Амок

«I was drunk again, causing accidents

Oh, you're not a friend

No, you're nothing»

      «Окрестности города не изменились».       Здесь очень тихо: слышно, как трещит каждая ветка во дворе, кропотливо срезаемая длинными садовыми ножницами домовиков, и оглушающе громко звучит шум переворачиваемой страницы книги, разрывающий сакральную тишину помещения с высокими потолками, увитыми чёрными гипсовыми узорами. Воздух холодный, несмотря на летнюю жару, плотно осевшую на поместье со всех сторон, поэтому по спине прокрадывается едва ощутимая дрожь, останавливающаяся ровно у края тёмно-зелёных брюк.       Она стала носить одежду его цветов. Её мысли слишком сильно покрылись им.       «Всё так же в сиянии спускающегося вечера стояли церковные колокольни, покрытые мягким зеленоватым налётом старины».       Гермиона не находит в себе сил назвать это помешательством ни в одном из его проявлений, когда задерживает свой взгляд на точке в конце предложения и никак не может приступить к следующему, раз за разом возвращаясь к всего одной мысли — тут слишком навязчиво пахнет им. Сочная яркая хвоя, словно ступаешь по хрустящим иголкам в морозном лесу. Так пахнет от всех его личных вещей: рубашек, водолазок, платков. А теперь она ловит себя на новом условном рефлексе — присутствие Драко ощущается в библиотеке, даже когда она точно уверена, что его здесь нет.       «Как всегда, река отражала небо».       Грейнджер поджимает губы, закладывает пальцем страницу, на которой закончила малопродуктивное чтение, и поддаётся иррациональному влечению, когда встаёт с кресла и делает первый неуверенный шаг, озираясь по сторонам в поисках знакомых пепельно-серых радужек. Ворсистый ковёр проминается под подошвой её туфель, и девушка ступает медленно, боясь побеспокоить многовековую тишину старинной библиотеки Малфой-менора.       Холодный воздух лижет оголённую кожу, когда Гермиона заглядывает за стеллаж, и взгляд ухает в пустоту, словно с высоты десятка метров. Ноздри невольно вбирают знакомый свежий запах, ударяющий в лоб и еле-еле щиплющий нежные слизистые. Она видит лишь небольшой резной столик и стоящую на нём причудливую лампу из матового стекла, которая, должно быть, стоит целое состояние, но Драко здесь нет, несмотря на то что его аромат лишь усиливается по мере того, как девушка приближается к самому дальнему углу библиотеки.       Она чувствует себя искусным вором, пробирающимся через дорого обставленные чертоги благородной фамилии к заветному сейфу, до отказа набитому драгоценностями. Грейнджер аккуратно ступает на скрипучие половицы, боясь произвести любой лишний звук, потому что это может выдать Малфою её присутствие. Гермиона признаётся себе, что малодушно боится смотреть ему в глаза после произошедшего — он рисковал ради неё, а ей нечего дать взамен. Она просто обобрала его, поставила в шаткое положение, но никак не смогла компенсировать, от чего усидеть на месте не получается.       Гермиона Грейнджер не любит оставаться в долгу.       Когда она огибает лестницу, поднимающуюся на этаж выше, то сразу находит его. Он пахнет знакомыми хвойными иглами, и от ощущения близости этого запаха колет кончики пальцев. Девушка прикусывает нижнюю губу, когда тянет к нему руку, боясь, но одновременно так желая прикоснуться. Чёртово искушение, которому тяжело не поддаться. Она знает, что в собственном тщедушном тельце концентрируется непомерная сила, но вся она испаряется разом, когда очередной вдох поднимает морозный лес до переносицы и нежная кожа касается его.       Грейнджер шумно выдыхает.       Она сминает пальцами мягкую ткань свитера и точно вспоминает, что Драко надевал его под мантию в тот день, когда мёртвые глаза Лорда пронизывали её до костей. Одежда так остро пахнет Малфоем, что девушка всё равно оборачивается в разные стороны, чтобы удостовериться, что хозяина менора здесь нет. Только предмет его гардероба, опрометчиво забытый на кресле в углу библиотеки, где накануне Драко коротал вечер за книгой.       Зубы скрипят друг о друга, когда Гермиона прикладывает усилие для того, чтобы отпустить ткань, и замечает, как подрагивают руки, словно в ломке. Она не видела его несколько дней, восстанавливалась после тяжёлой вылазки, а может, и избегала его, наконец осознав шаткость своего положения.       Ей нечем отплатить за его жертву, ей нечем отплатить за его чистые чувства, ей нечем отплатить за то, что каждый вечер она возвращается к одной и той же мысли — пора покинуть поместье и вернуться к своей миссии. Всё это пронизывает липким чувством стыда, от которого рдеют щёки и формируется странная зависимость от хвойного запаха.       Дрожащие пальцы взметаются к шее. Фаланга настойчиво прочерчивает острые грани сверкающего медальона, и каждое прикосновение отдаёт горячим следом на светлой коже. Гермиона чувствует, как он пятнает её, оставляет отпечатки памяти, что невидимыми кляксами въедаются в её сущность. Прошедшие недели слишком сильно повлияли на её самость; не изменили её нравственные устои, не перевернули мир с ног на голову, но поставили под иной угол точку зрения.       Не все Пожиратели смерти повёрнутые фанатики, не все из них готовы пойти на жертву только ради Хозяина, не всем им чужда светлая искренняя любовь. Драко Малфою — нет. И это нечестно по отношению к нему. Потому что — так прозаично, — но сейчас любовь чужда члену Ордена Феникса. Гермиона заглядывает внутрь себя с усердием, присущим гриффиндорскому честолюбию, и не находит и крупицы симпатии. Лишь благодарность за спасение и восхищение поступком.       В этой войне любить было тяжело. Это давало рычаг давления, которым можно бы было манипулировать при правильной расстановке сил. Полумна попала в плен, когда тщетно пыталась найти хоть какой-нибудь след Невила, которого быстро, ловко и безжалостно схватила Беллатриса своими когтистыми пальцами, увлекая в водоворот трансгрессии. Глаза Джинни были красными несколько дней, когда Гарри и Рон бесследно исчезли в поисках крестражей, не сказав ей ни слова. Молли ни разу не улыбнулась с тех пор, как Артур погиб, спасая членов Ордена.       Любить было тяжело, поэтому Гермиона, всегда выбирая короткий простой путь, играла в голове окклюменцией, блокируя лишние чувства. Ощущать внутри леденящую прохладу отсутствия иррациональных эмоций было проще, чем раз за разом переживать горечь поражения, скорбь от утраты, тревожность.       Но теперь её магия осталась в прошлом, загнанная в самый дальний угол Малфоевским зельем. Сколько бы она не пыталась испытать знакомое покалывание в кончиках пальцев от внутренней энергии, снова и снова напрягая сухожилия, чувствовала лишь силу мышц. И больше ничего.       Поэтому сейчас казалось, что эмоций стало слишком много, и Грейнджер так искренне скучала по своему умению забросить всё лишнее на самый дальний чердак памяти, чтобы не мешало. Теперь она заново переживала каждую смерть близкого человека и не замечала, как в любой момент на глазах могли навернуться непрошенные горячие слёзы. Тревога преследовала её ежесекундно, от чего руки мелко подрагивали, а глаза — судорожно бегали по помещению в поисках укрытия.       Война оставила на ней слишком много своих отпечатков, выжгла способность испытывать светлые чувства, поэтому благодарность — и та, очень слабая — оказывается задушена напряжением от осознания беспомощности.       Гермиона сжимает в пальцах мягкую ткань свитера Драко почти до треска ниток и резко его отпускает, роняя на край кресла.       В ней нет сил быть искренне благодарной за услугу. Но она собирает все те, что ещё остались, чтобы поступить правильно.

***

      Шаги отдают громким стуком по начищенным половицам, когда девушка, словно молния, проносится по коридору. Губы нервно поджаты, пальцы всё ещё судорожно вцепились в книгу, ладони потеют. Она шумно дышит, чувствуя, как в груди зарождается знакомое до оскомины волнение, которое поднимается в горло, и его так хочется сглотнуть, но ни одна из попыток не заканчивается успехом. Есть только понимание собственной беспомощности и желание сбежать подальше от всего, что тяготит.       Она знает, что из двух зол надо выбирать меньшую. Она предпочитает каждый день рисковать жизнью неуютному чувству между рёбрами, что поселяется внутри при мысли о Малфое.       Добротная деревянная дверь почти расплывается перед глазами, когда Гермиона останавливается напротив и, наконец, выдыхает воздух, что застрял в лёгких. Длинный выдох забирает с собой часть тревоги, позволяя расслабиться ровно настолько, чтобы нечаянно выпустить книгу из рук. Картонный корешок ударяется о половицу с глухим стуком, и Грейнджер хлопает ресницами. Звук отрезвляет.       Она коротко стучит в дверь два раза, присаживается, чтобы подобрать книгу, и опускает ладонь на ручку.       В комнате много света. Так много, что сперва девушка щурится, рефлекторно прикрывая глаза рукой, потому что не ожидает, что в кабинете хозяина Малфой-менора может быть так светло. Но её глаза адаптируются, подушечка указательного пальца потирает картонную обложку книги, когда Гермиона поджимает губы, стоит ей заметить очертания его фигуры.       Драко выглядит уставшим. Аристократическая бледность кожи предательски отдаёт нездоровым серым, который так похож на небо, полностью заволоченное грузными облаками, что давят своим весом. Пальцы неестественно напряжены, когда с усилием сжимают середину очина, кончик которого выводит на пергаменте буквы строгого подчерка. Ни закорючек, ни плавных линий. Глаза, что неотрывно следят за девушкой, стоящей напротив, прищурены во внимании, но даже так в них улавливается вязкая замотанность.       Впервые Гермиона не видит исходящую от него внутреннюю силу. Только искренняя слабость уверенного в себе человека, который натягивает маски с феноменальной скоростью, но сейчас сдаётся, опускает руки.       — Грейнджер? — прочистив горло, начинает Малфой и ставит перо в держатель.       Она поджимает губы, внезапно осознав, что руки стали слишком длинными и несуразными. Их некуда пристроить, словно раньше это казалось само собою разумеющимся. Девушка заводит кисти за спину и плотно сжимает пальцы, чтобы отрезвить мысли и точно помнить свою цель.       — Выглядишь уставшим, — вслух замечает Гермиона, хотя совсем не с этих слов хотела начать разговор.       Это Конфундус, не иначе, потому что она участливо изгибает брови и следит за жестами Драко, ожидая ответа. Он небрежно взмахивает ладонью, и окно в его кабинете открывается, от чего в помещение врывается свежий запах цветущего сада.       — На этой неделе Орден атаковал одну из тюрем, — откидываясь на спинку кресла, проговаривает Малфой. — Было сложное сражение, тюрьма была стратегически важным объектом с многоуровневой защитой, но это не помешало вам саботировать её охрану. — Задумчивая пауза. — Тёмный лорд был в бешенстве. Монтегю не хотел участвовать в сражениях, не хотел убивать, поэтому и стал ответственным за охрану.       Несмелая догадка простреливает виски слишком быстро. Гермиона хмурится.       — Миссии по освобождению пленных обычно продумываются до мелочей, — задумчиво произносит девушка и не смеет поднять глаза от пола, — и отличаются чёткими указаниями в отношении противников.       Сухой факт, без рефлексии. Так просто выдавать информацию, словно заученные строчки учебника, которые чернилами выведены на памяти. Нет горького осознания, потому что глаза Драко не скорбят. Там — усталость и небольшая грусть. Будто Монтегю не был его товарищем с первых лет учёбы, не прошёл вместе с ним принятие Метки, не делил одну безрадостную долю.       — Ты что-то хотела? — быстро переводит тему Малфой, и с лица почти бесследно исчезает тень серой печали.       Она шумно выдыхает, услышав, как корешок книги хрустит от слишком сильного давления, и поднимает тёмные глаза на него. Кудри, обрамляющие лицо, пружинят в лёгком воздухе.       — Я хочу вернуться к Ордену.       Вот так просто. Без сожалений, без предубеждений, быстро, как сорвать пластырь. Смотреть ему в глаза, в любящие, заботливые, но такие усталые глаза, которые не смыкаются из-за занятости на собраниях, на кровавых казнях, от интриг, в которых он филигранно маневрирует, оказывается чертовски тяжело. Грейнджер до скрипа суставов сжимает челюсти, не позволяя себе проронить ни одного лишнего слова, которые скомпрометируют, что же действительно происходит у неё в душе, где одна волна эмоций захлёстывает другую.       — Исключено, — так же кротко и ясно отвечает Малфой, словно речь идёт о меню на ужин. — Сейчас для тебя безопаснее всего находиться в меноре и ждать, когда я подготовлю убежище.       Негодование вскипает одномоментно, поднимается до самого горла, и Гермиона силится его проглотить, чтобы не позволять чувствам брать верх, но лишь давится воздухом, когда пытается вдохнуть. Глаза сужаются до щёлок, щёки краснеют.       — Я не твой питомец, Малфой, — громче, чем следует, произносит девушка, подходя на шаг ближе к столу, отделяющему её от Драко. — Ты не в праве распоряжаться моей судьбой!       — А где бы ты сейчас была, если бы не я? — ледяным тоном парирует мужчина, нервно вскакивая со стула, от чего ножки тоскливо скрипят по паркету. — Думаешь, кто-то из пожирателей сжалился над тобой, если бы я не носился по всей Англии, оставляя метки Ордена в сданных тобой убежищах? Или не подстроил бесследное исчезновение четы Грейнджеров в Аргентине? — Он нагибается ближе, расставив плотно сжатые кулаки на столешнице. — Что бы случилось с гриффиндорской принцессой, если бы я не захотел тебя спасти?       Знание этой действительности преследует её последние несколько дней, поэтому девушка не сдаётся под его напором, отгоняя мысли о том, что Малфой бьёт по самым уязвимым местам. В усталых серых глазах наконец загорается пламя, которое она видела на противоположной стороне в кровопролитных битвах. Этот взгляд почти обжигает, но Гермиона не привыкла опускать руки.       Не привыкла бояться драконов.       — Так спаси меня, — на несколько тонов тише произносит Грейнджер, почти испытывая головокружительное ощущение дежавю. — Сражайся, стань достойным.       Он невольно усмехается, почувствовав неумелую манипуляцию собеседницы, и падает в кресло, откидываясь на спинку, но ни на секунду не отводит глаз, зная, что же вскоре отразится во взгляде напротив. Желваки призывно играют на скулах.       — А разве я уже не достоин? — резко бросает мужчина, позволив себе сардоническую полуулыбку. — Три спасения жизни заслуживают уважения, ты не согласна?       Девушка хмурит брови, пролистывая в памяти события последних месяцев, и в недоумении прищуривает глаза. Плутовство всегда было основополагающей характеристикой Малфоя, поэтому в разговоре с ним всегда нужно было быть начеку. Даже сейчас, когда он тянет к ней руки и дарит своё сердце.       — Я почти сразу заподозрила, что в доме Андромеды ты нарочно спугнул нас хозяином, — вслух рассуждает Гермиона, обводя комнату задумчивым взглядом. — Иначе мы могли бы не успеть скрыться, но тогда я не заострила на этом внимание, и… Пеннинские горы.       Шестерёнки в голове скрипят, когда девушка прикусывает нижнюю губу, опустив недоуменный взгляд под ноги. Её туфли идеально начищены — Серв каждое утро приносит ей новую пару, что она считает непомерным расточительством, но эта прокрастинация нисколько не наталкивает её в сторону верной догадки.       Война была тяжёлой и кровопролитной, оставляющей выживших с ужасающими увечьями и бесконечным чувством вины, что с каждым днём поглощала всё больше и больше, пока от человека не оставалась лишь оболочка-солдат. Средство достижения цели в руках умелого предводителя, но уже не самостоятельная личность.       Поэтому за каждого члена Ордена борьба была ожесточённой. В битве приходилось больше следить за безопасностью товарища, чем своей, поэтому Грейнджер казалось, что она была обязана своим выживанием уже давно не себе. Не принято было считать спасение жизни долгом перед человеком. В этом противостоянии каждый иномыслец носил на себе огромную красную мишень и не мог чувствовать себя в безопасности никогда. Были лишь оттенки страха, что чередовались серыми и чёрными полосами в тревоге прожитых месяцев, где Кислотные проклятья летели по касательной к коже.       — Карпаты, — несмело срывается с губ Гермионы, и она быстро находит глаза Драко, в которых отражается удовлетворение. — Я так и не смогла объяснить себе, что тогда произошло.       Он даже не пытается подавить слабую, но такую искреннюю улыбку, расцвечивающую серую кожу, и приподнимает руку в театральном жесте.       — Браво, мисс! — Ладонь огибает затылок и прокручивается у лба. — Снимаю шляпу, очень точно подмечено. Десять очков Гриффиндору!       Девушка чувствует, как воздух покидает лёгкие, и внезапно хочется припасть к стене, найти точку опоры, потому что событие, остававшееся для неё загадкой столько времени, находит решение там, где ответы никто не даёт. Где её держат в неведении и безопасности, ограждённой от отравляющего влияния внешнего мира.       — Как? — спрашивает Гермиона, слабыми пальцами обхватив край деревянной столешницы, пытаясь вернуть себе эфемерную уверенность.       — Грейнджер, иногда приходится идти на крайние меры, чтобы спасти твою задницу с талантом попадать в ситуации, угрожающие жизни.       Она слышит собственное громкое дыхание через приоткрытые губы, от чего в трахее селится неуправляемое ощущение зуда. В коридоре часы громким грохотом венчают полдень, но в ушах — серый шум бесконечности осознания.       В Карпатах осталась единственная загадка, которую Гермионе Грейнджер так и не удалось разгадать.

***

      Николас его раздражает.       Он скалит зубы, пытаясь сдержать смех, когда в очередной раз шутит неуместную глупую шутку, от которой по горлу поднимается кислота. Он щурит тёмные глаза, стоит Драко промолчать в ответ и прокрутить в пальцах изящное древко в угрожающем жесте, но потом снова и снова будет открывать рот, когда найдёт повод отпустить совсем неостроумный комментарий. Модельным жестом прочёсывает угольно-чёрные пряди, перекидывая их на боковой пробор, улыбается только игривой полуулыбкой и без сожалений вспарывает глотки членам Сопротивления, сладко наслаждаясь моментом, когда тёплая пенистая кровь стекает по локтям.       Драко никогда не боялся жестоких людей, но его всегда тревожило безумие, ведь его нельзя проанализировать, предсказать следующий шаг психопата, значит можно лишь догадываться, что звенит в голове с глазами навыкат, от чего по спине спускаются мелкие мурашки. Нельзя быть в безопасности с тем, кто запросто может спутать, где враг, а где — товарищ. Это как сидеть на пороховой бочке, фитиль от которой дали в распоряжение человеку, который не знает, что случится, если поднести огонь. Вечное напряжение и боязнь взрыва.       Вот только безумие Николаса всегда перекрывается его взбалмошностью, поэтому Малфой парня не боится, а лишь жаждет, чтобы нашёлся наконец тот член Ордена, которому хватит ловкости и смелости прикончить чокнутого подонка, что с завидной периодичностью попадается ему на глаза.       Снег, едва покрывший тонким слоем отопревшую листву, не хрустит под ногами, а лишь тает и оставляет чёткие контуры подошв на земле. Приходится за каждым шагом использовать заклятие замораживания, чтобы скрыть следы своего присутствия, не позволить врагу — да и другу тоже — выдать себя. Шелестящую мантию он почти сразу трансфигурирует в короткий пиджак и накладывает на обувь Заклятье тихой поступи, чтобы ни одна вещь не могла предупредить врага о его приближении.       Драко — идеальный хищник, что прячется в засаде, сверкает напряжённым взглядом и настигает жертву неумолимо.       — Малфой, — с едкой ухмылкой шипит парень, чей силуэт медленно вырастает из-за острия скалы, покрытой тонкой изморосью.       Вдох громкий, оседающий тяжёлым свинцом в лёгких.       — Ник, — прикрываясь лживой учтивостью, вторит Драко, обходя напарника по касательной. — Пройду вокруг точки справа.       Размеренный треск зимнего леса прерывается негромкой усмешкой за спиной. Хищник дразнит хищника. Николас привычно щёлкает кнопкой на клапане кобуры для палочки, и Малфою требуется прикрыть глаза, чтобы упорядочить мысли. Это тяжело. Тяжело чувствовать откровенное пренебрежение со стороны безродного никчёмного мальчишки, но не иметь возможности указать ему место. Можно только строить предположения, чего пытается добиться Тёмный лорд, раз за разом посылая их на задания вместе. Может, узнать, способен ли Малфой так же безжалостно и остервенело убить, как делает это Николас.       Драко думает, что в этом случае способен.       Поток рассуждений прерывает громкий хруст разломанной ветки, которая беспомощно рассыпается под силой веса его шага. С феноменальной быстротой Малфой накладывает Дезиллюминационные чары и внимательно оглядывается по сторонам — всегда нужно знать, сколько пар глаз противника обращено на тебя. На несколько мгновений дыхание останавливается, когда периферическое зрение улавливает движение, но это лишь лёгкий поток ветра колышет еловую лапу, с которой, как по маслу, скатывается снег.       Это вообще было странное задание. Проверить наводку, добытую во время допроса, на лагерь Ордена в Карпатах. Таким обычно занимались егеря, на крайний случай можно было отправить домовика, но никак не двух приближённых Пожирателей смерти. Разгуливать в чёрно-золотой униформе по Балканам в принципе было плохой затеей, потому что люди здесь сопротивлялись остервенело, свергали правительство одно за другим, если замечали на политиках влияние Волдеморта.       Поэтому вслепую искать следы Ордена на гектарах густого леса во враждебной стране кажется, как минимум, опрометчивым. Драко выдыхает облако пара изо рта, согревая краснеющие от холода кончики пальцев, и тогда замечает её.       Длинные вьющиеся волосы тяжёлыми пружинами опускаются по мантии и распадаются на пряди, когда девушка пугливо оборачивается на шелест крыльев птицы, приземлившейся на ветку дуба. Кожа бледнее той, которую он помнит, но всё ещё розово-персиковая с отражениями игривых веснушек, расписывающих щёки и нос. Взгляд рассеянный, ищущий угрозы по сторонам, неосмысленный — таким он никогда не был, и это обескураживает.       Малфой неосознанно прекращает дышать, боясь произвести хоть один лишний звук и спугнуть её. По коже проходит знакомый холодок Дезиллюминационных чар как отрезвление. Он — хитрый мальчишка, которого вот-вот поймают за подглядыванием, а потом отругают и накажут. Он не должен выдать своё присутствие.       Другое движение слева возвращает его к реальности ушатом ледяной воды. Из-за припорошенного тонким слоем снега кустарника медленно появляется Николас, не сводя плотоядного взгляда с несобранной девушки, и навостряет уши, расставляя ноги на ширину плеч. Он знает, кто это. Хищник готовится к смертоносному прыжку.       Это происходит в доли секунды. Всё слишком быстро проносится перед глазами, но Драко уверен, что в чёрной пучине одежд и волос он видит ухмыляющийся тёмный взгляд, обращённый прямо на него, сквозь чары невидимости. Дрожь опускается по позвоночнику. А потом Николас сжимает челюсти до скрипа, его ноздри широко раздуваются, глаза болезненно смыкаются, чтобы открыться новыми — желтыми с нездоровыми искрами. Слышен треск ткани, когда обнажаются длинные лапы, покрытые жёсткой серой шерстью, и мальчишка-Ник громко взвывает, распугивая птиц в лесу на многие километры.       Драко сжимает челюсти, потому что знает, что Грейнджер не готова к бою — это читается по крадущейся походке, озираниям и панике в глазах. Ему нельзя открыто выступить против товарища, это покарается жестокими мерами. Оборотень в несколько быстрых прыжков оказывается рядом с Гермионой, рычит угрожающе, выпускает когти из лап. Девушка неуверенно сжимает в правой ладони палочку до побеления костяшек, ни на секунду не отводит взгляда от рычащей морды и медленно отступает назад. Кудри опадают на грудь, замершую в ожидании развития событий. Когда оборотень замахивается огромной лапой для удара, Грейнджер резко поднимает палочку и чётко проговаривает:       — Глациус!       Искры заклятия ударяются о рёбра вервольфа, но лишь покрывают наледью шерсть, а размашистый удар припечатывает девушку к стволу близстоящего дерева. Она вскрикивает от боли, из уголка рта спускается дорожка бордовой крови. Оборотень дышит глубоко, угрожающе.       Нет времени думать и выводить тонкие манёвры. Пан или пропал. Николас — психически нездоровый оборотень, который кромсает жертв на куски, вспарывает животы, разгрызает внутренности. Грейнджер нельзя стать его добычей.       Пан.       Твёрдым, резким движением Драко сбрасывает пиджак на белую землю и делает глубокий вдох, позволяя мыслям плыть медленно, проникать нужным. Веки смыкаются. Здесь нельзя нервничать. Нужно слушать своё тело и позволять магии объять тебя за плечи. Он хрустит шейными позвонками, снимая напряжение, расслабляет мышцы, стряхивает наваждение. Холод щекочет обнажённую кожу, которая медленно обрастает белоснежным мехом. Малфой знает, что это не больно. Просто кости ломаются в живом сознании и сразу же срастаются заново, по другому подобию. Сердцебиение ускоряется, слух обостряется, инстинкты преобладают.       Но он их душит сознанием.       Сейчас у него лишь одна цель — подонок должен быть мёртв.       Первые быстрые шаги переходят в яростный галоп, и Драко не видит ничего перед собой, кроме безумного взгляда жёлтых глаз. Резкий прыжок отдаёт приятной вибрацией в нижних конечностях. Хищник настигает хищника. Малфой выпускает острые когти и с размаху бьёт ими по обращённым на него глазам. Оборотень взвывает от боли, когда из-под век выплёскивается тёмно-вишнёвая кровь, и бездумно вертит мордой из стороны в сторону, пытаясь смахнуть со своего тела волка, крепко вцепившегося зубами в шею. На языке чувствуется солёный вкус железа.       Ник вслепую колотит его по спине, с каждым ударом выбивая порцию воздуха из лёгких, но волк лишь яростнее вгрызается в шею противника, выпуская яркую горячую кровь из сосуда. Кристально-белая шерсть красится в красный. Случайным замахом вервольф рассекает бровь оппонента. Сопротивление оборотня слабеет. Драко думает лишь о том, сколько жизней погубил мальчишка, сколько людей умоляли его о милосердной смерти, но ублюдок лишь играл в Бога.       Перед тем, как испустить дух, оборотень скулит, медленно оседая на холодную землю, от чего серая шерсть сбивается колтунами со снегом. Клыки напряжённо вгрызаются в шею прямо до последнего признака жизни. Николас умер не человеком, но монстром, каким всегда был и хотел казаться.       Малфой отпускает Пожирателя, размыкая челюсти, и тяжело дышит, чувствуя, как нечеловечески бьётся сердце. К подбородку стекает всё ещё горячая кровь. И требуется неимоверное усилие воли, чтобы не вернуться к людскому облику прямо сейчас, потому что он слышит, как сзади шуршит на листьях девушка.       Она напугана: грудь быстро и амплитудно вздымается в судорожных вдохах, кожа бледная, по линии челюсти бежит свежая кровь, глаза наполнены страхом, когда обращаются прямо в его. Он громко дышит, чувствуя, как ветер колышет мокрый мех на теле. Грейнджер дрожащей рукой тянется к палочке, откатившейся в сторону во время нападения.       Драко в последний раз предпринимает попытку удержать себя в форме животного и, обернувшись на месте, быстрой рысью исчезает в белизне карпатских лесов. Грейнджер не преследует его и не ударяет в спину. Она провожает обескураженным взглядом большого белого волка и восстанавливает дыхание, подсознательно отодвигаясь от истекающей кровью туши.

***

      Воздух звенит в ушах, нагретый солнечным полуднем. Взгляд устремлён на вазу, стоящую на тумбочке в углу кабинета, в которой вода расходится причудливыми бликами.       — Я сказал всем, что Ника растерзала виверна, — задумчиво проговаривает Драко, потирая подбородок указательным пальцем, — а следов Ордена мы так и не нашли.       Кудри упруго пружинят в воздухе, когда Гермиона поднимает к нему озадаченный взгляд.       — Этот шрам, — Малфой неосознанно проводит пальцем по короткой отметине над бровью. — Ты получил его тогда.       Он согласно кивает девушке и встаёт со стула, оборачиваясь к ней спиной. Перед домом ровные ряды геометрически правильных кустов, среди которых величественно расхаживают белые павлины. Высокомерные птицы.       — Драко, — несмело произносит Гермиона, и в её голосе читается участливость, — ты изменился.       «Ты нисколько не изменился, Малфой», — вторит в голове едва знакомым рефреном, и оскомина в горле исчезает.