Terra Incognita

— Ты меня избегаешь? — Шепс прижал Диму к стене пустого коридора на шестом этаже сразу после Нумерологии. А потом оттащил в ближайшую нишу, уперев руки по бокам и отрезав все пути отступления. А Дима, по правде говоря, избегал. Дураком надо быть, чтобы этого не понять, а он Шепса-младшего за такового не считал. Этот недоразвитый медиум и ему фору способен дать, кому, как не Диме, понимать это лучше всех? О да, Дима точно избегал. Игнорировал его присутствие на совместных парах с Гриффиндором, смотря куда-то сквозь, умудрялся не пересекаться с ним с Большом зале и перестал приходить в библиотеку в назначенное время, предпочитая выкраивать несчастные пару минут до закрытия. Дима был уверен, что он его избегал. А то, что он выучил расположение всех его морщинок — пустяк, который он забудет, стоит перестать приходить в библиотеку. И что злость, которая появлялась, стоит мимоходом застать Шепса, флиртующим с какой-то очередной блондинкой с Пуффендуя… Просто стоило забить на неё, вот и всё. В тот день лил дождь. Сильный, проливной. Дима понял это, только когда забежал в спальню, спиной сполз по двери и, казалось, сотый раз в голове прокрутил всё произошедшее. Впопыхах он выдумал нелепый предлог, почему ему очень срочно нужно уходить, путал русскую речь с английской, несвязно проматерился на двух языках одновременно и ретировался, подхватив почти все записи с собой. А после, когда понял, что в спальне он один, уткнулся в колени и глухо, коротко взвыл. И раненым зверем себя не назовешь. Скорее певчей птичкой со сломанным крылом, ведь Шепс-младший действительно был тем, кто подарил ему опору, от которой он смог бы оттолкнуться и взлететь. Сам того не ведая, стал тем, кого Диме не хватало все эти два месяца в Хогвартсе. Или даже всю жизнь. Он понимал Диму с полуслова, с веселыми чертятами в глазах прятал припасенное Димой с утра зеленое яблоко, пока мадам Пинс не увидела, улыбался краешком губ, когда Дима начинал что-то самозабвенно рассказывать о Колдовстворце и странно хмурился, когда Дима замолкал, боясь сказать лишнего. Боже, сколько Диме всего хотелось рассказать. Про то, с каким пылом он зачитывал молитвы, как чувствовал их вокруг себя, как ощущал их внутри своего тела. Как наполняла его сила, вдохновляла, перебивала всё хорошее и плохое, оседая серым пеплом на проданной душе. Как он улыбался, глядя в лицо смерти, ходил по самому краю, готовый отскочить назад или прыгнуть в пропасть по первому зову. Как покалывало кончики пальцев, наливалась свинцом голова, как отражались в чёрных омутах его собственные бесы. Хотел, но не мог. Он не в праве подвергать Шепса такой опасности. Резко и жёстко обрывал диалог, стоило ему зайти на тему Диминого пребывания в Хогвартсе — он не в силах был кормить такую ложь единственному человеку, готовому слушать его. Спокойно отвечал на остальные вопросы, иногда сам охотно расспрашивал Шепса, а тот — рассказывал в ответ. Идиллия. Свалил, убежал в сторону гостиной, расталкивая всех попадавшихся на пути учеников, оставил непонимающего Шепса ломать голову, что могло произойти. И попал аккурат на собрание Пожирателей Смерти. Простите, на собрание двух старших курсов для обсуждения великой цели во благо волшебников. Розье с таким гонором в глазах, что страшно стало, оттащил его от входа в гостиную к пуфам чуть ли не в центре импровизированного амфитеатра. В середине громко вещал Мальсильбер, которого Дима не услышал от двери — видимо, заглушки поставили, а младших заперли в спальнях, — а вокруг него стояли ещё несколько семикурсников, горячо поддерживающих все слова о правах волшебников и расправах с ворами магии. Тогда Диме впервые стало по-настоящему страшно. Это война. Сидящие вокруг него ребята уже в этом году станут такими же чудовищами, как и их предводитель. Пойдут вырезать семьи, как сделали с его: сожгли, не задумываясь, стоило отказать в поддержке Лордовой стороны. Они будут убивать, насиловать, смеяться, глядя в лицо страдающим. Они будут убийцами. Как оказался в спальне, уже не помнил. Помнил, что не досидел собрание, сославшись на недомогание — и как говорить только смог, — что вцеплялся в волосы, пытаясь себя отрезвить. Помнил, как понял, что ему не жить. Что его обязательно найдут и убьют. Что у Лорда везде уши, и его с огромной вероятностью раскроют и подадут предателя, сына отвергнувших, на блюдечке с золотой каёмочкой. Но собственная смерть уже не пугала. Одной ногой чернокнижник уже давно в могиле. — Да, избегаю, — Дима сжал губы в полоску, избегая пронзительного взгляда. Единственный выход спрятаться от Дамблдора — спрятаться от всех его подосланных шавок. Шепс прищурился. — Если для тебя это — подосланная шавка Дамблдора, тогда ладно, избегай ради Морганы. И поцеловал. Жёстко, властно прикоснулся к сухим губам, обвёл нижнюю языком и вжал его в стену. Целовал так самозабвенно, что Дима уже триста раз уже успел наплевать на всю свою бдительность, на то, почему они вообще тут стоят. Он просто… целовался. Просто целовался с человеком, которого считал магом из стана недоброжелателя, которого успешно игнорировал на протяжении нескольких недель и по которому чёртовски скучал. Дима целовался с парнем, которого знал от силы пару месяцев. Шепс отстранился. А когда Дима наконец открыл глаза, его уже и след простыл. О том, что всё было взаправду, напоминал только бешеный горящий взгляд, непонятный помятый пергамент, который он сжимал в руке, встрепанные волосы и тяжёлое дыхание. О, Боже. Он целовался с Шепсом-младшим. Дима поднял к глазам бумажку. Размашистым почерком Шепса-старшего было выдано разрешение на посещение запретной секции на его, Димино имя.

***

В тот же день Дима за полчаса до закрытия библиотеки зашёл в Запретную секцию, столкнулся со строгим запретом Пинс на вынос книг и успел скопировать несколько штук себе, чтобы осилить лёгкое чтиво на ночь. Кровь, таинственные смерти, проклятья, мучающие людей до безумства. Красота. Чернокнижник навещал помимо гостиной Слизерина и Запретной Секции только Астрономическую башню. На самой высокой точке Хогвартса била ключом незримая магия, неизвестный источник. Первые пару дней Дима затратил только на то, чтобы распознать его природу. Чёрной магией фонило так, что ему еле хватало сил удерживать сущности и не являть их этому миру. Диме понадобилось сохранить все своё самообладание, чтобы не побиться головой об стену, когда он понял, что так питает это место. Костлявая старуха с опасно раскачивающийся косой. Кумушка-смерть. Дима нутром чувствовал, а сущности вокруг шептали, что здесь, с этой башни, сбросилось не меньше сотни человек. И их души остались привязанными здесь навсегда. Он нутром ощущал их вокруг себя, пусть и не видел, и радовался, что никто ему не мешает. Ведь он подпитывал их, жертвуя своей жизненной энергией во время ритуалов. Астрономическая башня стала его пристанищем, в котором Дима вновь чувствовал себя собой. Губы на автомате шептали заговоры, пальцы подрагивали от холода, а огонь свечи опасно колыхался, грозясь подпалить смоляные волосы. Дима не сдерживал улыбки. В познании магии Лорда он продвинулся очень далеко. Традиционное русское колдовство, не знакомое этой полукровой мрази, очень легко ломало все его баррикады. Даже магия, которой он подпитывался засчет своих слуг (Розье под обет показал метку и предложил присоединиться… малолетний идиот), была бессильна перед настоящей магией. Магией горящего диминого сердца, чей обладатель был готов положить на кон всё, чтобы прикончить мудака. Почти всё. Всё, кроме того мальчишки с растрепанными волосами, любящего зелёные яблоки, тяжелые кольца и своего брата. Мальчишки, который, блять, отменно целуется, смотрит тяжелым взглядом и надеется выжить в этой кровопролитной войне. Хотя, Дима думал, что его безрассудства хватит пожертвовать всего себя во имя мира. И Дима несказанно рад впервые ошибиться в нём. До последнего квиддичного матча (что англичане нашли в этой игре?) оставалось всего две недели, до начала экзаменов — три, до ухода из Хогвартса… Дима мог уйти в любой момент. Просто сорваться, ведь некому писать «ваш сын сбежал из школы». Он просто не хочет хотел побольше узнать о своем главном враге. Когда часы пробили полночь, чёрная макушка нырнула в небольшой люк. За ним — бесконечный простор, кромешная темнота ночи и ярко мерцающие звёзды. Дима влез на башню, полагаясь исключительно на память тела. Одной рукой он считал камешки, второй — крепко прижимал к себе книгу, завернутое в чёрное полотно и несколько свечей. Стандартный набор для ежедневного похода. Дима выпрямился и вдохнул полной грудью. Тихий шорох листвы успокаивал, а ветер гонял волосы туда-сюда. Парень слабо улыбнулся. Он будет скучать по этому месту. Дима привычно обошёл полкруга, краем глаза осмотрел нишу, где обычно прятались парочки от Филча — никого, — и приземлился на колени, раскладывая всё своё скромное богатство. Грудь перехватило, дыхание усилилось, а внутри вновь загорелась чудовищная сила. Дима улыбнулся, легко подхватывая её под свой контроль, и губы вновь зашептали заученные с малолетства заговоры. Мимо него проносились тени прошлого этой башни, урывками он улавливал их разговоры, но не придавал значения. Ничего полезного сентиментальные девчонки, распрощавшиеся с самым ценным даром так просто одним прыжком, рассказать не могли. Он читал, читал, читал, оказывался в пропасти и взлетал, взывал к своим предкам и молился. Ровно до тех пор, пока образ деда, рявкнувшего «Глупец!» не пришел слишком четко, по спине не побежал уже знакомый холодок, а собственные руки дёрнулись от энергетического напряжения. Диме хватило двух секунд, чтобы вскочить, ногой отпихнуть свечу, погасив её об стену башни, и прижать к холодным камням с палочкой у горла… ебучего медиума. Кто ж ещё мог принести такой контраст. Шепс-младший зачарованно смотрел, как он, Дима, тяжело дышит, вжимая свою палочку почти в кадык, и зло прожигает его глазами. И, казалось, его вообще не напрягала ситуация. — Ты… — с восхищением начал он, но замолк под пристальным тяжелым взглядом. — Что. Ты. Здесь. Делаешь?! — прошипел Дима и вжал его в стену ещё сильнее. Со стороны это было забавно: щуплый паренёк-слизеринец, который ниже гриффиндорца на полголовы и меньше в развороте плеч в три раза, сейчас готовиться чуть ли не сровнять его с землёй. — Отпусти, — просипел Шепс, видимо, наконец понимая, в какой ситуации он оказался. — Курить пришёл… Дима ослабил хватку. — А тут от тебя такого хорошего фонит за три пизды… Дима запрокинул голову. — Ну меня и потянуло… — Сигаретой поделись. — …сюда… Что? — Сигаретой, говорю, поделись, — недовольно отозвался Дима и резко шагнул назад из ниши. Он даже не понял, как заступил в неё. Сработал на чистом автоматизме. Шепс пожал плечами и вытащил из кожанки (спит в ней тоже, что ли?) пачку, протягивая парню. Ротмансы. Дима слабо фыркнул, вытаскивая одну сигарету и принимая огонёк. — Я тебе чё, девица что ль, огонь с палочки принимать? — Шепс приподнял брови. Дима затянулся. — Обычный этикет, Шепс. Если дама захочет курить в присутствии мужчины, он должен предоставить ей огонь. Он в ответ лишь отмахнулся, облокачиваясь на перила. У Димы на секунду защемило сердце. Всего лишь на секунду, но и её хватило, чтобы понять, что Шепс, сука, единственный живой человек, которого Дима любит. Взлохмаченные отросшие волосы закрывали глаза, сигарета, казалось, их вот-вот подожжет. А Олег даже не обращал внимание ни на тлеющий окурок, ни на замеревшего Диму. Он просто отчаянно смотрел вперед, не понимания не себя самого, ни Диму. Осознание этого пришло слишком поздно. — Ты удивительный, — хрипло выдавил Шепс, затушил сигарету об камень и потянулся за второй. — Почему? — невольно вырвалось. Дима мысленно дал себе подзатыльник. Он готов благим матом наорать на самого себя, отхуярить плетью или розгами, лишь бы глупые чувства перестали брать вверх над рассудком. Дима честно не старался этому препятствовать. Шепс молчал. А Дима, не дожидаясь согласия, сам вытянул из лежащей между ними пачки вторую сигарету. — Я слышу твои мысли. Удивительно, правда? — он с горькой улыбкой повернул голову на Диму. — Я знаю тебя лучше, чем себя. И твои чувства я знаю лучше, чем свои. — Олег… — Но твои поверхностные мысли ничего не дают понять о тебе, — тихо завершил он. — Кто ты, Дима? Диму словно коротнуло током. «Это твои мысли о блондинках поверхностны, долбоёб, а мои чувства глубже». Шепс зло хохотнул и наконец повернулся сам. Услышал, сукин сын. Хотя Дима, честно признаться, почти вопил внутри себя. Чтоб оглох уже нахуй, раз не понимает. — Не оглохну, не переживай, — тихо добавил он и в два шага оказался у Димы. Аккуратно положил руки на острые скулы, обвёл тёплыми пальцами контур, а Дима судорожно выдохнул. Это невозможно. Этот ебучий медиум невозможен до невозможности. — Кто ты, Дим? — В глаза смотри, — шёпотом потребовал чернокнижник и позволил Шепсу залезть в свои мысли, показывая только то, что нужно. Хорошо, что он медиум. Не прожжёт Диме мозг. Ему пять, и он с интересом разглядывает дедушкины свечи и травы, запечатанные в стеклянных банках. Ему шесть, и он учится осознавать свою силу под чутким руководством деда. Ему семь, и он поступает в начальную школу при Колдовсторце. Ему одиннадцать, и он успешно проходит испытание поиском, попадая на малочисленный Сварог. Ему двенадцать, и он соглашается на предложение самого Башаров занять место в его личном факультативе среди ещё нескольких чернокнижников. Ему тринадцать, и он усердно занимается на каникулах. Настолько, что лишает младшего брата магии неосторожным движением руки. Ему четырнадцать, и он корит себя каждый день, пока Мишка учится жить без магии, а родители отзывают заявление в начальную школу Колдовстворца. Ему пятнадцать, и он начинает стрелять популярный тогда «Космос» у одноклассников. И приклеивает одинокую звездочку на изголовье кровати в спальне замка. Ему шестнадцать, и он с практики в Египте возвращается на пепелище. Восьмого января его дом в Москве взорвали Пожиратели смерти. Ему шестнадцать, и он использует самого близкого человека, чтобы отомстить. Ему шестнадцать, и он впервые влюбляется в парня. Впервые влюбляется. Ему шестнадцать, и он показывает Шепсу свою жизнь до тех мельчайших деталей, которые помнит сам. И ему все ещё шестнадцать, когда Шепс отшатывается, прикладывая руки к вискам и пытаясь уложить всё в памяти. Дима тяжело дышал. Лица семьи вновь всплыли в памяти, а он в сотый раз прожил будто наяву свой персональный кошмар, к которому возвращался в памяти все эти дни. Парень медленно осел на пол, спиной прислоняясь к холодному камню. Ничего не стоило пробить спиной эту кладку магией — и он окажется рядом с Мишкой. — Вот ты какой, Дима, — Шепс подполз к нему и уселся рядом, сцепив руки на коленях. — Такой, Олеж, — согласно кивнул Дима и запрокинул голову. Он научился выговаривать его имя. — С четырьмя трупами за спиной и вечным грузом на шее. Нахуй так жить? — Чтобы отомстить. Ты же сам сказал, — Шепс только улыбнулся. — А я вот мёртвых вижу. — Ага, и не представляешь, как от тебя фонит. Шепс смешно вылупился на него, а Дима только отмахнулся. — Каждый раз, когда ты рядом, мурашки по спине ползут от выводка мертвых. Я их не вижу, но энергетику ощущаю, — он покрутил кольцо на среднем пальце. — Что ты медиум, я понял, когда подслушал твой первый разговор с Саньком. — Кем? — Шепс нахмурился. Дима тяжело вздохнул. — Братом твоим, — как маленькому втолковал он, — на русский манер Александр — Санька. Олег понимающе протянул «А-а-а» и подозрительно затих, уткнувшись взглядом в свои руки. — Мне сначала было очень страшно. Ты, когда свой родовой дар принял, таким спокойным выглядел, — доверчиво поделился он и смахнул волосы со лба. — А я мелким был. Лет пять, наверное. — Так тем более, — Дима всплеснул руками. — У детей контроль принимаемой силы меньше, это каждый дурак знает. — Дураки, наверное, даже не догадываются. Дима фыркнул. — Это поговорка. Молчать с Шепсом тоже хорошо. Он, запрокинув голову, рассматривал звезды и еле шевелил губами. Дима стянул пачку и поджёг себе ещё одну сигарету. Выпустил дым колечком, полюбовался и затянулся вновь. Было в этом что-то привычное, заставляющее забыть о войне, о том, ради чего он тут, и с кем. Потому что совсем скоро этого не будет. Олег придвинулся к диминой сигарете и затянулся у него из рук. — Я и сейчас боюсь, — шепнул он. Дима вздрогнул от неожиданности и на автомате стряхнул пепел. — Смерть всегда рядом со мной, и это страшно. — Чего смерти бояться? — он затянулся в последний раз и пальцами затушил окурок. — Смысл какой? Мы умрем все. Я тоже умру. Шепс молча качнул головой и поднялся. — Свечки свои не забудь. И выскользнул с башни, оставляя Диму наедине с роем мыслей в голове.

***

У Оливера было всё. Вот прям всё-всё, о чём может мечтать подросток-волшебник в неполные шестнадцать. Он был тем самым популярным парнем школы из маггловских книжек для девчонок. По нему тащились, по нему вздыхали, пытались подлить амортенцию в утренний чай или отправить совой отравленные шоколадные котелки. Он перетрахал добрую половину блондинок в Хогвартсе. И не особо скрывал. Как и девушки, вздыхавшие по углам «у него такое сексуальное тело». Квиддич. Делов-то. Квиддич Оливер и вправду любил. Пока брат на трибуне от ужаса вспоминал всех основателей Хогвартса, Мордреда, Мерлина и Моргану, Оливер носился по полю, как угорелый, в зной и дождь. Игра на позиции охотника доставляла львиное удовольствие: он ловко уклонялся от бланджеров, легко посылал крученый квоффл так, чтобы дырявый вратарь Слизерина/Когтеврана/Пуффендуя (нужное подчеркнуть) не мешал ему попасть в кольцо. Он яростно сражался за честь своего любимого факультета, с гордостью выглаживал красную форму и мечтал стать капитаном. Пожалуй, шанс на седьмом курсе у него был. В этом году выпускалась Айрин, их охуенный ловец и капитан. Её Оливер тоже однажды трахнул. Чисто по дружбе. Она даже не его типаж. Ни один из них не жалел о той ночи. Оливер просыпался рано. Делал зарядку, принимал горячий душ, не спеша собирался на завтрак. Обжигался утренним чаем или кофе, тем, что попадётся под руку, спешил на пары. Он часто проваливался в свои мысли, пропускал мимо ушей половину конспектов, а эссе вывозил только благодаря старым пергаментам, которые Айрин вручила в начале года. И вправду — её старые работы очень выручали, как она и предрекала. Вечером он или тренировался, или помогал Алексу проверять эссе, мысленно ухмыляясь ошибкам бесящих его Слизеринцев. Или корпел над своими собственными, потому что поблажек, как брату профессора, ему не делал никто. Скорее спрашивали в три раза больше. И старшему сразу докладывали. Быть жертвой пронзительного взгляда Алекса Оливер ой как не хотел. Оливер всегда был внимателен к мелочам. Даже всем бывшим оставлял небольшие презентики в качестве извинений. Но в какой момент его жизнь так круто повернулась, он заметить не успел. Дима ворвался в его реальную жизнь донельзя внезапно, и Оливер не был к этому готов. К тому, что взгляд будет неосознанно находить в огромном помещении его, что до парня будет хотеться дотронуться, чтобы убедиться, что он не в кошмаре наяву, а действительно сидит с ним на Астрономической башне с пачкой Ротмансов и слушает непонятную философию. «Я тоже умру». Глупости какие. Ему всего шестнадцать. Оливер не хотел так резко менять свою жизнь, но его, видимо, никто не спрашивал, раз он так просто стал зависимым. Алекс так сказал. «Ты зависим». Оливер молча согласился. Он хотел дотронуться до татуированных пальцев — в Колдостворце такое можно? — сжать в своих объятиях хрупкого пацанёнка с тяжёлым взглядом и никогда не отпускать. Считать бесконечные завитки на шее, радоваться маленьким успехам в библиотеке и улыбаться, как только улыбаться начинал он. Даже не она, Мерлин и Моргана, но даже за месяц до появления слизеринца он не смог к этому привыкнуть. Только Айрин обо всём этом знала. Ну, и Алекс, потому что пришлось объяснять, нахуя вдруг Оливеру понадобилось разрешение на посещение Запретной секции библиотеки на имя заморского гостя. А Айрин… она просто знала. Ей даже объяснять ничего не надо было. Она и дурой не была, Оливер в курсе, что она чуть ли не лучшая ученица на курсе, соперничавшая только с Вилмой со Слизерина. Два ловца, две старосты. С Айрин за те полтора года передружбы Оливер пережил много. И пьяные слёзы, и драки, чтобы поставить всех мудаков, посмевших оскорбить его лучшую подругу, на место, и тусовки в гостиной до пяти утра у камина. Айрин помогала Оливеру таскать огромный сундук с бладжером, чтобы тот мог выпустить пар после той ночи на Астрономической башни. В ту же ночь отвела его к Алексу за шкирку, заставив нерадивого старшего брата оставить младшего у себя на ночь. Сначала наорав, что одного оставлять его опасно. Что он может сделать? Только сойти с ума. И она же фурией подлетела на завтраке, хватая за грудки и шипя со своей высоты сто шестьдесят, чтобы он не вздумал проебать по случайности хоть одну возможность захуярить квоффл либо в кольцо, либо в лицо Вилме. Оливер понятливо покивал и был отпущен с миром. Жаль, что с миром только со стороны Айрин. Потому что Дима продолжал отводить от него взгляд, стоило посмотреть на слизеринский стол.

***

Две недели с той ночи прошли по нескромному мнению Оливера слишком быстро. Моргнул раз — сдавал зачёт по маггловеденью, моргнул два — Айрин орала, что он медленно плетется на своем треклятом Нимбусе, и что даже Антонина — их профессор по прорицаниям — на Чистомете быстрее долетит, моргнул три — и мыслями на завтраке перед матчем Гриффиндор-Слизерин вновь вернулся к Ротмансам, зажатым меж татуированных пальцев. Он уже в форме с полуулыбкой оглядывал команду. Вот Айрин громко смеётся над какой-то глупой шуткой от Мариам, Элис орёт, чтобы не доедали её любимую овсянку, Джеймс через стол перегибается, чтобы пофлиртовать с Астрид, которая в ответ лишь фыркает и поправляет мантию вратаря. Его вторая семья. С которой они вместе сегодня выйдут на поле и размажут по стенке змей. Мысль «а Дима придёт?» Оливер задавил на корню, позволяя Айрин вцепиться её длиннющими когтями в плечо и уволочь в сторону раздевалки на поле. Выходил он уже с улыбкой в тридцать два, щурящимися от солнца глазами и боевым настроем. Что не помешало заметить что-то очень чёрное на слизеринской трибуне. Во время игры Оливер не думал ни о чём. Все мысли улетучились, стоило оседлать Нимбус, дьявольская ухмылка растянулась на всё лицо, а в груди что-то загорелось с криком Айрин «Без победы на землю не спускаться!» Он наконец чувствовал, что он живой. Ловкими манёврами уклонялся от бешеных бладжеров, сталкивался в попытке перехватить квоффл, улыбался, как ненормальный, и отбивал «пять» Джиму после каждого гола. Трибуны громко скандировали «Гриффиндор!», а комментаторы чуть ли не визжали от темпа игры. Слизерин тоже не промах. Но и львы не настроены отдавать им кубок. Оливер помнил каждый забитый мяч. Он отдавался особенным теплом в кончиках пальцев — сильный контраст с ледяным ветром, бьющим по щекам. Но сколько времени прошло Оливер не знал. Знал, что достаточно, чтобы оторваться от змей, но недостаточно, чтобы получить кубок. Вся надежда была на Айрин, но они с Джимом и Элис выжимали из себя все силы, носясь по полю, «как угорелые». О том, что эту смешную фразу произнес Дима во время одного из вечеров в библиотеке, Оливер вспомнит позже. Позже, когда будет целовать слизеринца в пустой раздевалке. Позже, когда прослушает яд в сторону квиддича, зачарованно наблюдая за морщинкой меж бровей. Позже, когда прижмёт нерадивого хейтера к стене. Позже, когда нерадивый хейтер сам приблизится к его губам и шее. Позже, когда он будет обнимать хрупкое тело, как и хотел несколько месяцев назад. Позже, когда Дима впервые назовёт его в своих мыслях не по фамилии, а «Олеж». На свой манер. Позже, когда на следующий день узнает, что Дима пропал из Хогвартса. Позже, когда Дима во сне наконец заговорит. Но не сейчас, когда по всему полю огласилось заветное «АЙРИН НЭЙТ ПОЙМАЛА СНИТЧ! ГРИФФИНДОР ВЫИГРЫВАЕТ КУБОК ШКОЛЫ!» Не сейчас, когда он с радостным воплем спрыгнул с метлы и уронил счастливую Айрин на землю, вжимая в свои объятия. Не сейчас, когда команда Гриффиндора довольные и уставшие валялись по полю. Не сейчас, когда он подбросил капитана с кубком в небо. Не сейчас, когда он заметил усмехающуюся чёрную макушку вдали от толпы. И слегка выглядывающий красный шарф, скрытый под пиджаком. Не сейчас. Но позже.