Слишком сложно

Когда вся эта история с маньяком в их посёлке закончилась и они снова зажили тихой, свободной жизнью, Рома выдохнул. Тогда ему было лишь двенадцать лет, и каждый раз, когда те события проскальзывали в его голове, он вздрагивал. А ещё он часто стал прокручивать в сознании ту светлую макушку, что появилась в их кабинете в шестом классе. Антон появляется в его мыслях яркой вспышкой: со своими тонкими пальцами, что часто поправляют толстую оправу очков, пухлыми розовыми губами, обычно с мелкими ранками от укусов, и глазами — яркими, такими, что обычно смотрят в душу, и в них ты видишь спокойствие, умиротворение. Выдыхая сигаретный дым за школой, он часто задумывается, не стремится ли его жизнь ко дну с неутешительной скоростью. С Полинкой у него ничего не получилось: они попробовали, пытались, но оказалось, что разные. Даже слишком. Несмотря на его тогдашнюю безумную и болезненную любовь к этой девушке, у них не вышло. Теперь Рома понимал, что ему не нужна была она, ему нужно было доказательство, что он смог добиться её. Что отличница, примерная девочка и одна из самых красивых в школе клюнула на него. Хотя Пятифанов и правда любил её, задаривал подарками — даже если это был мелкий букет сорванных с клумбы цветов или самый дешёвый, но довольно симпатичный блокнотик с их единственного магазина в посёлке. Каждый день шоколадки приносил, до дома провожал, но всё равно в груди сжималось от тоски. Будто сам организм ему говорил: «Не то». Но в те же моменты мимолётной подростковой любви рядом с ним был Антон. Ну, как рядом — у него не было выбора, по сути. Почему-то именно на Антоне хотелось отыграться. Рома до сих пор не понимает, за что — за эту яркую улыбку, что никогда не доставалась ему, или за то, что Петров всегда стойко выдерживал все напасти хулиганов, не ломаясь, не сдаваясь и даже отвечая. Он стал смелее — Рома это почувствовал. Но вот только нравилось ли ему это или нет? Пока Пятифанов этого не понимал. Антон появился из-за угла школы грозной скалой, с нахмуренными бровями и взглядом, читающимся как: «Я уже заебался дышать с тобой одним воздухом». — Чего тебе надо опять от меня? — холодный тон резал осколками прямо по сердцу, но Рома стоял смирно, не показывая ни волнения, ни того, что его сильно задел грубый тон одноклассника. — Ты чего, смелый стал? — Пятифанов сделал шаг вперед, приближаясь к Антону, и вытащил из кармана свой новый, совсем не использованный нож-бабочку. Антон сделал шаг назад, скрывая дрожь в руках, пряча их в карманы куртки. Он наткнулся спиной на стену здания школы, дальше дороги не было. Он смотрел на Рому скучающим взглядом, но его нервозность выражалась в напряженных плечах, поджатых в тонкую линию пухлых губах и чуть подрагивающем топанье ногой о густой слой снега на асфальте — все-таки зима окутывала их поселок тяжелым куполом, покрывая все дома и улицы своими холодными узорами. — Ром, я домой хочу. Говори, чего хотел. — Опять птичка, Антош, — Роман злобно усмехнулся, подступая ближе к Антону, все еще держа в руке нож, но ничего им не делая. — Мы не договорили вчера с тобой, убежал ты как зайчик, хлопнул еще дверью так грозно, ух какой. Усмешку с лица Пятифанова хотелось стереть его же ножом или, лучше даже, кулаком, да так, чтобы тот никогда больше не смел так улыбаться. Так, что по коже бежали мурашки, а внизу живота тянуло. Антон отогнал эти мысли из головы и сосредоточился. Птичка? Вчера? А, Господи. Это когда он чуть не умер в туалете от скорого избиения за то, что кто-то пустил слух, что он педик? Так, что еще он мог сказать по поводу этого? — Я уже тебе вчера все сказал. Я… я не педик! — Да? Серьезно что ли? А чего дрожишь-то сейчас передо мной тогда? — Рома уже был почти вплотную к Петрову и, чуть замедляясь, смакуя момент, поднес свой нож к бледной шее собеседника. Тот нехило дернулся, но Рому это не остановило, лишь смотрел своими чистыми невинными глазами в глаза напротив и нервно сглотнул. — Может, потому что… — он сделал паузу, набирая в легкие побольше воздуха, хотя в его положении это было крайне сложно, — ты сейчас хочешь прирезать меня непонятно за что? Холодный металл на шее заставлял сердце биться с бешеной скоростью, а в голову лезли ненужные и глупые мысли о том, как красиво смотрится рукоять ножа в руке хулигана. Как тонкие пальцы сжимают ее, а на предплечье, даже через одежду, видны крепкие мышцы. Рома совсем не давил, нет, это было скорее для того, чтобы просто напугать, показать власть и увидеть блеск страха в глазах Антона. — А может, тебе нравится, а? — Рома всё ещё улыбался хитрой улыбкой и обвёл взглядом стоящего напротив Антона целиком, сверху вниз, замечая едва видимый, но всё же бугорок в области ширинки. Брови Пятифанова взлетели вверх в удивлении. — Нравится, да? Ты от этого заводишься так? «Не педик я, не педик!» — Прекрати, Ром... — Антон прикрыл глаза и откинул затылок назад, поднимая голову выше и упираясь в стену, пытаясь уйти от прикосновения острого лезвия. Нет, нет, нет, его же это не возбуждает, да? Не возбуждает то, что Рома стоит вплотную и сильнее вдавливает в стену позади, не возбуждает этот уверенный голос, чуть с хрипотцой, от курения, наверное, или от мороза на улице. Он не будет на это реагировать. Он знает, что Рома точно натурал и его мнение насчёт любви мужчин к мужчинам отрицательное. Да ведь? Тогда почему тот говорит такие слова? Почему сейчас второй рукой вцепился в Антонову и чуть поглаживает большим пальцем? Почему? — Думаешь, я слепой совсем? Или что, сказал мне там пару матерных, послал куда-то и сбежал, а я ничего не замечаю? Я же вижу твой взгляд. Такими глазами не смотрят на тех, кого ненавидят, Антон. Антон распахивает глаза, жадно вдыхая ртом воздух и облизывая губы, что сохнут на морозе, и лишь смотрит в ответ, бегая взглядом по лицу Романа, пытаясь найти там намёк, что это всё шутка или неправда. Что это всё лишь ловушка и повод для издевательств, но тот смотрит совершенно серьёзно. Пятифанов тут же опускает глаза на пухлые губы напротив, что теперь блестят от слюны и будто манят. — Ты... я... нет, Ром, нет! — Антон вспыхивает, видя, как взгляд Ромы опустился ниже, и вдруг начинает вырываться из крепкой хватки, желая закончить этот диалог. Рома давит слегка сильнее острым лезвием на бледную кожу Антона, чтобы тот успокоился, и прижимает своим телом ещё больше, захватывая руку Петрова и прижимая её к стене. — Тих, тих, куда ты. Отвечай нормально, и ничего тебе не будет. — Ты думаешь, я тебе верю? Отпусти меня, сука! — Антон попытки вырваться оставил, но крепче вцепился свободной рукой в предплечье Ромы, надеясь отодвинуть того, но пока ничего из этого не выходило. — Ты любишь меня. Слова, которые донеслись из уст Пятифанова, заставили Антона замереть каменной статуей. Это конец, это финал, всё, ему пизда, сейчас он либо умрёт от ножевого, либо от ботинка в череп. Ему не жить. — Любишь, да?  — Ты же убьёшь меня? Изобьёшь до смерти, как того мальчика из восьмого, что сосался с пацаном на перемене? — Сейчас эта ситуация ничуть не возбуждала, и Петров начал осознавать своё положение целиком. Он в полной жопе. Рома опустил руку с ножом и убрал его в карман. Второй рукой, которая все еще держала Антона, он лишь сильнее прижал его запястье к стене, точно не давая выбраться. — Я бы не пиздел тогда тут с тобой уже минут десять, если бы хотел морду набить. — И что это значит? — Что ты тупой баклан, Антон, — говорит Пятифанов и грубо впивается в губы Петрова, кусая за нижнюю губу, раскрывая сжатые их языком и сцепляясь языками в страстный танец. Антон сначала замирает, не зная, что делать, а потом отвечает с большой страстью: кладет свободную руку на затылок Ромы, сжимает его волосы и притягивает ближе. Этот животный поцелуй отдает теплом внизу живота у обоих, покрывая мурашками кожу. Воздух почти заканчивается, но они продолжают, будто нападая друг на друга, сжимая, кусая и растворяясь в этом холодном зимнем вечере, где есть только они вдвоем.