История одного завала

      Без происшествий проходит следующий день, не считая редких перебросов фразами. Они не возвращаются к тому, что произошло, и стараются делать вид, что всё по-прежнему. Оно и правда так: не меняются взаимные уколы острыми фразами, цель которых — не что иное как отвлечение от унылой, безрадостной реальности; всё так же стараются не расходиться по углам, деля одно тесное безопасное пространство — чтобы не чувствовать себя оставленными и не терять бдительность в подземной ловушке наедине с тварями, которые непостижимым образом могут оказаться рядом; по-прежнему называют друг друга друзьями, болтают о прошлом и размышляют о будущем. Всё так же, только по ощущениям — совершенно иначе. Вместе с недосказанностью в воздухе повисает неприятный осадок, а неприятный потому, что горечь его какая-то чересчур сладкая и не исчезает вместе со слюной.       Как оказывается, ни принципы, ни даже природная упрямость обоих не могут спорить с вынужденным бездействием. Джейсон заикается пару раз, что чесать языком в таких количествах вредно, однако как жалоба это не звучит вовсе. Салим не принимает на свой счёт, он вообще много чего принимает не так. У Джейсона есть время подумать, достаточно времени, чтобы воспроизводить в памяти вновь и вновь минуту слабости, чужой сочувствующий взгляд в полутьме. Хмыкнув, морщится: сочувствие — последнее, что он когда бы то ни было вызывал у людей, да и сам терпеть не может эту эмоцию. Он не умеет сочувствовать, сожалеть, поэтому почти физически ломается, когда видит это в других. Рэйчел, вступившаяся за Клариссу, нарушившая тем самым протокол, хотя та не имела приоритета. Ник, объединившийся с Салимом без задней мысли за какие-то считанные минуты, пока они были порознь. Джейсон так не умеет, чёрта с два он бы стал откровенничать с кем-то, чтобы услышать пару лживых слов поддержки в ответ. А сейчас он именно это и сделал. Больше того: его сердце так быстро билось в тот момент, а щёки так ненормально сильно пылали, что любой адекватный человек выбил бы из него всё дерьмо за одни только эти признаки. А Салим, весь такой правильный и понимающий, позволил зайти за грёбанную красную линию, и, что хуже того: с радостью, кажется, шагнул за неё сам.       Джейсон не помнит, когда в последний раз спал спокойно. Наверняка, до войны такие моменты и были, теперь они кажутся небывалой роскошью. Страх, убийства, отчаяние, командный пункт, равнодушие, вампиры — без передышки. Цепь нарастает, сменяя звенья, раз за разом отрывая старые с болезненным звоном о пол и наращивая новые. Думал, найдут оружие, может, в звании повысят, награду какую-нибудь всунут, он вернётся на родину, закинется наркотой и доживёт уже свои жалкие тридцать один. Смириться с возможной смертью под землёй было не сложно, жаль только, что так глупо: не от рук врага в доблестном бою, а от инопленетян каких-то, даже звучит абсурдно. Сейчас абсурдно звучат все варианты, да и умирать не хочется. Умирать никому не хочется, а тот, кто говорит наоборот — болтун или просто идиот.       Той и этой ночью сны были такими же беспокойными, не спасла и страшная усталость. Мерещились звуки, тело била мелкая дрожь, в темноте рисовались когтистые лапы. Прошлой ночью Джейсон спал рядом с Салимом, на его одежде. По пробуждении задался вопросом: «Как так получилось-то?» — и остановился на том, что в полудрёме схватил и подложил под голову первое попавшееся. В таком случае Салим должен был ему это как минимум припомнить, сопроводив недвусмысленно остроумной шуткой, но он и слова не сказал. Не мог же он сам ему её подложить?       Или мог. Смелости ему не занимать.       Кожа вспыхивает жаром. В голове всплывают чужие настойчивые губы, нежные поцелуи, оставленные будто в панике, нерешительности, пальцы на торсе, ниже шрама, голос с акцентом… «Ты влип, Джейсон», — голос внутри абсолютно беспощаден. Морпех иногда вертит в руках свой нож и посмеивается, размышляя над тем, как тот мог бы хорошо послужить ему в избавлении от этой романтической дури.       Шёл четвёртый день заточения, вода заканчивалась, еды тоже почти не осталось. «Ещё немного, и я захочу попробовать твою плоть» — невзначай шутит Колчек. Салим усмехается, но комментировать не решается.       Наверное, то влияние темноты и необъяснимое безумие завала, но Джейсон начинает обращать внимание на абсолютно неважные детали.       — Ты правша, да? — спрашивает очередную глупость, просто чтобы снять с языка. На удивление, этот факт в памяти закрепляется намертво.       Салим поворачивается, отмеряет очередную порцию и терпеливо поясняет:       — Да, но вообще мы всегда едим правой рукой. Из соображений религии.       «Ебать, дрочат они тоже по расписанию?» — проносится в голове мимолётом, но этого хватает, чтобы заранее прикусить язык и тяжело сглотнуть. «Уёбок ты всё-таки, Джейсон».       — М, — мычит, пережёвывая наспех консерву, — а мы, знаешь, ботинки на столбы вешаем, чтоб знать, где наркотой закинуться.       — Вау, — Салим в ответ мотает головой, — за такие познания побывать в плену у американца не страшно.       — Завязывай с этой темой. — Колчек морщится, собирая остатки в банку из соображений экономии, и, закончив, складывает еду в сумку. Чересчур резко тянет молнию, вспоминая, как так же стягивал шнуром чужие руки, не зная, что через пару дней эти руки будут касаться его шрама, его запрятанного прошлого.       — Когда мы выберемся, — Салим благосклонно меняет предмет разговора, — хочу убедиться, что у сына всё получится. Он поступит учиться, переедет в Лондон, подальше от всего это.       — О да, ему определённо нечего здесь делать, — морпех кивает, соглашаясь. Внезапно возникает желание наведаться однажды к Салиму в гости: заявиться нежданно на пороге, встретить опешившего мальчугана, что не поверит в его историю и с сотого раза, так что сразу помахать хозяину уютного дома знакомой кепкой, чтоб наверняка вспомнил давнего врага, и осесть на неопределённое время, подальше от взрывов и звенящих пуль — но он тут же отметает вариант даже заговорить об этом. Вместо этого поспешно спрашивает: — Ты тоже уедешь?       — Не знаю, — качает головой и также убирает использованную банку; достаёт салфетку, протирает лицо. — С этим сейчас проще, но я по-прежнему не уверен, что будет лучше для Зейна.       — Даю зуб, он будет рад, если папка вернётся домой живым. Когда, я имею в виду, когда вернётся домой.       Салим тихо смеётся, поднимает голову, вглядываясь в тонкую струйку света, чудом проникшую в их царство тьмы.       — Он бы очень удивился, если бы я пришёл не один.       И чёрт, Джейсону так сильно хочется исправить и его «если» на «когда».       — «Удивился» — не то слово. Он бы выпер меня с порога раньше, чем я успел сказать «салам алейкум», — короткий смешок застревает в горле, когда Джейсон вдруг осознаёт, что речь может идти совсем не о нём. Салим же не замечает его смятения и с иронией в голосе обещает:       — Я научу тебя фразам поинтереснее.       Джейсон выдыхает.       — Что-то мне подсказывает, что у нас в распоряжении херова гора времени, — сказав это, щёлкает фонариком, наводя луч прямо в лицо. Салим морщится, словно обжёгшись непривычным глазу светом, и Джейсон пользуется моментом, чтобы разглядеть его черты — с момента непонятной близости они не так часто сталкивались взглядами, особенно при свете — за секунду успевает заметить налипшую на подбородок грязь (видимо, после использованной салфетки), проявившиеся в моменте морщинки, злосчастную рану, появившуюся с его руки…       — Твою мать! — вскрикивает, заставляя их обоих напрячься, сжать в руках попавшее под руку оружие: складной нож и ржавый кол. — Я видел, он там! Там сидит, сволочь!       Салим, держа наготове кол, смотрит то на взволнованного до чёртиков Джейсона, то вглядывается подсвеченную фонарём прореху.       — Кто? — осторожно интересуется, стремительно преодолевая между ними расстояние.       — Вампир, — цедит сквозь зубы, ненамеренно зажимая кнопку фонаря ещё сильнее, отчего тот начинает коротить. — Ну же, грёбанный кусок пластмассы! Чёрт!..       — Джейсон, — настойчиво просит Осман, — успокойся, мы здесь в безопасности. Там работает целая бригада спасателей, вампирам нет до нас дела.       — А, знаю я, как они работают!       Рука с силой сжимает чужую. Колчек нервно вертит головой, закусывает губу.       — Их не может здесь быть, мы отрезаны, — тон твёрдый, стальной. — Джейсон, возьми себя в руки. Ты нужен мне. Здесь. Сейчас.       Смотрит на иракца, с силой сжимающего его плечо, и раздражённо скидывает руку. Он должен был взять себя в руки, как только заметил враждебный силуэт. Он мог подставить их обоих и подвергнуть опасности из-за своей несобранности. Но как же сложно спорить с собственной головой! Словно в подтверждение в ту же секунду раздаётся громкий, кажущийся оглушительным вой, затем слышится мелкий стрёкот, зловеще расползаясь по кругу и охватывая в кольцо.       — Им до нас не добраться, — твердит Джейсон то ли себе, то ли им обоим. — Пусть только попробуют — покажем такой ад, что этим тварям во сне не виделся!       Салим кивает. Они отходят в центр пещеры, встают спиной к спине. Хотя разум твердит, что никакой угрозы быть не может, другая часть мозга коварно припоминает: здесь возможно всё. Стены сотрясаются, пыль взмывает в воздухе. Мелкие обломки летят с потолка, рассыпаясь. Кажется, вот-вот всё может рухнуть, а вслед за павшими стенами влетят сотни кровожадных вампиров, готовых терзать их тела. Они расходятся вдоль стен, когда один из странных булыжников с глухим треском падает. Джейсон реагирует на неизвестную угрозу мгновенно: разрезает в воздухе пещерное образование, и то с нехарактерным треском рассыпается в пыль. Мелкие частички заполняют собой пространство, застревают в горле, оседают осколками в лёгких и режут, режут. Позывы кашля выталкивают из организма чужеродные крупицы, отчаянно, раздирая глотку.       Так же внезапно, как и началось, всё стихает. Они остаются в том же положении ещё какое-то время, прежде чем Джейсон припадает без сил к стене.       — Когда же это всё закончится, — бубнит под нос, зарываясь в ладони. И Салим, абсолютно выжатый очередной атакой, когда, казалось бы, всё закончилось и давно позади, делает пару шагов вперёд и падает рядом.       Адреналин оставляет, сменяясь пещерным холодом. Эйфория долгожданного спокойствия не успевает накрыть его тело, вместо этого — короткое касание: поверх своей ладони чувствует чужую — крепкую, широкую, сжимающую с силой его пальцы. Неуверенно поворачивает голову, различая в темноте сгорбившийся силуэт со смотрящей в пол кепкой.       — Джейсон…       — Блять, Салим, — отворачивается ещё больше, цедит куда-то в сторону. Замолкает. Пальцы на ладони разжимаются. Губы приоткрываются в немом слове, хочет что-то сказать, но вместо этого задаётся надсадным, хриплым кашлем. Салим хмурится, осознавая природу этого кашля.       — С тобой всё нормально.       — Ага, врать тебе ещё надо поучиться, — кусает щёку, качая головой. — Я вдохнул вампира. На твоём месте, я б побоялся со мной ошиваться.       — Это чушь, ты знаешь. Мы видели, как это происходит, в тебе нет паразита.       — Ну смотри, второго шанса не будет, — фыркает, вытирая с губ слюну.       — Ты про что?       — Про поцелуй, блять, — небрежно цедит сквозь стиснутые зубы. — Про жизнь твою, конечно. Если я тебя случайно убью — ну, это буду уже не я, ясное дело, но… Короче, жизнь одна, тебе бы её поберечь, к сыну ж ещё возвращаться.       Осман смотрит на него. Прямо. Затем поднимает кепку, чтоб тот не прятался за её козырьком. Прощупывает почву, границы, за которые может зайти. Джейсон в очередной раз фыркает и смотрит на Салима.       — Хватит пялиться, — недовольно одёргивает он, не разрывая зрительного контакта. Пару раз моргает и небрежно отпускает: — Если хочешь потрахаться, так и скажи. Меня не прикалывают вот эти игры.       Салим от такого заявления даже теряется, но Джейсон не даёт ему сообразить с ответом:       — А, точняк, у вас же так не принято, да и сынишка твой не одобрит. Это мне похуй, меня дома ждёт разве что могилка матери и пакет травы. Хах…!       — Джейсон! — прерывает, наконец, Салим. Не дав секунды опомниться, сжимает крепко в объятиях. Колчек вцепляется руками в его форму, будто только этого и ждал, хватается, сминая пальцами иракский китель, и дышит, дышит в шею. Они застряли здесь вдвоём, вдали от прелестей реального мира — войн, убийств, грабежей. Всё это кажется сейчас таким нереальным, вся жизнь — пустой галлюцинацией. Салим зарывается в чужие волосы — треплет по голове, как своего родного Зейна. Бережёт от напастей суровой реальности, молится, прося об одном — сохранить жизнь дорогим ему людям. Джейсон закусывает до боли губу, чувствуя себя уязвимым. Опасное состояние. Они оба на пределе своих возможностей, измождённые холодом, темнотой и неизвестностью, но сейчас — именно сейчас — всё это перестаёт иметь смысл. На пару минут, всего на пару минут.       — Первым делом отправлюсь в бар, — смеётся Джейсон, отстраняясь. Откидывается к стене, аккуратно опускает голову на чужое плечо. Оглядывается мельком, следя за реакцией, но потом расслабляется и спокойно прикрывает глаза.       — Ты уже говорил. — Осман устало улыбается. Чуть наклоняется — так, что чужие волосы щекочут нос, — и невесомо прижимается губами к макушке. — Но я тактично сделаю вид, что забыл. Так чем ты, говоришь, займёшься первым делом?       В ответ он получает несильный, но ощутимый толчок в ребро и тихий смешок.

***

      Через два дня, когда силы уже на исходе, еда заканчивается, а разговоры заходят в тупик, замыкаясь на бессмысленных спорах, их наконец-то вытаскивают. Шум спасательных машин, чужие разговоры, бесконечные вопросы — всё сливается в одно. Им даже не дают передохнуть: помещают в карантинную зону и опрашивают, задавая в сотый раз одни и те же вопросы. Джейсон даже не знает, где его сослуживцы, ему ничего не сообщают. Расспрашивают только подробно про иракского солдата, с которым бравому лейтенанту морской пехоты, к несчастью, пришлось объединиться. Он сжимает ладони в кулаки, до последнего сдерживаясь, но, когда его слова, кажется, перестают иметь вес, то срывается и просто кричит им в лицо, выхаркивая пыль вместе с кровью, что настоящее преступление — это содержание их здесь, как подопытных крыс, а не союз с человеком, который просто хочет вернуться домой к своей семье — но его только заставляют сдать какие-то анализы и садят отвечать на новую тонну вопросов. «Блять, он вообще жив?» — думает про себя однажды Колчек. На этот вопрос отвечать ему не спешат. Лишь единожды сталкивается в коридоре, ловя уставший взгляд знакомых глаз, мельком замечает наручники, побои и знакомую царапину на подбородке. Мимолётом кивает — серьёзно, обнадёживающе — говоря без слов: он вытащит его, любой ценой.       И тогда-то понимает, что за всю жизнь ничто его не приблизило к пониманию своего существования так же сильно, как этот завал.