Письмо

Россия и Пруссия в Берлине были проездом. Германия хотел встретить их в аэропорту, но в итоге Байльшмидт и Брагинский оказались на пороге его дома ещё до того, как он успел выйти. Всё дело в том, что эта великолепная парочка предупредила немца о прибытии, когда самолёт уже опустился в Берлине. Весьма заблаговременно, ничего не скажешь. – Привет, брат. – Хлопнув по плечу Германию, воскликнул Гилберт и вошёл в дом. – Здравствуй, Людвиг. – Мягко улыбнулся Россия и в отличии от своего спутника культурно дождался приглашения войти от хозяина дома. Пруссия уже был где-то в глубине помещения, когда Иван только снимал обувь. Байльшмидт младший принял у него пальто и шарф, а после аккуратно повесил их и брошенную кожанку брата. Как к себе домой, честное слово. – Вот засранец. – Буркнул Иван, когда понял, что тащить сумки придется ему. – Давай помогу. – Любезно предложил Людвиг, уже хватаясь за довольно увесистый чемодан. – Да нет, не надо... – Но Германия не послушал Брагинского и занёс чемодан в комнату, отведённую им на эту ночь. За ним поплелся Иван. Поставив сумки в угол, потому что распаковывать их смысла не было, Россия облегчённо вздохнул и поблагодарил немца. Германия лишь удивлялся, что такого они могли взять с собой на отдых, что понадобилось столько сумок. Однако тактично промолчал. – О, вы уже здесь? – Нырнул в проём прусский тунеядец. Россия весьма выразительно посмотрел на него, явно намекая, что раскусил гада и его побег от труда. Пруссия понял, что ему это припомнят. – Германия, у тебя есть что-нибудь перекусить? Голодный – жуть просто. – В самолёте не кормили? – Удивился Людвиг. – Он не ест в самолёте. – Сказал Россия и получил утвердительный кивок от прусса. – Я в принципе тоже, поэтому не откажусь от чего-нибудь съестного. Германия не мог отказать. Переместившись на кухню, немец принялся за штудирование собственных запасов еды. Он не ночевал дома последние пару суток из-за работы и перелетов, поэтому найти что-нибудь съедобное, сытное и одновременно свежее было несколько затруднительно. – Пока могу предложить что-нибудь выпить. – Заторможенно оповестил Германия, рассматривая нутро холодильника. М-да. – О, пиво есть? – Взбодрился Гилберт. – Я имел ввиду безалкогольное... – Повернулся на секунду к брату Людвиг. Иван прыснул в кулак, а Пруссия заметно расстроился. Вот алкоголик хренов. – А чай есть? – Спросил Россия. – Зелёный. – Сейчас посмотрю. – Потеряно ответил Германия, принимаясь за поиски чая. Где-то должен был быть точно, потому что Япония на постоянной основе заботиться о его запасах чая. Людвиг не любитель, но иногда пьёт, в компании того же японца. А вот его брат пристрастился к этому напитку явно по вине России, который хлещет чай каждый день и по несколько кружек. – Неужели ничего нет? – Удивлённо произнёс Гилберт, открывая холодильник, от которого только что отошёл немец. – О, колбаса. Брагинский, будешь бутеры? – Ты ещё спрашиваешь? Германия посмотрел на колбасу, найденную пруссом, и лишь понадеялся, что она пригодная к употреблению и сроки её ещё не вышли. – Так, что у тебя ещё тут запрятано? – Вытащив колбасу и отдав её России, который взялся за приготовление бутербродов, сказал Пруссия и оглядел полки на наличие ещё чего-нибудь интересного. – Чёрт, Германия, ты вообще живёшь здесь? Тебя Италия совсем не навещает? Сейчас бы пасту пожрали. – Он иногда гостит. В последний раз был месяц назад. – Ответил Людвиг, уже заваривающий чай. Тот всё-таки нашелся на самой верхней полке в углу. – У меня сейчас завал на работе, поэтому совсем нет времени на гостей и прочее. Даже дома вон не всегда бываю. – Ну, это я вижу. – Захлопнул холодильник Гилберт. – Однако работа работой, а отдых всё же должен быть. – Скоро я разберусь со всей этой чепухой и наконец отдохну. – Вздохнул Германия. – Ага, Россия тоже меня обещаниями кормил. Скоро станет легче, щас я разберусь, подожди недельку, в следующем месяце... – Ворчал Гилберт. – Год мне лапшу на уши вешал. – Но я же всё-таки взял отпуск. – Возразил Иван. – Да, когда я президенту сам позвонил и спросил, чем же таким важным занимается мой суженный, что не может подождать две недели. – Прусс схватил колбасу с одного из бутербродов и еле успел убрать руку из под ножа, которым Брагинский хотел наказать вора. – Ага, весь мозг ему вынес. Он мне потом на тебя жаловался... – Пробурчал Иван. – И вы сейчас...? – Уточнил Германия их направление, решив тактично промолчать об услышанной перепалке. – В Испанию. – Или в Аргентину. – Может Куба. – Или Япония. – Мы ещё не решили. – Сказал Брагинский. – Я не хочу ехать туда, куда он хочет. А он туда, куда я. – Пожал плечами Пруссия. Россия не обратил на это внимание и, закончив с готовкой, взял кружку из рук немца и принялся уплетать бутерброды. – И вы решили посетить всё сразу? – Поразился Германия. Неужели комфортно вот так кататься по всему миру, так нигде и не остановившись нормально? Где же тут отдых? – Ну, тут как получится. Может выйдет и так. А может все же остановимся где-нибудь, где нам обоим понравится. – Невозмутимо ответил Пруссия. Он не видел в этом большой проблемы. Единственная его проблема сидит и хомячит бутерброды в одну харю. Даже не позвал, вот гад. – Я ему предлагал Крым, он отказался. – Фыркнул Иван. – Где нам обоим нравится, и где мы не были уже сто раз. – Прошипел Гилберт. Видимо эта тема поднималась уже не раз и всегда заканчивалась на не очень хорошей ноте. "Лишь бы глотки друг другу не перегрызли," – думал Людвиг. – Какой ты привередливый. – Удивился Россия. Немцы уселись за стол по обе стороны от Ивана. Пруссия сразу набросился на еду, а Людвиг даже не притронулся. Не голодный. Он только наблюдал, как Россия с улыбкой отвечал на выпады Пруссии, как забавно хмурился, фыркал на язвительные комментарии прусса и смеялся с его иногда глупых и похабных шуток. Германия облокотился щекой на согнутую в локте руку и с лёгким налетом радости и печали наблюдал за ними. Вечером, когда все уже собирались ко сну, Пруссия и Россия нашли повод поссориться. Людвиг не успел понять, как дверь в комнату Брагинского и Байльшмидта захлопнулась, и щёлкнул замок изнутри, а Иван оказался в его кабинете в одних пижамных штанах. Спасибо, что не голый, а то Германия знал, по рассказам брата, разумеется, что Брагинский вообще чаще спит в одном белье и пижамы ему чужды. Иван обиженно хмурил брови и возвращаться в спальню не собирался, впрочем и Гилберт впускать его обратно тоже не торопился. Россия сел в кресло напротив Людвига. Дверь в кабинете была закрыта, царил полумрак: Германии много света не надо, лампочки на столе вполне достаточно. Окна открыты настежь, и лёгкий ветерок колыхал тонкие занавески. Ночное небо было на удивление слишком светлым, непривычным для Ивана, живущего за городом, вдали от суматохи и миллионов негаснущих огней. Брагинский сперва старался слиться с креслом и внешней обстановкой, запрокинув голову и думая о чем-то своём, но у него это не вышло. Людвиг больше не мог сосредоточиться на работе, на кипе бумаг, где можно было найти самые разные документы: от годовых отчётов до договоров и сделок. Немец тупо смотрел на Ивана, сам того не осознавая, откровенно разглядывал его. Россия посмотрел на него в ответ, взглядом столкнувшись с ним, и Людвиг почувствовал стыд. Неловко опустив глаза, он уткнулся в бумаги, не понимая ни строчки из того, что там напечатано. Про компьютер он вообще забыл. Германия чувствовал взгляд фиалковых очей на себе, словно тот прожигал его кожу, оболочку, вот-вот и прорвётся в самую душу к сокровенному. Непонятно чего испугавшись, немец вздрогнул. Нужно начать разговор, иначе в тишине он изведёт себя одними лишь мыслями о России. – Прости, я тебе мешаю? – Его опередил сам Иван. Германия резко поднял голову, расширенными глазами уставившись на русского: – Нет, конечно нет! Можно было и не так испуганно. Наверняка Россия подумает, что он полный идиот, или то, что он боится его, как и все остальные. Это было не так, вообще ни разу. Но язык не поворачивался что-нибудь сказать, словно присох к небу. Да что с ним сегодня такое? Иван хихикнул. Напряжение вмиг ушло из тела Германии, как только этот сладкий звук донёсся до ушей. Как его вообще можно боятся и ненавидеть? Россия же такой... Милый. – Спасибо. – Тихо ответил Брагинский, и уголки его губ приподнялись в мягкой улыбке. Людвиг молчал и смотрел. Иван был оголён по пояс, и все следы истории на его теле были отчётливо видны в блеклом свете. Шрамы, рубцы... Многие были по его вине. Сейчас немец чувствует боль при виде их. Воспоминания войны нахлынули внезапно, но думать об этом категорически не хотелось. Германия сжал кулак, и ручка в его руке надрывно хрустнула. Немец удивленно выдохнул, посмотрев на то, что от неё осталось. А после поднял взгляд на Россию, внезапно подумав, что никогда бы не хотел увидеть его сломленным. Только не его. Весь облик Ивана источал свет. Но не солнечный, а словно блеск снега под полной луной или мерцание звёзд на млечном пути. Что-то такое далёкое и загадочное, к чему боязно прикоснуться, но так отчаянно хочется, поэтому каждый раз делаешь попытку, и каждый раз проваливаешься. Волосы его переливались серебром. Кожа как шёлк, нет, бархат. Такая же мягкая на вид и, наверняка, на ощупь жутко приятная. Где-то виднелась россыпь родинок, а на плече небольшое, забавное по форме, родимое пятно. А в глазах настоящая магия: в них айсберги сталкиваются друг с другом и тонут, в них плавают огромные белые льдины, в них тайн больше, чем на дне океана. В них синева морей, в них белая метель и фиолетовый космос. В его глазах тысячи звёзд. Германия просто терялся в этих омутах, едва взглянув, и беспомощно тонул, уже не надеясь на спасение. Немец с трудом вырвался из плена аметистовых очей. Взгляд ненароком вновь прошёлся по упругим изгибам рельефного тела: Россия всегда был хорошо сложен, подтянут, силён, широк в плечах. И глаза невольно зацепились за синюшные, а где-то уже жёлтые следы – синяки. Нетрудно догадаться об их происхождение. Засосы были в самых разных местах, и на боках, и в основании шеи и даже рядом с соском. Удивительно, что так мало. Людвигу всегда казалось, что брат собственник, и он бы не удивился, увидев кучу засосов и следов по всему телу Брагинского, а особенно где-нибудь на шее, чтобы всем было видно. Впрочем так и есть – Пруссия тот ещё собственник, Германия это знал, и сам был такой же. Но, видимо, Россия как-то контролирует попытки прусса пометить его территории, не выходя за рамки приличия. – Видимо, я останусь ночевать у тебя в кабинете. – Вздохнул с тенью улыбки Иван. – Ты не против? Людвиг покачал головой. Конечно, нет. Брагинский мог расположиться, где хотел, и немец бы ему слова не сказал. Разве что пожелал спокойной ночи. – Всё в порядке. Если тебе удобно, можешь лечь на диван. Он, правда, узкий и жёсткий. – Да нет, спасибо, мне и на кресле нормально. – Усмехнулся Брагинский. Ни черта ему не нормально, и Германия это видел. Единственное место, где России было бы нормально, сейчас наверняка занято пруссом, который от злости и обиды разлегся поперёк кровати, ведь: зря он выгонял русского что ли. – А ты спать когда собираешься? – Спросил Иван с искренним любопытством, а не просто из вежливости. – Я, наверное, не буду спать сегодня. – Ответил Людвиг. И ближайшие пару деньков тоже, потому что будет мучиться от бессонницы из-за навязчивых мыслей и образов. – Как это? – Удивился Россия, и немцу даже показалось, что он переживал. – Тогда я составлю тебе компанию. – Уселся поудобнее он. – Не нужно. Ты можешь лечь, ну то есть сесть и спать. Мне ещё отчёт доделать надо... – Я могу помочь. – Вызвался Иван. Людвиг опешил и представил на мгновение, как Брагинский будет помогать. Заманчиво, но ему слишком неловко просить помощи у России и лишать его сна. – Нет, не стоит. – Не доверяешь? – Понимающе усмехнулся Иван. – Нет, доверяю. – Возразил Людвиг, после замялся. – Просто ты гость и мне неудобно заставлять тебя сидеть и разбираться с документами, тем более ночью... Россия странно ухмыльнулся и закинул ногу на ногу, подперев голову рукой: – Ты сегодня весь вечер говоришь мне нет, нет... – Нет, почему? Тоесть... – Германия вздохнул, чувствуя себя полным идиотом. – Просто ты постоянно говоришь вещи, выходящие за рамки моего понимания. – Он опустил лоб на руку, скрывая лицо ладонью. – Да ладно? – Непонятно от чего развеселился русский, пристально смотря на Людвига. Германия поднял взгляд и посмотрел на Ивана из-под бровей: – Да. – Ну, извини. – Пожал плечами Россия. Ветер за окном усилился, и занавески приподнялись слишком высоко. В комнате стало прохладно. Чувствуя босыми ногами гуляющий по полу сквозняк и холодные порывы ветра голыми плечами, Брагинский поежился. Мурашки побежали по телу. – Как-то холодно стало. – Проговорил он. – Германия, у тебя есть что-нибудь для меня? Из одежды. Людвиг кивнул: – Конечно. Пойдём. Он встал из-за стола и вышел из кабинета, а вслед за ним и Россия пошлепал голыми пятками по полу. Оказавшись в собственной спальне, Германия почувствовал себя странно и как-то неловко от того, что Иван пребывал в его комнате. Ещё и полуголый. Людвиг в торопях полез за одеждой, стараясь не обращать внимания ни на что вокруг. Пришлось поискать размер побольше, потому что у Брагинского с габаритами беды не было. Он стянул с верхней полки обычную черную футболку, надеясь что размер подойдёт. Людвиг вручил её Ивану, и тот натянул её на себя. По лицу России можно было понять, что что-то идёт не так. Футболка плотно облегала его тело, и Иван неловко улыбнулся. – Если я её порву, то прости. – Он на пробу поднял руки. Ничего не произошло, швы не разошлись, ткань не треснула. Брагинский облегчённо вздохнул и опустил руки. – Спасибо. – Не за что. – Ответил Германия, закрывая шкаф. Он был старый и не вписывался в интерьер комнаты и дома в целом. Вся мебель в обители Германии была современной, в стиле минимализма – Людвиг не любитель вычурных дизайнов – и только этот шкаф выбивался из общей картины новейших технологий. Он словно был из начала двадцатого, а то и девятнадцатого века, и Россия даже мог предположить, что уже видел его на прежнем месте жительства братьев Байльшмидт. Германия потоптался немного, пользуясь заминкой в диалоге и задумчивостью Брагинского. Вдруг он увидел свою собственную, абсолютно пустую, кровать, так и ждущую пока на неё кто-нибудь ляжет. И почему Людвиг раньше не подумал? Что вообще творится в его голове? – Россия, ты можешь лечь здесь. Иван удивлённо округлил глаза: – А где будешь ты? – Я же сказал, что не собираюсь ложиться сегодня. – Покачал головой немец. – Устраивайся. – Нет, я не могу. – Отнекивался Брагинский. – Почему? Кровать пустует, а ты будешь на кресле ютиться? – Фыркнул Байльшмидт. – Да нет, Германия. Мне как-то неудобно. – Как там у тебя говорят? Неудобно спать на потолке? – Выразительно посмотрел на русского Людвиг. Иван застыл, не зная смеяться ему или продолжать уходить от темы. В конце концов он сдался и прыснул от смеха, расплывшись в широкой улыбке. – Ну, раз уж ты настаиваешь. – Весело отозвался Ваня. – К тому же заговорил почти по-русски. Людвиг неожиданно смутился. Не смех он хотел вызвать, но это тоже неплохо. В итоге он всё же согласился, и Германия мог теперь спокойно приступить к работе. – Тогда... Спокойной ночи? – Россия аккуратно обошёл его и сел на постель. – Или бодрой ночи? Германия не смог удержаться и улыбнулся одними только уголками губ. Он редко улыбается, но сопротивляться заразительному смеху России он просто не в состоянии. – Сладких снов, Russland. Людвиг вышел из комнаты и тихо прикрыл за собой дверь. Иван хотел было уже лечь, как заметил кусочек бумаги, торчащий из-под шкафа. Возможно бумажка выпала, когда Германия доставал вещи, но почему она лежала на полке с одеждой? А может она оказалась здесь ещё раньше, Людвиг мог случайно обронить какой-нибудь документ. Россия встал и наклонился, доставая бумагу. Она оказалась довольно старой и по сгибу по середине листа, видимо, сложенной в два раза, но сейчас, возможно из-за падения, бумага раскрылась. Текст был написан на немецком, и Брагинский с первого взгляда понял, что это было письмо, причём адресованное ему. Любопытство охватило его. Может это старое письмо Пруссии, которое он по каким-то причинам не отправил ему? Может забыл. Вполне в его духе. Иван усмехнулся. Он просто пробежится глазами, в конце концов письмо было адресовано ему, должно же оно достигнуть своего адресанта. "Дорогой Россия..." – Брагинский фыркнул. Странное начало для прусса, тот скорее бы написал "Чертов русский" или "Guten Tag, русская ты сволочь". В редких случаях он обращался к нему ласково: это был либо сарказм, либо он говорил серьёзно, откровенно и скорее всего наедине. Россия помотал головой, вернувшись к письму. "Дорогой Россия, доброго времени суток. Я не знаю, с чего начать, и, признаться честно, впервые пишу письмо подобного характера. Поэтому извини меня, если в итоге это получится несвязанный поток бредовых мыслей. Я глубоко сожалею, что тревожу тебя, но я не в силах более держать в себе эти чувства. Я очень скуп на эмоции и не умею выражать их словами, но это не значит, что я их не чувствую. Однако такое со мной произошло впервые. Твоё появление в моей жизни было, наверное, судьбоносным. Ты произвёл такой эффект, что наверняка я запомню тот день на всю жизнь. Эти чувства появились не сразу. Вернее, я не могу точно сказать, когда они появились. Просто в какой-то момент я понял, что люблю тебя. Я люблю в тебе, пожалуй, всё. Всё, что ты позволил увидеть и узнать мне о себе. Твои глаза, как два океана или же, как два бездонных омута. Наверное, слишком вычурно. Но это так. Мне нравится твоя красота. Она не похожа ни на какую другую. Ты самый удивительный, кого я только встречал. Твоё поведение ставит меня в тупик каждый раз. И мне нравится, как ты смеёшься, видя это. Твои мысли, твои действия, твои желания и мечты, твоя душа – всё это загадки для меня. И я не знаю, хочу ли я их разгадать. А самое главное, захочешь ли ты когда-нибудь позволить мне их разгадать. Я мучаюсь от этой любви каждый день. Наверное, когда-нибудь я сойду с ума от неё. Я боюсь, что эта любовь перерастёт в одержимость. Ведь так легко перейти грань между любовью и безумием. Я боюсь, ведь тогда брат узнает об этом. Мне так хочется коснуться тебя. Не так, как это происходит сейчас. Не просто касание руки или по плечу, якобы в дружеском жесте. А по-другому, более откровенно, интимно, томно, где-нибудь в полумраке. Или же просто сжать тебя в объятиях до хруста в костях, чтобы дыхание перехватило. Хочу запечатлеть твою улыбку на своих губах. Хочу, чтобы ты улыбался так искренне только мне. Хочу, чтобы ты наконец узнал о моих чувствах и желаниях. Я люблю тебя, Russland. И смею надеяться, что когда-нибудь ты ответишь мне. С любовью, Германия" Иван осел на кровать. Тело будто окаменело. Руки начали тихонько подрагивать. Бумага в руках была немного помята, а по краям, он не сразу заметил, чуть порвана. Нижний же кончик письма с левой стороны вообще обуглен. Видимо, письмо пережило достаточно терзаний. Дата стояла давняя, даже слишком. 18 марта 1789 год. Германия тогда был совсем молод, его опекал старший брат. А Россия весьма часто бывал у них в гостях. – В голове не укладывается... – Вслух прошептал Иван, тупо смотря на письмо и последнюю строчку с именем адресата. Он сглотнул. Как же так вышло? Да ещё и так давно? Брагинский с трудом верил в прочитанное. Ему всё казалось, что это такая шутка. Не смешная совсем. Какие к чёрту шутки? Германия бы не стал так шутить. И вообще это бред полный, но... Вдруг Иван услышал приближающиеся шаги и быстро спрятал письмо под одеяло, удивлённо уставившись на вход. Дверь открылась, и в проёме показался Германия. – Ты ещё не спишь? – Не менее удивлённо посмотрел на него Людвиг. Россия мотнул головой. – А ты чего сидишь? – Да не спится что-то. Сидел, задумался. Сейчас лягу уже. – Немного нервно улыбнулся Россия, чувствуя себя крайне неловко. Германия сделал вид, что всё в порядке и он ничего не заметил. – Я хотел в душ пойти. – Начал он, косясь на Брагинского. – Вещи возьму только и уйду. Сердце Ивана пропустило удар. Германия подошёл к шкафу, открыл его, достал с полки нужную ему одежду и, оглянувшись на русского, снова пожелал спокойной ночи и вышел. Россия с тупой улыбкой на лице проводил его взглядом, и, как только дверь закрылась за немцем, то облегчённо выдохнул. Дождавшись, когда появится шум воды, Иван сразу вскочил. Он достал письмо из временного укрытия и вновь прошёлся глазами. Чувствуя, как краска приливает к лицу, а после отливает совсем, он бросил письмо на кровать и ринулся к шкафу. Почему Германия не отправил его? Что-то ему помешало? Или он разлюбил его и передумал отправлять? Тогда зачем хранить письмо? Брагинский открыл шкаф и заглянул на верхнюю полку. Порывшись рукой, он, как и предполагал, обнаружил ещё одно письмо. Достав его, Иван увидел, что на этот раз оно было завернуто в конверт. На бумаге было выведено его имя. Открыв, Россия увидел текст на половину страницы, в конце которого несколько предложений перечеркнуты и зачирканы чернилами. "Дорогой Россия" было зачеркнуто и рядом написано другое: "Здравствуй, Союз..." Брагинский судорожно выдохнул, пытаясь унять дрожь и гулкое сердцебиение, которое казалось уже было в глотке. "Здравствуй, Союз. Мне, правда, нечего сказать в своё оправдание. И мне правда жаль. Я мог бы тысячу раз извиниться перед тобой, но это никак не поможет искупить вину перед тобой и твоим народом. Я наверное и впрямь сошёл с ума, раз совершал это с тобой. Я очень жалею о содеянном. Я ненавижу себя за то, что сделал. И просить у тебя прощения верх эгоизма, и вряд-ли ты когда-нибудь сможешь простить меня. Но просто знай, что мне жаль. И что я всё ещё люблю тебя." Внизу было выведено дрожащими буквами: 1946 год. Пальцы задрожали, как и эти буковки. Последние пару строк в письме Россия едва смог разобрать: они были перечеркнуты. А ещё несколько почти полностью замазаны тёмными чернилами, что не разберёшь, даже если долго всматриваться. Иван провёл рукой по лицу, вновь взглянув на письмо перед собой. Бумага была несколько помята, а в некоторых местах неровной и выпуклой, будто от воды. От воды... Или от слёз. Если бы ему показали это письмо в 46-ом или ещё примерно в районе шести лет от окончания войны, Россия даже бы не моргнул, пусть хоть кровавыми слезами зальют ему всю бумагу. На тот момент он сам уже выплакал всё, что мог, и жил лишь одной ненавистью. Он едва не рехнулся в те года от кровавого месива и постоянного голода и смертей. Только благодаря близким и своему народу он не свихнулся окончательно и не стал животным, движимым лишь местью. После и во время войны Брагинский чувствовал себя натуральной машиной для убийств. Сосудом для боли и кровавых слёз. А сейчас он смотрел на это письмо более отстраненно. Он не испытывал жалости к тому Людвигу, к той Германии, что безжалостно рвала его на куски. Но он явно тронулся умом, раз испытывал жалость к тому Людвигу, который страдал от любви и, видимо, всё же сошёл с рельс благоразумия, раз одержимость любовью к нему всё-таки поглотила и так замутненный нацисткой идеологией разум немца. Россия прикрыл глаза, в надежде, что мысли утихнут и сердце замедлит свой ритм, а письма, случайно раскрытые этой ночью, просто исчезнут из этого мира. Открыв глаза, Иван понял, что ничего не исчезнет. Всё останется так, как и есть. И с этой новой правдой жизни Брагинскому придется смириться, а ещё научиться не обращать внимания. Нельзя ни в коем случае показать, что он узнал о чувствах Германии. Россия запихнул конверт 46-ого года обратно, где он лежал. А вот с первым письмом нужно было подумать. Он боялся ошибиться и положить его не на то место. Людвиг наверняка заметит это. Иван нервно прикусил губу. Взяв письмо в руки, он положил его под шкаф, чтобы оно едва-едва выглядывало. Германия сам найдет его и уберёт, куда нужно, а может и вовсе избавиться наконец. Россия отошёл от злополучного шкафа и лёг на кровать, ощущая себя в ней после прочтения весьма некомфортно и неловко. Он прочёл самые сокровенные мысли Германии, узнал его откровенные желания и скрытые переживания. Не так Ваня хотел узнать поближе младшего Байльшмидта и точно не так хотел погостить проездом в Берлине. Одна ночь сумела перевернуть всё. Веки смыкались. Мысли терзали голову, и та затрещала от боли. Сил не было. Фиалковые очи прикрылись, и Иван уснул. Людвиг вышел из душа. Он был в одних штанах и с полотенцем на мокрой голове. Стоя у двери в собственную спальню, Германия не решался войти. Здравый смысл говорил, что делать ему там нечего, а вещи он может положить и в кабинете. Но сердце... Оно жаждало посмотреть на Россию ещё немного. Завтра он уже уедет, и непонятно когда Людвиг снова встретиться с ним. Германия резко помотал головой. Что за бредни? Ему ни к чему смотреть на Ивана. Ручка двери легко поддалась, и та даже не скрипнула. В абсолютной тишине немец зашёл в комнату. Про вещи он забыл сразу, как только увидел спящего и свернувшегося калачиком Россию в собственной постели. Когда бы ещё он смог лицезреть такую обворожительную картину? Как под гипнозом немец подошёл к кровати. Тело само собой опустилось рядом с русским и слегка склонилось над ним. Белоснежные простыни примялись от его рук. Брагинский тихо сопел, подложив под голову ладонь. На запястье были рассыпаны трогательные тонкие родинки, так выразительно выделяющиеся на бледной коже. Пушистые ресницы подрагивали, опуская кружевные тени на мягкие и пухлые щеки. Желание коснуться их было сильнее здравого рассудка. Рука остановилась на полпути. Германия одернул себя и в ужасе осознал, что творит. В соседней комнате спит его брат, возлюбленный России. А он совершенно бессовестно думает о его паре и о том, как сильно хочет коснуться его. Людвиг встал и пулей вылетел из комнаты, тяжело дыша и коря себя за несдержанность. Он заперся в кабинете. Под утро, перед самым рассветом, проснулся Гилберт. Он так и не смог нормально поспать. Постоянно просыпался и находил лишь пустое место и холодную подушку рядом. Какие-то странные сны мучили его всю ночь, не давая выспаться. В итоге Байльшмидт не выдержал и вышел из комнаты. Увидев тонкую полоску света из кабинета брата, Пруссия отправился туда. Постучавшись, он не услышал сперва ничего, а после звук выдвигающегося кресла. Шаги раздались совсем близко, и щёлкнул замок. – Брат? Гилберт уставился на него. – Да. А чего так удивляешься-то? Германия покачал головой и впустил его в кабинет. Прусс замялся на пороге, а после вошёл, неловко озираясь. Вдруг он замер, не найдя интересующий его объект. – А... – Россия спит в моей комнате. – Ответил Людвиг на опережение. Пруссия застыл и тут же улыбнулся ему. – Спасибо. Германия тяжко вздохнул, игнорируя едва ощутимый и притупившийся с годами скрежет глубоко в душе. Гилберт заглянул в комнату брата тихо и осторожно, как вор, боясь разбудить временного хозяина комнаты. Аккуратной поступью он подобрался к постели, где спал его любимый и родной. Чувствовал Пруссия стыд. Поссорились они из-за какой-то ерунды, а он выгнал его из комнаты. Ещё и на глазах брата. И кто он после этого? Полный мудак и придурок. Опустившись на кровать, Гилберт посмотрел на Россию. Он даже спать уже не может без него. Это точно любовь, а не болезнь? Байльшмидту было плевать, ему всё равно, что это, он уже давно для себя решил, что никогда не отпустит это чудо, по неясным причинам оказавшееся в его руках. Он будет настоящим идиотом и кретином, если позволит этому случиться. Рука невольно коснулась чужой. Иван вздрогнул, и ресницы его дёрнулись. Видно спал не крепко и беспокойно. – Эй, Ваня. – Прошептал Гилберт и коснулся его плеча. Если Брагинский не проснётся, то пусть остаётся здесь до утра. Байльшмидт потом извиниться перед ним. Но Россия проснулся. Он открыл глаза и удивлённо уставился сонными глазенками на прусса. Как слепой котёнок, честное слово. – Россия, прости меня, я полный придурок, пошли в кровать. В нашу. – Затараторил негромко Пруссия, заглядывая в фиалковые очи. – Гилберт?... – Да. Россия, простишь меня? – Байльшмидт уткнулся головой в его бок, укрытый одеялом. – Глупый. – Пробормотал Иван и положил ладонь на белобрысую колючую макушку. Пруссия счастливо улыбнулся. Он поднял голову и схватился за чужую руку, прижимаясь к ней губами. – Пойдём? Брагинский сквозь вновь подступающий сон улыбнулся ему и попытался подняться. – Я мог бы лечь и тут, и не заставлять тебя ходить, но в комнате брата как-то... Слишком нагло. – Пробормотал Гилберт, и Ваня не сразу понял, о чём тот говорит. Осознание пришло с задержкой, но поняв суть, Россия приободрился. Сон на несколько секунд сошел на нет, и Брагинский успел встать и выйти из комнаты под руку с Гилбертом. Очутившись в своём временном пристанище, Байльшмидт закрыл дверь и повалил русского на постель. Полусонного и заторможенного Россию целовать было приятно, потому что тот совсем не понимал, что происходит вокруг и доверчиво льнул к нему, позволяя делать, что угодно. Проведя языком по губам Ивана, Гилберт в последний раз чмокнул его и повалился рядом. Он прибился к боку Брагинского и обхватил его рукой, крепко обняв. Теперь он наконец сможет спокойно уснуть. Утро было отвратительным для проснувшегося на столе и куче бумаг Людвига. Он продрал глаза, чувствуя затёкшие мышцы спины и шеи. Гудение машин, сигналы и шум голосов, льющиеся из приоткрытого окна, лишь раздражали ещё больше. – Доброе утро. Добрее некуда. Пруссия сверкал улыбкой на лице во все тридцать два. Немец даже не заметил, когда брат вошёл в кабинет. – Доброе... – Сонно и угрюмо ответил Германия. – Ты что, спал на столе? – Нахмурился Пруссия. – Ну... Да. – Поднялся Людвиг, разминая затёкшие мышцы. – Так, с лекцией о важности здорового сна я пока повременю. – Смилостивился Гилберт, строго смотря на младшего брата. – Пошли завтракать. Там Россия что-то накашеварил из твоих закромов. Понятия не имею откуда он нашёл у тебя что-то съедобное. В тело неожиданно вернулось желание жить. И посмотреть на Ивана, готовящего на его кухне. – О, Германия, доброе утро. – Лучезарно улыбнулся Россия. Он смотрелся просто прекрасно в жёлтом фартуке немца у плиты. Просто невероятно подходил под общую атмосферу. – Я надеюсь ты всё-таки поспал. – Лучше бы нет. – Ответил Германия. – Доброе утро. – Губы сами по себе расползлись в улыбке. Пруссия хлопнул его по плечу с размаху. Людвиг даже пошатнулся. – Садись. – Гилберт выдвинул ему стул. – Как не у себя дома. – Рассмеялся прусс. Немец послушно сел в ожидании завтрака, слушая, но совершенно не понимая речь брата и неотрывно смотря на Ивана. Брагинский и Байльшмидт собрались быстро. И ушли так же неожиданно и спонтанно, как и появились. – Ну, брат, пока! – Схватив его руку и крепко сжав, а потом резко притянув в объятия, сказал Пруссия. Германия аж охнул. – Пока, Германия. – Улыбнулся Иван и тоже пожал ему руку на прощание. Людвиг еле удержал себя, чтобы не притянуть Ваню, как Гилберт только что его. – До свидания. Дверь захлопнулась. И Германия остался в пустом доме наедине со своими мыслями. Уже на улице Россия и Пруссия заговорили о том, куда же они всё-таки направятся. – Ну и? – Усмехнулся Гилберт. Брагинский резко развернулся к пруссу и, кинув сумки на пол, вдруг прижался к нему и крепко обнял, уткнувшись в изгиб шеи. – Ты чего? – Удивлённо пролепетал Байльшмидт, неуверенно обнимая в ответ. – Я так люблю тебя. – Прошептал он, сжимая в кулаках ткань на плечах прусса. Гилберт пораженно замер. – Ужасно сильно люблю. Мне никого больше не надо, кроме тебя. Байльшмидт был удивлён внезапному порыву. Обычно он переводил всё в шутку, так ему было легче признаться в ответных чувствах, но сейчас Пруссия почувствовал острую необходимость сжать Брагинского как можно сильнее и отчаяннее. Он ловил каждый вдох России, чувствовал ритм его сердца, и понимал, что его бьётся также быстро и гулко, грозясь разорвать грудную клетку. Иван оторвался от него всего на секунду, чтобы тут же впиться поцелуем в губы Байльшмидта. Целовал он сразу горячо и глубоко, сбивая дыхание, и заполняя собой полностью. Все мысли выветрились из прусской головы от ощущения горячего языка и пухлых губ. Судорожно вдохнув воздух, Россия оторвался от него. Пруссия дышал с таким же надрывом, как и он. – А я люблю тебя, Россия. – Он прижался лбом ко лбу Ивана, смотря прямо в глаза. – Люблю больше жизни. Не бросай меня никогда. В глазах напротив была стальная уверенность, и Гилберт не мог не верить им. Байльшмидту не нужны были слова, он и так всё видел в родных глазах. А Россия смотрел в его и находил в алых всплесках жгучую, горячую как кровь, любовь. И без слов становилось ясно. Пруссия улыбнулся и легко поцеловал Ивана ещё раз. Неглубоко, лишь касаясь губами невесомо. – Погнали в Австралию? – Засветился Гилберт. Очи Брагинского ответно заискрились. – Погнали.