Часть 1
20 июня 2023 г., 17:37
Вспышка, загораясь, подсвечивает витающие в воздухе пылинки, затем вновь сникает, погружая в темноту, и спустя короткий миг снова загорается. Навязчивое желание прокашляться застревает в горле раздражающими позывами, на открытой коже проступают мурашки от навязчиво сквозящего из расщелины холодного порыва, будто рядом — разливающаяся в половодье речушка, от которой веет приближающимся теплом весны и беззаботным неспокойствием предвкушения завтрашнего дня.
— Джейсон, — укоризненно доносится с другой стороны пещеры, не близко, хотя и не далеко. Темнота не даёт разглядеть черты говорящего, скрывая его без того прозрачные намерения.
— А? — откликается Колчек бесцветным тоном, не переставая своего увлекательного занятия.
— Хватит расходовать наш свет.
Пылинки то проявляются, то исчезают, кружась в вихре чужого дыхания. И если это с натяжкой можно назвать «завораживающим зрелищем» в контексте абсолютного, поглощающего бездействия, то рельефные каменные стены сливаются в одну сплошную массу, не представляя предоставленным самим себе военным никакого интереса.
— Хочешь остаться со мной в полной темноте, не боишься? — пожимает плечами, бездумно тыча пальцем по кнопке.
— Признай, что тебе просто нравится играть с фонариком, — в уставшем, хотя и не лишённом иронии голосе, сквозит усмешка, ещё более заметная, когда наводишь на неё фонарик.
— Сволочь, — беззлобно бросает, намеренно тыча фонарём в чужое лицо, и с ответной ухмылкой наблюдает, как покрытое грязью, с оставленной им же день назад раной на подбородке лицо болезненно морщится от нежеланной вспышки света и тут же скрывается в ладонях.
Джейсон понял, что не испытывает к Салиму никакой, даже им самим придуманной в попытке оправдаться неприязни, когда, стоя на смертном одре, где в считанные часы должна была определиться судьба, решил ни с того ни с сего исповедаться о том, что мучило его похуже, чем делали это у противника в плену, посылая кошмары каждую ночь, от которых по пробуждении твёрдый матрас казался незаслуженной роскошью, ведь ночью его на раскалённой сковороде заживо жарили черти, поминая ту самую роковую пулю.
— Нам хватит ещё на пару дней, если разумно пользоваться, — объясняет Салим, не оставляя попытки достучаться. Оптимистично умалчивает продолжение: «Если за нами вернутся». Понимая, что усилия бесполезны, поднимается с уже им освоенного в тесной пещерке места и растворяется в темноте, пока не оказывается в непосредственной близи.
— Блять! — от неожиданности подскакивает Джейсон, когда вдруг чувствует рядом чужое размеренное дыхание. — Ты напугал меня.
— Прости, — Осман взмахивает руками в капитулирующем жесте, заметив, как блеснули страхом в темноте чужие глаза. Искра тут же меркнет, уступая место неприятной дыре тишины. — Здесь никого, кроме нас, нет. Всё в порядке.
— Да знаю я, — тут же доносится в ответ сквозь зубы процеженная фраза. — Мы под завалом, кто ещё здесь, блять, может быть?
— Нужно только продержаться. Мы убили столько вампиров, так что с парой часов наедине справимся.
— Очень смешно, — говорит низко до хрипа, но в этом же тоне слышится улыбка. Морпеха нередко забавляли ироничные фразы иракского солдата, брошенные с такой лёгкостью в его сторону, что отчего-то именно здесь ощущалось полное доверие — такое, которое не выслужишь за годы. — Если меня найдёт смерть от твоей компании, как я в глаза буду смотреть своему командованию?
— Ну, мёртвым обычно всё равно, — отвечает, смотря в глаза, хотя те и подсвечиваются лишь тонкой струйкой света из расщелины. — Но сценарий маловероятный: у тебя есть друзья, Джейсон, они не бросят.
Что-то больно кольнуло в сердце, или в лёгкие просто попала вездесущая стеклянная пыль. Друзья — громкое слово. Не считая службы, было действительно мало людей, которых Джейсон мог бы назвать своими друзьями — скорее, знакомыми, собутыльниками, собратьями по несчастью, как угодно. Сейчас он уже не пытается отрицать, что единственным, кого он может назвать другом, является человек, периодически спускающий его с небес на землю и потому заставляющий чувствовать себя живым. Прямо сейчас он сидит рядом, так же скучающе поджав колени к груди и смотря ему, понимающе изогнув губы, в глаза.
— Я рассчитываю на них, — твёрдо отвечает без заминок, кроме, разве что, слабого колебания в голосе, которое наверняка незаметно человеку, для которого английский язык не родной.
В голове вихрь мыслей похуже мешающихся в воздухе пылинок. Конечно, они вернутся за ними. Выживут, выберутся на поверхность и спустятся с бригадой спасателей, чтобы разобрать завал. Чёрт ещё с этими Кингами, но Ники не подведёт. Даже несмотря на то, что однажды его подвёл сам Джейсон.
Неприятно содрогнувшись, хмыкает.
— Хер пойми сколько ещё тут торчать, — жалуется он вслух, просто чтобы не уходить в гнетущие мысли, и спускается по стенке вниз.
— Можем поговорить, если ты хочешь, — предлагает Салим.
— Мне больше нечего рассказывать, — беззастенчиво врёт, потому что знает: историй слишком много, и большинство из них рассказывать не иначе как под пиво. Хорошее забывается быстро, как только случается что-то плохое, замещая собой светлое воспоминание. Джейсон считает: «О хорошем говорить не хочется, а дерьма в жизни и так хватает».
Салим отводит взгляд в неуютную темноту, замечая, как перед привыкшими к свету фонаря глазами возникают белёсые пятна и рисуются в мыслях чужие светлые глаза. Тоже спускается вниз и садится на землю, подпирая руками голову.
— Опытному морпеху да и нечего рассказать, как дослужился-то до своего звания?
— Не знай я тебя, дал бы кулаком в нос, — иронично отвечает Колчек, находя их диалог забавным.
— Ты знаешь, жизнь ведь не делится на чёрное и белое. Я не жду от тебя откровений, Джейсон, совсем нет. Можешь рассказать про то, как приютил уличного щенка в детстве или как разрисовал стену соседского гаража, например. Думаю, нам обоим это не причинило бы никакого вреда.
— Знаешь, лишний раз лучше держи язык за зубами, — одёргивает Джейсон и поворачивается в его сторону. С укоризной подмечает, что Салим, сам того не подозревая, только что рассказал половину биографии его детства.
— Пожалуйста, но тогда нам придётся остаться в тишине. Знаешь, если тебе не нравится язык, могу использовать руки, — отвечает в своей манере.
— Поосторожнее со своей палкой, — усмехается Колчек, но тут же осознаёт, как это звучит, и потому, нащупав лом, бросает им в иракца. Тот реагирует быстро, поймав лом и отложив его в сторону.
— Ты действительно смешной, — покачав головой, говорит Салим. — Не хочешь говорить, а рот не затыкается.
— Ага, сейчас я тебе расскажу какую-нибудь хохму и не оберусь «комплиментов».
— А ты будь серьёзен, — предлагает и сам становится более задумчив. — Джейсон, — выдыхает, отчего упомянутый мужчина вдруг поворачивается и смотрит пронзительно, с вызовом: «Ну и что ты сейчас скажешь?», а сам ждёт, напряжённо, пытливо ждёт, пока тот заговорит. Салим же, набрав побольше воздуха, продолжает: — Один человек закрывал, закрывал и закрыл себя. У него на самом деле не было никакой цели: он просто чувствовал себя спокойнее, спрятавшись ото всех, на виду оставаясь уверенным и невозмутимым. Это было так просто: раз — и закрыл. И уже туда никто не входит, никто оттуда не выходит. Люди начинают искать другой выход, а он раз — и там тоже закрыл. Они давай метаться, а выхода нет. Закрыто! Это так было интересно, так укрепляло его самоуверенность и хладнокровие: они туда, а он закрыл, они сюда, а он закрыл! Человек так увлёкся, что не заметил, как постепенно его пространство сузилось, и, когда осталось всего несколько дверей, он закрыл их все, оказавшись в закрытой комнате совсем один. Пробовал открыть их снова, но не смог: он перепутал все ключи. И тогда человек стал кричать, чтобы его открыли, но никто уже не слышал, — закончив рассказывать, Салим на секунду оставляет тишину, и взгляд его замирает сидящем рядом американце. Прислонившись случайно к чужому плечу, тот смотрит в чёрную пустоту, сдвинув брови к переносице, и молчит. — У нас было не так много времени познакомиться, но достаточно, чтобы понять: тебе есть, что сказать, Джейсон, — положив руку на плечо, почти шепчет Осман, — я могу тебя выслушать.
Сейчас для Салима кажется чем-то важным разговорить Джейсона: и не потому, что это его эгоистичная прихоть, а потому что он чувствует в этом смелом, даже безрассудном человеке неразрешённый внутренний конфликт, множество конфликтов, стремление запрятать любые возникающие проблемы в себе и никогда не показывать слабости. Похожие проблемы возникли у Зейна, когда тому было четырнадцать, он закрылся от отца и не разговаривал с матерью. Тогда для Салима это стало настоящим испытанием как для родителя: он попросту не понимал, откуда у его ребёнка, росшего в любви и заботе, начались такие дилеммы и появились задатки клептомании. Он общался с Зейном, пытаясь помочь — и мягко, и строго — но тот не шёл на контакт, особенно часто ссылаясь на то, что не может его понять человек, вечно пропадающий на фронте. Как итог: с сыном они сблизились лишь недавно, и вот он снова ушёл, оставив последним сообщением от себя строгий упрёк в воровстве. Может, он плохой родитель, но, по крайней мере, всегда старался, чтобы его близких ничего не тревожило.
И вот ему в жизни встретился Джейсон Колчек, которому не четырнадцать. Салим уже знает, что тот для него много больше, чем хороший товарищ, и поэтому, видя в чужих глазах осколки разбитого прошлого и уже явственно трещащего по швам настоящего, считает своим долгом не молчать о том, что постепенно открывается ему в Джейсоне.
А Джейсон молчит, не отводя взгляда с прежней точки. Салим слышит его дыхание, чувствует, как мягко на плечо опускается голова, а рядом с глухим стуком падает на землю брошенная кепка. Так сидят долго, пока Колчек не шепчет хрипло: «Что там по часам? Прикорнуть бы…» — и поднимается, собираясь то ли уйти подальше от иракца, то ли просто сменить положение. Но, в конце концов, остаётся верен своему девизу «а, похуй» и устраивается на том же месте, вытянув ноги и подложив под голову нащупанную в темноте полевую сумку. Салим тоже уже с закрытыми наполовину глазами, так что по его примеру, аккуратно поправив лежащую под чужой головой твёрдую сумку, а потом и вовсе подложив вместо неё верхнюю часть своего обмундирования, закрывает глаза.
***
— Приём… лейтен… вы нас сл…те? Приём… — первое, что слышит Джейсон по пробуждении. Вокруг по-прежнему темно, оттого совсем не понятно, как долго в действительности он был в отключке. Пару секунд приходит в себя, осознав, отвечает чётко, незамедлительно: «Вас слышу, приём». С надеждой вслушивается в отрывисто доходящие по рации слова, что мешаются с помехами. Объясняет своё местоположение, слышит в ответ далеко не обнадёживающие слова. Они говорят, что нужно спустить оборудование, завал оценивается как тяжёлый, большие риски. Чтобы их избежать, потребуется аккуратная, долгая работа. Придётся протянуть ещё пару дней. С неохотой отключается и со всей силы бьёт по испещрённой трещинами стене, осознавая, что проведёт в отрыве от внешнего мира ещё несколько дней. Это, конечно, не сражаться со стаей жаждущих плоти инопланетных тварей, но тянет на иной изощрённый вид пыток. Погружённый в мысли, не замечает поднявшегося на шум Салима. — Что они сказали? — спрашивает с хорошо различимым после сна акцентом и, подсвечивая фонарём, поднимает с земли оставленную ночью куртку. Джейсон наблюдает, замечая дремотную растерянность и нерасторопность в чужих действиях. И что-то в этой расслабленной неторопливости кажется ему неправильным и правильным одновременно: Салим в его присутствии чувствует себя в безопасности, хотя это и стало понятно ещё давно, но именно сейчас стало так очевидно и ясно. Несмотря на то, что их вражда закончилась ещё в тот момент, когда Колчек, невзирая на смертельную опасность, вернулся вытащить иракца из ада, что-то на подкорках предательски скребло, навевая туман мрачных мыслей. «Это уже паранойя», — думает Джейсон, пока Салим смотрит на него осоловелыми глазами, ожидая ответа. Колчек сжимает губы: «Жаль, это не те новости, которых ты ждёшь». — Ещё пара дней и нас вытащат. Сколько у тебя там ещё еды? Да похер, у меня ещё осталось, только б воду экономить. Эй, — силой перебивая собственный настрой, говорит, кладя руку на плечо. Сжимает. — Мы выберемся отсюда, и ты увидишь сына. Скоро. Потому что огорчить Салима, когда тот кажется «одной грёбанной ходячей надеждой», кажется самой провальной затеей и почему-то отзывается тяжестью в груди. — Не уверен, что он будет рад моему возвращению, — тихо доносится в ответ самая неожиданная вещь, которую Колчек ожидает от него услышать. — Ха-ха, брат, смеёшься? — восклицает, не давая продолжить. — Да будь я твоим сыном, встречал бы каждый день с работы ящиком пива. Не иначе! — Джейсон, опомнись, — напоминает, выключая фонарик, и пещера погружается в неуютную темноту. — Я военный. Так же, как и ты. Отобрав фонарик, щёлкает, вновь освещая лица, и, усмехнувшись, цедит: — Моему и профессия не мешала быть скотом, знаешь. — Пару минут молчит, смотря в глаза напротив, с интересом следя за тем, как плещутся в чужой радужке любопытные искры. Хмыкнув, говорит без особого интереса: — Так что да, ты отец мечты, поверь. Из нас двоих как минимум. — Не принижай себя. Ты бы не стал делать того, что твой отец. — Он ничего и не делал. Нет, мне похуй на него всегда было, есть да есть, — пожимает плечами, возвращаясь по привычке к «игре» с фонариком. — Как и ему на меня. Патриот до мозга костей. С детства талдычил о том, как престижно «убивать иноземных пидорасов» и защищать родную землю, сам только чего-то сюда не бежал, — усмехается. — До всего ему было дело, кроме, блять, меня, — бросив как-то чересчур пылко последнюю фразу, замолкает, надеясь, что так тема сойдёт на нет и эпизод «соплежуйства» забудется. Салим достаёт из рюкзака бутылку воды и, открутив крышку, протягивает. — Что с ним сейчас? — Умер, — безразлично пожимает плечами, делая один за одним глотки из бутылки. — Ещё давно. Зарубился с соседом, таким же алкашом, и нашли зарезанного. Жаль, не сгорел сука. Осман смотрит на то, как Джейсон в свои тридцать рассказывает о проблемах, которых он никогда не знал за свои почти сорок, по крайней мере, так близко. Внутри всё содрогается при мысли о том, что именно сформировало бойкий, пробивной характер американского солдата, готового на всё ради команды и не приемлющего пощады вражеских комбатантов. — Он как-то сказал, — внезапно продолжает Джейсон. — Когда я по стройке лазил, приложился нормально так к трубе, ожог получил адский. Пришёл к нему, — сглатывает, через силу продолжая, — пришёл к нему в слезах и с криками. Раздражал, наверное, его этим — да кого нытьё вообще не раздражает? — и просил, ну, сделать что-нибудь. Орал, как резаный. Он сказал, что такого идиота, как я, в жизни не возьмут ни в одни войска, что страна обречена и я позорю весь народ. — Это ужасно, — не выдерживает Салим. — «Ну не сейчас сгоришь, так потом» — так он мне сказал. И вот я впрямь в аду, — усмехается, закусывая до боли щёку. — У меня друг был, Томми, с наркотой баловался постоянно, а мне как-то не интересно было. Но после ожога я… не выдержал. — Он вдруг смотрит на Салима, ожидая, осуждения или хотя бы укоризны, но во взгляде видит поддержку и знакомое понимание — он уже видел этот взгляд, когда рассказывал про контрольный пункт. Это молчаливое участие необъяснимым образом делает ему легче, поэтому, вздохнув, он продолжает: — К врачу идти стрёмно было, да и не хотелось потом ещё от отца выслушивать. А таблетки боль притупили нормально. Виделось, правда, всякое, зато кожу не выжигало как раскалённым металлом ежесекундно. Пару минут подумав, Джейсон снимает верх, бросая одежду в сторону. — Вот, посвети, — говорит изумлённому иракцу, и тот, беспрекословно выполняя просьбу, подсвечивает уродливый, расползшийся рубцами шрам. Подходит ближе, наклоняется. Вовремя не получивший ухода, ожог чудом затянулся, но оставил после себя поражённый инфекцией, навсегда выжженный на теле участок кожи, как напоминание о мерзких словах отца. Забывшись, Салим осторожно касается кожи рядом, отчего, чувствует, Джейсон вздрагивает и чуть отстраняется, но больше ничего не делает. Мужчина дальше ведёт грубыми пальцами по коже, очерчивая рану — осторожно, так, как не обращался ни с одним фарфоровым блюдом и, уж тем более, оружием. Понимает: ему показали много, слишком много. Поднимает глаза на Колчека, опасаясь, что тот, смутившись излишних откровений, снова закроется — ведь теперь всё встаёт на свои места, картинка чужой личности выстраивается в единое целое, — но тот не двигается, будто парализованный. — Эй, Джейсон, — спрашивает, сталкиваясь взглядами. — Ты в порядке? Тот не отвечает — вместо этого смотрит в излюбленную точку, будто там не пустота вовсе, и с силой сжимает в кулаке фонарь. — Это… дерьмо какое-то. — Нет, — отвечает, равняясь по росту и поднимая ладонью чужой потерянный взгляд. — Твой отец ошибался. Честно говоря, он был настоящим подонком. Уголки губ Джейсона дёргаются в сопровождении нервного смешка, и он наконец смотрит прямо на человека, что обхватывает его лицо ладонями, удерживая от очередного побега от реальности и пряток в собственных чертогах. Выдыхает, всё ещё ощущающая пещерный холод и поднявшийся от откровений жар, и тянет мужчину за футболку — агрессивно, грубо вцепляется в одежду, показывая свою суть, «вот такой я, теперь ты знаешь». Он совсем не ожидает, что этот жест не вызовет у Салима раздражения, а вся его история не покажется для того просто постыдным нытьём, каким он сам её всегда считал. Сжимает ткань с такой силой, будто стремится выдернуть у противника оружие, втоптать в землю, уничтожить — какие здесь могут быть «друзья»? Поэтому он чуть ли не пропускает бессильный стон, когда, вместо ожидаемого сопротивления, чужие пальцы перемещаются к загривку, а затем зарываются в волосах и с нажимом тянут, наклоняя вперёд. Тревога вопит сиреной: он оказывается на грани подчинения приказу регламента и воле иракского солдата, чьи жесты кажутся более весомыми, значимыми, желанными, чем военная методичка. Очередная дилемма, где нет правильного ответа. Эта неожиданная близость так сильно притягивает, что Джейсону приходится сопротивляться: дёрнув на себя, больно толкает мужчину в грудь, отгоняя подальше. К удивлению Колчека, тот почти не удивляется и, сохранив равновесие, качает головой. За этим следует тихий смешок, что только больше злит: — Что такого смешного? — спрашивает, пытаясь скрыть дрожь в голосе и мечущиеся зрачки; сделать вид, словно кожа не горит от прикосновений мозолистых пальцев, обводящих шрам и задержавшихся по его вине на щеках. Салим мотает головой, что-то решая, видимо, в своей голове. Не понимая, что ему делать, Джейсон бездумно обводит глазами пещеру и хватается за первое, что цепляет взгляд — брошенную форму. Поднимает помятую кофту, выворачивает, не заметив, как рядом оказывается мужчина: в секунду он прижимает его к стене, схватив руки и зажав по обе стороны. Одежда падает из рук. Джейсон матерится по привычке, как когда встревает в неприятности, дёргается, но вырваться не пытается, понимает: сравнять их силы получится, если только очень хорошо постараться, а идти против Салима ему не хочется по многим причинам. Даже сейчас, когда у того действительно есть что-то на уме. — Отпусти, блять, — предпринимает попытку. — Нет. Они оказываются друг напротив друга, даже ближе, чем были до того. Что в головах друг у друга — остаётся загадкой для обоих. — Не отталкивай тех, кто хочет помочь. — Не читай мне нотации. Ослабив хватку, мужчина подмечает: «Непробиваемый», — и просто смотрит в чужие напуганные глаза, блещущие гневом и растерянностью. Хочет помочь, видит: простые вещи здесь спрятаны под замком, сложные — закопаны вовсе. Чтобы до них добраться и решить, нужно иметь терпение вместе с решимостью — Джейсон, как он считает, этими качествами располагает сполна, но кроме тех случаев, когда дело касается его самого: тогда он избегает проблем, считая их наличие чем-то постыдным, а потом глушит последствия излюбленными способами, и никто не скажет, что это дорога в бездну. Поняв, что больше не может давить, мужчина отходит, поднимает упавшую по его вине одежду и протягивает. Всё ещё касаясь холодной стены, Джейсон смотрит на него, как на полного идиота, и не понимает, почему они оба сейчас ведут себя так, будто ударились головой, и почему это чувство не кажется инородным, а наоборот — знакомо и будто ожидаемо. Избавившись от годами переносимого груза, ему и впрямь стало легче, и сейчас он чувствует опустошение, что хочется заполнить чем угодно. Только единственный вариант, который приходит на ум, кажется куда страннее, чем привычное «обдолбаться до беспамятства». Чувствует, как в грудь ему упирается одежда, и здесь, казалось бы, надо выхватить вещь, разойтись по углам, одеться уже, в конце концов. Вместо этого поднимает взгляд, смотрит прямо в глаза — не может разглядеть во тьме, какие эмоции в них находят отражение, что хотят сказать приоткрытые губы и отчего чужое спокойное дыхание так занимает его мысли. Неудобное молчание перебивается грудой мыслей, снарядами штурмующих голову. Он растерянно смотрит, не смея что-либо сделать. А затем просто подаётся вперёд и, вцепившись в плечи, целует. Губы мажут по чужим — резко, отрывисто, задевая колючей щетиной. Выходит смазано и грубо, так, что что-то обухом валится внутри, сметая за собой расставленные по полочкам мысли, наводя бардак и неразбериху. Резко отстраняется, замирает. Думает: красная линия пересечена. Хотел ли этого вообще Салим? Обращающийся к Аллаху иракец наверняка и помыслить не мог о Джейсоне в таком смысле, а он с чего-то решил, что его извращённые желания могут пересекаться с чужими. Особенно с желаниями Салима. Осман же взгляд не отводит и вновь, кажется, не удивляется происходящему, только мешкается с секунду, за которую Джейсон успевать подумать тысячу мыслей. Салим прерывает его думы, медленно наклоняясь ближе, и, опустившись к шее, оставляет на ней мягкий поцелуй. Коротко смотрит за чужой реакцией, прежде чем вновь коснуться губами открытой кожи, где часто-часто пульсирует вена. Шумный выдох Джейсона растворяется в глухом пространстве пещеры. Он неуверенно опускает руки на чужую грудь — но на этот раз лишь выстраивает дистанцию, на всякий случай, чтобы иметь пути отступления, если что-то пойдёт не так. «Чёрт, оно уже давно идёт не так», — проносится в голове, и с этой мыслью будто уже проще смириться. Мужчина становится увереннее, не оставляя ни единого клочка кожи его без внимания. Джейсон чувствует нарастающий жар и благодарит высшие силы за то, что в пещере нет света, чтобы подсветить его румянец. Тьма даёт кров, успокаивая и распаляя одновременно. — Салим, — хрипло выдыхает, чуть надавливая руками, — подожди. Осман тут же останавливается, ничего не спрашивая, и участливо смотрит, ожидая, пока тот продолжит. Джейсон молчит. Боится, что Салим не поймёт, ждёт, пока тот первым выскажет ему, какой же он сложный и нерешительный, что все его представления были ложны и теперь им придётся мучиться все оставшиеся часы, или дни, до спасения. А от того, как назло, и слова не звучит, будто ничего не случилось, будто всё произошедшее — нормально, когда это даже издалека на «нормальное» не похоже! Тогда, пробыв в молчании с четверть часа, отпускает задумчиво: — Как мы дошли до этого? В ответ, отражаясь от стен пещеры, звучит ровный тон чужого голоса: — Я не скажу то, что ты хочешь услышать. — Поднимает бутылку, которую давал Джейсону, и делает пару глотков. — Мы просто захотели. И это, действительно, не то, что тот хотел услышать. По правде говоря, попасть в точку было бы сложно, потому как он сам не знает, какой ответ его бы удовлетворил. И то, что сказал Салим, было хоть и резко, но правдиво, и чем дольше об этом думаешь, тем сильнее осознаёшь. — Как всегда прав, чувак, — смеётся, кусая до боли щёку. — Ты прав.
