Амок

      Гравий трещит под подошвами ботинок мерным перекатыванием мелких камешков. Воздух слишком горячий, от чего по лбу спускается струйка липкого пота, которая растворяется у крыла носа. Дышать тяжело, потому что кажется, что лёгкие нагреваются от каждого вдоха, поднимая температуру тела. Лёгкий дневной ветерок исчезает после обеда, поэтому в звенящей тишине парка слышны только шаги.       — Как ты смог этого добиться? — почти не скрывая свой интерес, спрашивает Гермиона, крутя в пальцах пуговицу джемпера.       В образовавшейся паузе он не спешит с ответом: сводит руки за спиной, сурово поджимает губы, замедляет шаг. От воспоминаний сердце начинает колотиться в горле, вызывая нескончаемый поток образов и эмоций, которые одномоментно проносятся по голове. Ни за один не удаётся ухватиться, поэтому так же быстро в мыслях начинает играть серый шум. Долгий выдох. Контроль.       — Это было идеей отца, — признаётся Драко, поглядывая на девушку периферическим зрением. — Он знал, что после Отдела тайн попал в немилость Лорда, поэтому ему нужно было как-то обезопасить меня, но не рисковать положением.       Она участливо кивает, продолжая шагать рядом с Малфоем. Он знает, что шестерёнки в голове Гермионы уже заработали, она пытается сама разобрать ситуацию по кубикам и собрать обратно, предугадывая его слова. Бесконечный анализ и логические цепочки.       — У него на слуху тогда как раз был почивший крёстный Гарри, и мысль возникла почти что сама, — продолжает Драко. — Почему бы не обучить сына анимагии?       — Это очень умно, — соглашается Грейнджер, вслух озвучивая то, что надумала сама. — Стать анимагом способен лишь один из десяти тысяч волшебников. Если бы всё пошло неблагоприятно, ты смог бы принять анимагическую форму и сбежать.       Драко невесело хмыкает, улыбаясь фальшивой улыбкой.       — Сбежать. Именно сбежать, такую учесть и уготовил мне отец, — повторяет мужчина, опуская взгляд под ноги. — Это было лето перед седьмым курсом. В меноре постоянно крутились Пожиратели, что подвергало риску наш план, поэтому отец запирал меня в подземелье на те дни, когда это было необходимо. — Он поднимает голову, впуская в гортань большую порцию горячего воздуха. — Грейнджер, знаешь, что самое важное для того, чтобы стать анимагом?       В её голове возникает множество вещей, про которые она знает, но кажется, что ни одна из них не подходит для этой искалеченной судьбы. Гермиона вертит головой из стороны в сторону.       — Смирение, — произносит Драко, обращая взгляд на собеседницу, — нужно принять зверя внутри себя, подавить человечность и позволить инстинктам возобладать. Отец накладывал Круциатус и запрещал мне издавать звуки — это ускоряло процесс перехода.       Гермиона громко выдыхает, тщетно пытаясь скрыть холодок ужаса, который прочёсывает заднюю поверхность шеи. Она с усилием поджимает губы, ощущая натяжение кожи, и дышит глубоко, чтобы успокоить нервы.       — Это варварство, — кротко отвечает девушка, останавливаясь у фонтана, и следит за тем, как на его край садится серая маленькая птичка, чтобы освежиться.       Она распускает перья, клювом набирает капли воды и нежится в долгожданной прохладе, прочищая крылья. Звонко щебечет, удовлетворённая благами Малфоев — семьи, которая уничтожала не только своих противников, но и себя.       — Это способ к выживанию, Грейнджер, — проговаривает Драко и облокачивает бедро на кладку фонтана, чем неумолимо спугивает птицу.       В полуденной тишине отчётливо слышно быстрое перебирание крыльями. Она скрывается в голубом небе начала августа, где солнце, не встречая преград, золотит сочную траву, греет щёки Гермионы, грозясь снова расписать их веснушками, и освещает серую кожу Малфоя.       Здесь, в этот момент кажется, что воздух — тёплое молоко, спускается по трахее тягучей субстанцией, греет продрогшие органы, но безжалостно схлопывает альвеолы, прекращая попытки к дыханию. Можно только беспомощно хватать ртом кислород, ощущая, как безысходность кусает затылок, но ничего предпринять не получается. Тупик и проигрыш.       — Даже если кажется, что я совершил благородный поступок, когда спас тебя, — медленно чеканит Драко, нахмурив брови от мыслей, — я сделал это для себя, Грейнджер. Если ты умрёшь, у меня не останется причин жить.       Он напряжённо смотрит на гравий у края дорожки, не смея отвести зрачки ни на миллиметр в сторону, и чувствует, что воздух в лёгких кончается. Висок почти горит от строгого взгляда Гермионы, которая с усилием натирает указательным пальцем кутикулу большого. Малфой клянёт себя за одержимость, но знает, что её грудь вздымается от частого поверхностного дыхания, питающегося гриффиндорским недовольством.       — Но…       — Ты останешься в меноре, — быстро отрезает пожиратель, вставая в полный рост, — без магии и палочки ты никак не сможешь сбежать к своему дорогому Ордену, чтобы продолжить самоубийственную миссию. А я обеспечу твою безопасность в полной мере, Грейнджер.       Солнечный полдень колет в макушку, поэтому ледяные мурашки, спустившиеся с темени до лопаток, Гермиона может объяснить только безапелляционным резким тоном собеседника и его колючим серым взглядом. Драко Малфой — айсберг, жестокий и непреклонный в своих убеждениях. О него разбиться на кусочки — раз плюнуть; одно неловкое движение, неугодное высказывание, и обжигающий холод не будет знать пощады, разрушая до основания. Он закрывается в своём песочном замке только для того, чтобы создать мнимую уязвимость, подпустить врага к себе на расстояние выверенного удара. И его удары всегда смертельны.       — Ты не сможешь всегда удерживать меня, как птицу в клетке, Малфой. — Гермиона хочет думать, что её голос не менее безэмоциональный, чем его. — Рано или поздно тебе надоест.       Пронзительно-серые глаза обращаются на неё, и Грейнджер чувствует, как взгляд пронизывает её аж до затылка. Ухмыляющийся. Почти отчаянный.       — Посмотрим, любовь, — тихо проговаривает мужчина, и отталкивается от кладки фонтана, направляясь в сторону дома.       Лёгкая переливающаяся на солнце мантия развевается за его спиной от быстроты шагов. Напряжённые руки сжаты в замок.       Грейнджер думает, что это похоже на игру в кошки-мышки. Драко — величественный аристократический кот с глубоко посаженными глазами, который всего одним движением огромной лапы может поймать её — маленькую беззащитную мышку, не знающую своего места. На уровне инстинктов вцепиться в редкую серую шерсть, пуская ярко-алую кровь по когтям, и загрызть добычу, умаляя зов природы.       Но, почему-то, только ей он позволяет быть рядом, дёргать длинные усы и решать её проблемы, словно кошка действительно может подружиться с мышкой.       Гермиона ёжится от инородного чувства где-то в груди и хмурит брови. Воздушное облако загораживает свет солнца, от чего на сад опускается серая тень. Девушка приглаживает волосы и направляется в дом.

***

      Что бы они сказали, если бы увидели её сейчас?       «Ты так изменилась. Стала такой красавицей».       «Почему же? У нашей крошки всё те же глаза».       Поперёк горла встаёт ощутимый ком, и она с усилием сглатывает его, но создаётся ощущение, что это лишь глубже вгоняет его в стенки глотки. Гермиона кашляет надрывно, словно тяжёлые мысли пытаются выйти, покинуть её, но снова и снова оседают в области шеи грузом, что не вынести ни одному взрослому сильному мужчине.       Что уж говорить о хрупкой девчонке, которой едва перевалило за двадцать.       Но в этой реальности Грейнджер думает, что никто ещё не сталкивался с таким количеством дерьма, которое довелось повидать ей и выжить. Невилл был сильным, но умер. Мистер Уизли был взрослым и сильным, но умер. А она живёт. Откидывает за плечи отросшие русые кудри, смотрит на себя в зеркало и считает шрамы, разбросанные по телу.       Тонкий филигранный прочерчивает полосу от середины ключицы до плеча — любовный след, оставленный острым лезвием неизвестной Пожирательницы, которая явно черпала вдохновение от Беллатрисы. Порез был поверхностным, нападавшая почти сразу пала от мощного заклятия Гермионы, но яд, которым был напитан клинок, ещё неделю держал её в лихорадочном полусне между жизнью и смертью.       На запястьях высветленные кривые полосы как память о том дне, когда её поймали егеря и, побоявшись касаться грязной кожи, накинули на руки грубые верёвки, туго перевязав их до кровоподтёков, спускавшихся к тонким пальцам. Грейнджер больше не носила в сумочке меч Гриффиндора, поэтому в голове рассуждала, когда получится незаметно открыть медальон на шее и покончить с этим без последствий. Пока верёвка перетирала нежную кожу, Джинни преследовала егерей, выжидая момент для нападения.       Предплечье всё так же расписывает неровный шрам, складывающийся в буквы. Он давно не волнует её. Давно стал частью самости, почти как проявление протеста. Даже если война однажды закончится, на её теле всегда будет доказательство того, что это не было фантазией больного ублюдка. Всё было реальным, въевшимся в кожу аж до крови, разнесшимся по всему организму, отравившим мысли.       Даже если она однажды забудет ужасы войны, её тело навсегда останется хронологией ужаса, затопившего магическую Англию.       «Ты так изменилась. Стала такой красавицей».       Грейнджер думает, что она стала безжалостной убийцей, которая в череде побегов потеряла себя.       Оглядываясь назад, она примерно может сказать, с чего всё началось. Семья делала её собой, напоминала, чего стоит держаться, за какие идеи бороться, рефлексировать. Не гонять меж зубов заезженное про цель и средства, но помнить о незыблемых принципах.       Она выгнала их из своей жизни, чтобы защитить, но погубила себя сама, потерявшись в благих намерениях. Чем его сердечный порыв хуже её? Гермиона шумно выдыхает, отворачиваясь от зеркала, и натягивает футболку на голову, ощущая, как тяжесть осознания ложится на плечи.       Если бы она была на месте Драко, то поступила бы точно так же.       

***

      Вечером липкая жара наконец-то сменяется приятной прохладой, которая проходится по разгорячённой коже ароматным муссоном и снимает напряжение прошедшего дня, уносит его на восток, убирает, заставляет забыться. В этом ветре, в тёмной ночи заката лета, когда плевочки звезд так явственно проступают на однотонном полотне, в тёплом воздухе, который не сушит, лишь расслабляет, в стрекоте кузнечиков, что прячутся в высоких кустах за окном — гармония. Настоящая симфония эмоций, которые складываются в блаженное спокойствие, что заставляет макушку отклониться назад, веки прикрыться, дышать полной грудью, ощущая, каково это — жить.       — Ненавижу эту песню, — ворчит Драко, перелистывая страницу небольшой книжки, устроившись в мягком кресле, обитом бархатом.       Это маггловское радио Малфой принёс в менор несколько дней назад, так и не сознавшись, где раздобыл его. Но шумящий временами аппарат ловил местные радиостанции и пугал домовиков, которые старались обходить опасное оборудование за несколько комнат. А ещё оно значило для Гермионы так много, что уместить всё в слова никак не получалось. Она лишь подарила Драко благодарный взгляд и смущённую улыбку, когда чуть дрожащими пальцами приняла радио за пластиковый корпус.       Теперь каждый вечер Гермиона приносила его в Западную столовую, включала на среднюю громкость, чтобы не пугать домовиков, и нетерпеливо ждала выпуска новостей — её единственной ниточки связи с внешним миром. Ощущая себя Роном в те недели, когда они скитались по Англии в поисках крестражей, она внимательно слушала каждую упоминаемую магглами новость и сокрушалась, что не может заколдовать радио на магические волны. Но каждый вечер в выпусках новостей не было и слова о ужасах войны с Волдемортом, значит, он ещё не победил, значит, Гарри и Рон ещё на свободе, вырывают им победу. Значит, ещё не всё потеряно.       Когда новости заканчивались, Гермиона переключала на музыкальную волну и приоткрывала окно, чтобы впустить в помещение свежий тёплый воздух, напоенный ароматом цветения. Жадно собирала его полными лёгкими и никогда не слышала, как Драко заходил в помещение, располагаясь в облюбованном кресле. Они слушали музыку по несколько часов подряд, и Грейнджер сильно удивляло, насколько он сведущ в маггловской культуре.       — Ну и чем же она тебе не угодила? — спрашивает Гермиона, обратив на него прозорливый взгляд из-под ресниц, когда Уитни Хьюстон начинает распевку.       Малфой даже не отрывает глаз от текста, — зрачки бегают по строкам — когда отвечает:       — Это странно, решать все проблемы танцем.       Припев «I wanna dance with somebody» разрывается звонким смехом Грейнджер, и она поворачивается к нему в полный оборот, крутанувшись на гладком дереве подоконника. Волосы опадают на плечи после быстрого движения. Губы поджаты в скрытой улыбке. Впервые за такое долгое время она позволяет себе не чувствовать обременяющие душу эмоции. Она смотрит на парня, царственно восседающего в высоком зелёном кресле, и знает, что приложит все силы для того, чтобы заставить его улыбнуться. Потому что может. Потому что хочет хоть на один вечер забыть ужасы войны и снова стать девочкой-подростком, которая по пятницам выбиралась с друзьями в Хогсмид за кружкой сливочного пива и не знала, как пахнет кожа противника после Кислотного проклятья.       Теперь окклюменции нет. Эмоции нельзя убрать в дальний угол сознания, как давно забытый ненужный хлам. Поэтому они гиперболизируются. Маленькая грусть становится печалью, лёгкое непонимание — озадаченностью, едва уловимая смешинка — искренней радостью. Грейнджер чуть поворачивает голову на бок, не отводя взгляда от парня напротив.       — Танец не решает проблемы, — как первородную истину изрекает девушка, прищурившись. — Танец помогает отвлечься от них.       Малфой недоверчиво хмыкает и показушно перелистывает страницу, выражая пренебрежение. В воздухе потрескивает камин, а Гермиона чувствует, как внутри возникает непреодолимая потребность доказать засранцу, что она права.       Она слезает с подоконника лёгким и быстрым движением, приближается к нему беззвучно, почти оказывается незамеченной, когда Малфой резко опускает край книги вниз и впивается в неё пристальным взглядом стальных глаз.       — Что ты задумала, Грейнджер? — чеканит холодным голосом, отмечая игривые искры в тёмно-карих омутах, обращённых на него.       Девушка медленно кладёт руку на корешок его книги, закладывая нужную страницу, и переносит её на расположившийся рядом кофейный столик.       — Ничего такого, что могло бы тебе не понравиться, — с улыбкой проговаривает Гермиона, вытягивая парня за руку в центр гостиной.       У Уитни уже наступает ночь, и её сердце зовёт, когда девушка отставляет ногу в сторону и прокручивает плечами в ритм первым аккордам припева. Лёгкие кудри распадаются каскадом по её груди, сбившаяся футболка оголяет ключицу. Она позволяет музыке струиться по венам, наполняя тело давно забытой невесомостью свободы. Много нежных импульсов путешествуют по коже, собираясь в кончиках пальцев, когда она руками приподнимает волосы, позволяя шее изгибаться свободнее. Бёдра рисуют восьмёрки, когда Хьюстон снова и снова признаётся своих желаниях.       Драко разрешает непрошеной улыбке расписать лицо, стоит ладони Гермионы задеть его плечо, облачённое в серый шерстяной свитер. Он прикусывает нижнюю губу, чтобы не выдавать свою абсолютную очарованность чуть покрасневшими от движений щёчками девушки и прикрытыми в забытии веками, увенчанными иссиня-чёрными ресницами.       Задорные глаза обращаются на него и не отпускают ни на секунду, и это равнозначно тому, что она застала его за подглядываниями. Грейнджер заливисто смеётся, когда легко хватает его за руку и кружится вокруг своей оси, вовлекая Драко в энергичный танец.       — Опусти всё, — шепчет на ухо Малфою, оказавшись за его спиной, и кончиками пальцев чертит полосы по острым плечам.       Вниз от плеч опускаются табуны мурашек. Драко сам перехватывает её ладонь, наклоняя корпус вниз, но крепко удерживает талию, наконец объявляя капитуляцию в чудной игре Грейнджер. Волосы разметаются свободным водопадом в пустоте воздуха, а потом он резко возвращает её в вертикальное положение, от чего пряди ударяют его по лицу.       — Тебя я не отпущу, — нежно мурлычет парень, и Гермиона часто дышит от лёгкой усталости, положив подбородок ему на плечо.       Песня замолкает, от чего слышно, как шуршат помехи в старом радио. Половицы под ними едва заметно скрипят — надо будет сказать об этом домовикам. За окном кромешная ночь, не видно ни одной звезды, а у самого носа покоится каштановая макушка, и видно, как дрожат волосы под его мерным дыханием.       Из динамиков раздаются медленные гитарные аккорды, и девушка ощутимо вздрагивает, поднимая голову в защитном жесте. Мелодия кажется отдалённо знакомой, но выудить из чертогов сознания, где она её слышала, не получается. Как раздражающее чувство слова, вертящегося на кончике языка. Гермиона хмурится.       — Позволишь?       Она с непонимающим взглядом поворачивается к Малфою, который галантно тянет к ней раскрытую ладонь, приглашая на медленный танец под тягучую мелодию, прерывающуюся распевками хора. Грейнджер поджимает губы, не понимая своей странной реакции на песню, и прикладывает силы, чтобы успокоить дрожь в руке, когда протягивает её Драко.       Его свитер очень мягкий, когда девушка опускает ладонь на плечо, и смотрит в его чистые честные глаза. Она им верит безоговорочно, но не знает, когда враг, которого она была готова убить самым жестоким проклятием, стал для неё последним источником надежды в мире, где каждый предмет покрылся тонкой плёнкой чёрного порока. Почему она смотрит на него и не хочет бежать, защититься, напасть. Гермиона смотрит на него и чувствует лишь до оскомины знакомое чувство тревоги, поднимающееся из груди по пищеводу вверх. Чувство, которое так часто преследовало её, что она перестала его замечать, но теперь, когда общество Драко ей дарит драгоценный покой, тревожность встречает её старым другом.       Когда вступает рояль и Малфой притирается щекой к её темени, Грейнджер чувствует, как тяжесть собирается в затылке, от чего рефлекторно хочется опустить голову назад. Пальцы дёргаются, и это не ускользает от внимания Драко.       — Всё в порядке? — тихо произносит он, заглядывая в обеспокоенные карие глаза.       Она поджимает губы, зная, что вся праздная весёлость мигом испарилась, но никак не может понять, что послужило причиной. Малфой усиливает хватку на её талии, пытаясь вынудить дать ответы, но девушка лишь отводит взгляд в пол, хмуря брови. Глубокий баритон солиста насильно вливается в уши, и тогда Гермиона шумно вздыхает от догадки.       Рука слабо отталкивает корпус Малфоя, когда Грейнджер делает несколько шагов назад. Лёгкие большими порциями вбирают воздух, но, кажется, этого мало. Она осоловелым взглядом сканирует пространство перед собой, не разбирая предметов, и медленно оседает на кресло. Руки крупно дрожат. Теперь она не хочет слышать эту песню, она её узнаёт. Узнаёт тот вечер отчаяния и холода, тусклую лампочку, горячие руки друга, подбирающееся осознание беспомощности.       — Грейнджер, что? — нетерпеливо проговаривает Драко, опускаясь перед ней на колени, и настойчиво трясёт за плечи.       Ей кажется, что в тщетных попытках быстро добраться до финиша, она сошла с пути ещё в самом начале и не заметила этого. Руки опускаются безвольным грузом, словно ей и не принадлежат.       — Это Гарри… — хрипло, едва различимо шепчет Гермиона, не видя испуганного взгляда перед собой. — Мы танцевали с ним… тогда… в первый год войны. Эта песня…       Горячая слеза начинает свой путь у внутреннего уголка глаза, очерчивает контур носа, спускается по носогубной складке и задерживается у верхней границы губ. Она приоткрывает рот, выпуская тихий всхлип.       «Ты так изменилась. Стала такой красавицей».       Гермиона вспоминает, возвращается к истокам, к самой идее, за которую сражалась так долго и так много отдала. И видит себя сейчас. Судорога простреливает между рёбер. Она подвела всех, сдавшись, позволив Пожирателю смерти любить её без остатка. Сбилась с пути, где цель действительно оправдывала средства. Может быть, даже перестала быть бессердечной убийцей.       В эту секунду есть только слабая неуравновешенная девчонка, а самое страшное — ей кажется, что это лучше, чем каждый день идти по головам, жертвуя своей человечностью. Капилляры склер лопаются. Она остервенело прикусывает губу, удерживая очередной всхлип в горле.       Тёплая рука Драко опускается на её голову, приглаживая волосы и стирая дорожки слёз с щёк.       — Теперь это не твоя забота, — тихо произносит он, ища зрительного контакта. — Я тебя сберегу, любовь.       Это успокаивает, селит в душе обещание человека, которому она верит — истерика накатывает лишь сильнее. Чем крепче Драко заботится о ней, тем больше жиреет чувство вины в её горле. Тем меньше Гермиона верит себе и своим суждениям.       Она поднимает к нему красные заплаканные глаза.       — Я этого не заслуживаю.       Малфой усмехается и взмахом ладони выключает радио, оставляя в гостиной только треск поленьев. Широкая мужская рука на её коже как якорь и ориентир, но у Гермионы нет сил за него держаться.       — Драко, где тебя носит? — раздаётся громкий, чуть гнусавый голос со стороны входа в гостиную.       Парень с феноменальной скоростью ловца выпрямляется в полный рост и направляет непонятно откуда взявшуюся палочку на гостя. Истерика Гермионы сходит на нет, когда она оборачивается вправо и в дверях видит знакомого слизеринца. В жёстких тёмных волосах и остром подбородке она узнаёт парня, который учился с ней в школе на пару курсов старше. Его долговязая фигура застывает под прицелом, карие глаза непонимающе смотрят на неё, а Грейнджер неловкими жестами пытается утереть слёзы.       — Зачем ты здесь, Пьюси? — чеканит Драко, ни на секунду не сводя с товарища взгляда.       — Брось, Малфой, я всегда спокойно заходил в менор, — тараторит парень, сглатывая ком. — Мы же друзья, помнишь? — Нервная усмешка. — А вот что здесь делает грязнокровка?       Гермионе кажется, что она перестала дышать, чтобы никак не выдать своего местонахождения. Она готова отдать последние пожитки, лишь бы испариться, перестать существовать в этом моменте, когда лопатки Драко под серым свитером выступают отчётливо. Грейнджер не видит его лица, но готова поклясться, что в серых глазах бушуют громовые штормы.       Тонкое лезвие голоса отрезает:       — Мы правда друзья, Эдриан.       Пьюси хмурит брови, отметив что-то в эмоциях Малфоя, но ни одним другим жестом не выдаёт волнения. Кончик крупного носа лишь чуть-чуть вздымается.       — Но она мне дороже.       Гермиона рефлекторно зажмуривает глаза, но на сетчатке всё равно отпечатывается ярко-зелёная вспышка, а потом уши простреливает грохот упавшего на пол тела. Она не может понять происходящего, всё слишком быстро произошло. Не оставило времени для рефлексии. Грейнджер вздрагивает, когда в помещении раздаётся рёв:       — Локк!       Слышится характерный треск аппарации, и тогда она наконец распахивает веки. Молодой домовик стоит перед хозяином в тунике из грязной тряпки, подвязанной на поясе. Большие глаза на выкате часто моргают, словно разлипаются ото сна. Маленькие ручки медленно перебирают пальцами.       Хлёсткий шлепок пощёчины бьёт девушку по ушам, но она не может даже дёрнуться, словно связанная по рукам и ногам. Мышечная дрожь одолевает бёдра и голени. Домовик падает на бок, его щека моментально краснеет.       — Если ещё хоть один раз ты не сообщишь мне о постороннем, я вырежу твои глаза и за ноги подвешу к дереву, чтобы вороны выклевали глазницы, а теперь проваливай, блять!       Эльф не успевает даже всхлипнуть, когда магия поместья позволяет ему исчезнуть.       Сильная грудь тяжело вздымается от глубокого дыхания, когда Драко наконец опускает палочку вниз и отворачивается от тела Пьюси. Гермиона уже не плачет, лишь крупно дрожит и в ужасе смотрит на него.       Она правда перестала быть убийцей за это время, потому что видеть остекленевшие глаза парня, который когда-то покорял квиддичные высоты и задирался в коридорах школы, вызывает тошноту, подкатывающую волнами. Гермиона прижимает дрожащую руку ко рту, сдерживая позыв, и бесконечно путается в мыслях, когда застаёт на себе серый нечитаемый взгляд.       — Серв, — устало произносит Драко, проводя ладонью по платиновым волосам, и домовик материализуется по левую руку от него. — Позаботься.       Хозяин не уточняет больше ни одной детали, а тянется к графину с медово-янтарной жидкостью, когда Серв дотрагивается кожи Грейнджер и водоворот аппарации уносит её в забытие.

«I think I should be a little more confident

In myself

In my skin»