушке. Пися же только громче замурчала, чувствуя, что теперь её гладят в четыре руки.       За окном слышится какая-то возня и на подоконник запрыгивает испуганный Оскар, в этот же момент пулей забираясь под кровать. За ним, немного неуклюже и с заметной тяжестью в теле, прыгает чёрный мейнкун по кличке Гаплык. Старенький, уже местами с седой шёрсткой, но всё такой же статный как и пару лет назад. Он медленно моргает, будто приветствуя всех присутствующих, и вальяжно спускается на пол. Из-под кровати доносится громкое шипение, но Гаплык, игнорируя его, забирается следом за Оскаром и теперь под кроватью стоит кошачий визг и ворчание.       Пися напрягается, но с рук не спускается. Она только опускает уши к голове и прижимает хвост. Осаму хлопает Чую по бёдрам, тот садится на кровать, и перекатывается к её краю, опуская голову вниз. Там, забившись в самый угол, сидит истерично орущий Оскар, а перед ним вальяжно восседает Гаплык. Осаму тянет руки, пытаясь выманить Оскара, но ничего не выходит и приходится спускаться на пол и лезть под кровать. -Ну он же опять что-то вытворил, — говорит Чуя, заглядывая с другой стороны. — Гаплык просто так не тиранит. -Предлагаешь оставить его под кроватью? Мне, например, не очень доставляют его вопли.       Чуя промолчал, отпуская рвущуюся с рук Писю, и продолжил наблюдать за баталиями. Оскар в руки не давался, шипел и больно царапался. Гаплык же и не думал уходить. Когда Осаму в очередной раз заныл и проклял когтистые лапы Оскара, Чуя цокнул и сунул руку под кровать, вытаскивая, завопившего ещё громче, Оскара за шкирку.

***

-А я уж начала грешить на соседскую собаку, — Софья Сергеевна, бабушка Осаму, ещё раз досадливо покачала головой и промокнула ватку в перекисе. — ну надо же было всю мою клумбу так раскопать! Каждую хризантему вырыл! — Осаму заныл, когда перекись вспенилась у него на руке, и Чуя со снисходительным выражением лица подул. -Я же говорил, что Гаплык просто так никого не гоняет. Просто Оскар опять накосячил, вот и получил. — Накахара Оскара любит, но любит его в городе, потому что по приезде в деревню, домашний ласковый котик превращался в самого отъявленного пакостника, наказать которого может только Гаплык. -Ну конечно, он кот городской, всего три месяца в году по траве скакать может. — Осаму снова жалобно заскулил и Чуя, закатив глаза, опять подул на обработанные царапины. -Так, всё, я пошла хризантемки спасать, пока ещё можно. — Софья Сергеевна, уперевшись ладонями в колени, с громким «ух» встала, отложила ватку на стол и зашаркала на улицу. — И ладони бинтиком обмотай, чтоб зараза никакая не залезла.       Входная дверь хлопнула и Осаму посмотрел на Чую с самым жалобным выражением лица, на которое способен. -Господи, ещё и руки тебе мотать. -Спасибо. — Накахара достал аптечку и выудил оттуда бинты, аккуратно накладывая на ладонь. — Люблю тебя.       Чуя поднял на него смущённый взгляд, не ожидал, и еле слышно, с улыбкой ответил: «И я тебя».