Если ты со мною за одно

Андрей с детства ненавидел публичные выступления. Вернее, выступления именно в качестве пианиста. В остальном же он достаточно преуспевал: в школе вписывался во всевозможные творческие самодеятельные коллективы, и в театральной студии занимался, и в группе пел, и шутки шутил в местном КВН. И, стоит отметить, получалось оно во многом весьма талантливо. Вообще-то сцену он любил, как и сцена его. Но играть на сцене на рояле для него с раннего детства было сродни самой страшной казни. Виной тому стал, возможно, чрезмерный груз ответственности, возложенный учителями и родителями на маленького Андрея, которому сулили «большое будущее» в музыкальном мире. Или же это был тот самый случай из глубокого детства, когда Князев учился то ли в первом, то ли во втором классе музыкальной школы, но уже играл достаточно сложные для ребенка произведения, совсем не по возрасту. И, естественно, его выступления были вишенкой на торте любого концерта, в один из которых произошел тот-самый первый провал, запомнившийся на всю жизнь. Андрей даже совсем не помнит, что тогда играл, но эта паника из-за внезапно выключившегося внимания и забытого текста на глазах у огромного зала отпечаталась в подкорке как одно из самых страшных и болезненных воспоминаний детства. Возможно, маленький Андрей пережил этот опыт гораздо легче и забыл о нем, если бы его хоть кто-нибудь тогда утешил. Но разочарование в маминых глазах и холодное «ты сам знаешь, как ты сыграл» от педагога навсегда осталось в памяти Андрея как признание «грандиозного», как ему тогда казалось, провала. На удивление, слез тогда не было. Князев просто запихал в самый глубокий уголочек души все, что связано с чувствами и жалостью к себе, и принялся работать еще больше. Чтобы доказать всем и, прежде всего, себе, что он может, не подведет, сделает хорошо, как он умеет. Что на него можно рассчитывать и им гордиться. Вот только червячок неуверенности пробирался в мозг парня перед каждым выступлением и выгрызал там кучу вариантов, почему Андрей в этот раз обязательно не справится и облажается, подведет, разочарует. К слову, ни одного провального выступления с того момента у него больше и не было. В основном потому, что готовился он к ним как настоящий фанатик, занимаясь часами и досконально выверяя каждую ноту, намертво вбивая их себе в мозг. Но на концерты все равно никого не звал, потому что «сегодня-то точно все пойдет не так, и мне не нужны свидетели этого провала». Играть перед кем-то на рояле просто так Андрей тоже не любил: слишком придирчив был к себе и особо не показывал никому рабочий процесс. Исключением стал лишь один человек, однажды с ноги ворвавшийся в консерваторскую аудиторию и в сердце Андрея. Перед Мишкой он потихоньку переставал стесняться своих несовершенств и «неидеальностей», потому что тот с открытым ртом наблюдал за всем, что Андрей вытворял за инструментом. Будь то изучение сложного произведения или сочинение мелодии к их новой песне. И так как Горшенев на восторги и в целом яркие проявления эмоций не скупился, вскоре вся группа вынуждена была выслушивать «какой же Андрюха крутой, как он потрясно играет, е-мое, вы не представляете, нам так с ним повезло, понимаете, да?». Князев на это только дико смущался и отнекивался, мол не надо мне льстить, но в глубине души такое внимание ему было безумно приятно. Здорово ведь, когда твой талант воспринимают не данностью, а чем-то действительно исключительным. Но от внезапной перспективы выступать на каком-то очень престижном и ответственном концерте буквально через пару дней Андрей был, мягко говоря, не в восторге. Хотя в его учебном заведении абсолютной нормой считалось то, что тебя могут дернуть в любой момент с подобным предложением, от которого, естественно, отказаться нельзя. Любимой фразой андреева профессора была «ну что вам стоит, Андрюш, сыграете, вам же это не трудно». «Действительно, что же мне стоит, совсем не трудно» — саркастично думал Князев и уже с горечью представлял, как проведет ближайшие несколько дней не на репетициях и тусовках с друзьями, а за «станком» с чувством постепенно нарастающей паники. Масло в огонь подливало то обстоятельство, что учитель Князева был человеком очень импульсивным и имел обыкновение разносить в пух и прах своих студентов перед каким-либо ответственным мероприятием. Так ли сильно переживал за них или просто считал это хорошим стимулом, но в выражениях и проявлениях эмоций мужчина не стеснялся. Андрей уже, впрочем, привык к подобному, и даже почти научился не реагировать. Но сегодняшняя репетиция нехило вывела парня из и так шаткого равновесия. Вячеслав Юрьевич кричал, размахивал руками, топал ногами и далее по списку — в общем, всячески выражал свое негодование. Андрей, отвыкший от такого со времен училища, сразу стушевался и начал теряться даже в том материале, который никогда не путал. Под конец занятия на студенте уже лица не было, он был то ли на грани слез, то ли обморока. И преподаватель, видимо заметив, что перегнул палку, вдруг резко поменял тон и почти вообще перестал делать какие-либо замечания. Но в голове Андрея ситуация только усугубилась: он подумал, что все настолько ужасно, что учитель даже уже ничего не говорит и просто выжидает, когда можно будет кинуть в Князева нотами и выгнать из класса. На удивление, этого не произошло, с парнем достаточно мирно попрощались и даже пожелали удачи перед предстоящим выступлением. Но в голове Андрея уже творился полный хаос из самоуничижительных мыслей. Он был уверен, что это выступление станет самым настоящим провалом, и все вдруг увидят, что никакой он не музыкант, а так, непонятно кто вообще. И с этим кавардаком в голове он поплелся в то место, где хоть ненадолго забывал о всех своих проблемах и где его, вроде как, всегда были рады видеть. А именно, на репетицию Мишкиной (или уже их общей?) группы. Забавно, что от первоначального названия «Контора» уже ничего не осталось. С приходом Андрея уровень группы резко возрос, появились новые осмысленные тексты с каким-никаким сюжетом, и музыкальный материал стал гораздо богаче и интереснее. А уж когда Князев показал парням что-то типа эмблемы с шутом, картинка полностью сложилась. Да, в этом всем был определенный риск: кто вообще станет слушать странных ребят-недоучек, поющих нелепые страшные сказки в стиле панк-рок? Но Миха вдруг так вдохновился этой концепцией и идеей Шута, который «и шутит, и правду говорит» — видно, ассоциировал себя с ним — что сразу начал накидывать идеи по поводу нового звучного названия. Горшенев настаивал на «Короле шутов», но Андрей придумал лучше — «Король и Шут». Спорили они долго на эту тему, но Андрей все-таки смог доказать свою правду. Тогда они еще не знали, что вскоре на каждом интервью их будут преследовать вопросы по типу «кто из вас король, а кто шут?», на что они будут лишь снисходительно ухмыляться и переводить тему. Они-то знают. Сейчас парни активно готовились к своим первым серьезным выступлениям «Там-Таме» и настоящей профессиональной записи. Уже было собрано несколько песен, среди которых были «Охотник», «Король и Шут» и другие, но Миха не переставал цепляться к любым даже самым незначительным огрехам в звучании. Что касалось его музыкальных идей, в этом он был настоящим перфекционистом, и пока не добивался желаемого результата, не переставал исправлять какие-то детали. Ребятам в группе иногда даже доставалось, когда Миха сильно входил в раж, но все уже привыкли к его порывистой натуре и не обижались на сказанное сгоряча. Спорить с Михой в такие моменты мог лишь Андрей. Остальные считали это априори бесполезной затеей. Но Князеву каким-то образом удавалось усмирить пыл вокалиста и даже частенько заставлять прислушиваться к своим идеям. И Миха ворчал-ворчал, да в итоге брал на заметку многие князевы замечания. И их музыка становилась еще ярче и самобытнее. Но сегодня репетиция откровенно не шла. Андрей был сам не свой, весь в каких-то далеких от происходящего мыслях, частенько пропускал свои вступления и играл откровенно не в ритме. Князеву уже самому было тошно от себя, но справиться с бардаком в своей голове он не мог. Но тут уже не выдержал Миха, и после очередной князевой лажи рявкнул на того: — Князь, ебтвоюмать! Ты че исполняешь? Где ты витаешь, е-мое? Земля вызывает Андрюху Князева, прием! — с силой встряхнул того за плечи Горшенев и вопросительно уставился на парня своими черными омутами. Балу с Поручиком удивились такому внезапному выпаду, но встревать в разборку не решились, пока что тихо наблюдая со стороны. Андрей лишь резко скинул с себя михины руки, отошел от того и угрюмо пробормотал: — Давайте еще раз то же самое. Щас все будет. Вновь зазвучало вступление «Охотника», и вроде все действительно пошло на лад, но теперь вдруг Андрей стал путать слова. И видимо на этом терпение Михи совсем закончилось, так что тот уже не особо подбирал выражения: — Стоп! Блять, Андро! Какого хера? Что с тобой сегодня, е-мое? У нас концерт на носу, а ты тут херню творишь! Или ты только по нотам своим играть можешь? — наступал на стремительно бледневшего парня Горшок. — Миха, прекращай! — подал голос Балунов, понимая, что ни к чему хорошему все происходящее сейчас не приведет. Но того было уже не остановить. — А что, Шурка, я не прав что ли? Какой из него рокер нахер, если он элементарно подстроиться не может? Свободы внутренней нет, понимаешь, да? Андро, мы тут панк-рок ебашим, а не твои сопли любовные под пианино, е-мое… — но договорить ему не дал резко одернувший его Балу. Миха сам не отдавал отчет своим словам, но судя по исказившемуся лицу напротив, он сказал что-то по меньшей мере очень обидное. Андрей смотрел на него своими огромными голубыми глазами, сейчас так подозрительно поблескивающими, и открывал и закрывал рот, силясь что-то сказать, но тщетно. Ком в горле не давал не то что произнести хоть что-то, но даже вздохнуть нормально. Все слова, произнесенные в порыве гнева Мишей, Андрею впивались тысячами раскаленных иголок под кожу и в самое сердце. Особенно после всего произошедшего сегодня. Он изначально знал, что не впишется в их рокерскую тусовку так, как мечтал, что будет всегда какая-то недосказанность. Просто потому, что они все еще были немного из разных миров. Но слышать сейчас обвинения от самого важного для него человека было невыносимо. Так что Андрей подхватил свою старенькую потрепанную джинсовку, закинул рюкзак на одно плечо и пулей вылетел с реп.базы, не оборачиваясь. Он чувствовал, что еще немного — и комок напряжения внутри него взорвется настоящей истерикой, и если это увидит Горшок, Андрей точно сгорит со стыда и никогда больше с ним не заговорит. Парень бежал куда глаза глядят настолько быстро, насколько мог. Дыхание сбивалось, глаза уже застилала пелена злых слез, но он все никак не останавливался. И только когда совсем уж силы иссякли, Князев упал куда-то на ближайшую скамейку и дал волю слезам. Ощущение собственной никчемности, обиды, несправедливости накрывало его с головой. Получается, Андрей ничего не стоит ни в классике, ни в роке. И вообще, какой из него музыкант, если он то выступать боится, то элементарно вступить вовремя не может и запомнить текст? Князев шумно втягивал воздух, пытаясь совладать с дыханием и унять накрывающую его истерику. Он не может сейчас жалеть себя и позволить себе слабость. Он должен работать еще больше, чтобы доказать всем, и прежде всего Мише себе, что чего-то стоит. Только вот боль в глубине души никуда не исчезала. *** — Ну, Гаврила, поздравляю, ты долбаеб! — разводя руками, констатировал Балу. — Да иди нахуй, Шурка… Сам знаю, перегнул. Ну а че он, а? — как обиженный ребенок пробормотал Горшок. Басист на это лишь закатил глаза и принялся растолковывать тому прописные истины. — Ты думаешь, он специально лажал, чтобы тебя побесить что ли? Господь, как он вообще тебя терпит, памятник надо парню поставить при жизни… — Балу подошел к тому и достал из кармана пачку сигарет, протягивая одну Горшку. — Гаврил, ты не думал, что у человека могло случиться что? Неужели не видно было, что он сам не свой сегодня? — Да я как-то… не подумал, на самом деле… — Миха закурил, задумчиво уставившись перед собой. — Обидел его, наверное, сильно. — Да, Мих, думать-то вообще походу не твое… — фыркнул Шура. — Ладно, теперь надо прикинуть, как у принца своего прощение вымаливать будешь. Обидел ты его, конечно, да, но этот дурак влюбленный все простит, достаточно тебе свои глаза оленьи на него поднять… — В смысле, ты на что намекаешь? — непонимающе уставился на гитариста Миха. — Я не намекаю, а прямым текстом говорю, дубина. Он же в тебя по уши с самой первой встречи, не заметно что ли? Ну ты совсем, Мих, тугой… Горшенев подскочил и затушил сигарету, дрожащими руками вытаскивая новую и затягиваясь чуть ли не до самого желудка. Поручик ушел сразу, как понял, что репетиция сегодня не задалась, а Балу, как настоящий друг и по совместительству уже личный психотерапевт Горшка, остался с тем под предлогом «почистить партии». К слову, Балу всегда был проницательным, но чтоб настолько…? Миху он знал чуть ли не с глубокого детства, и они доверяли друг другу свои самые сокровенные тайны, переживания и мечты. Но что касается любовного фронта, тут Горшеневу и доверять было особо нечего. Эту тему он как-то всегда обходил стороной, и ему было гораздо интереснее поразмышлять о каких-то философских концепциях, об анархии, о панке, чем обсуждать, у кого с кем перепихон намечается. Но после той ночи в общаге Андрея, скомканных признаний и поцелуев Горшенев был немного в ауте. Утром он, дико смущаясь, подорвался раньше Князева и, фактически толком ничего не объяснив, позорно сбежал. Для него было слишком много всего. Чувств, которых он никогда раньше так ярко не испытывал, откровений, доверия, внезапного тепла и ласки от другого человека, да еще и парня. В голове это все так сразу не укладывалось. В Мише все-таки была сильна внутренняя гомофобия, фактически с детства вбитая отцом-военным. И он начал всячески отгонять от себя подобные мысли и пытался игнорировать возникшие к Андрею чувства. К слову, чувства эти действительно были сильны. Оба парня ощущали, как их тянет друг к другу, и что меж ними складывалось какое-то редкое душевное родство, даже не в романтическом смысле. Но Миша предпочел запихнуть все это куда подальше, в самый затаенный уголок своей души. А что думал Андрей по этому поводу, известно было лишь ему одному, ибо он вел себя тоже как ни в чем не бывало. Но легкий флер недосказанности все это время так и маячил между парнями. Горшенев еще ни с кем не обсуждал все произошедшее, даже с Балу, но сейчас, видимо, было самое время. — Шур, короче, дело такое… Мы с Андрюхой, в общем… Я его… Он меня… Да блять! — никак не мог сформулировать Миха. — Короче, мы это, засосались с ним… — наконец выдал Горшок и вновь затянулся сигаретой, уже дойдя до фильтра. Спустя несколько секунд напряженного молчания, Балу тяжело вздохнул и проговорил: — М-да-а-а… Где ж Андрюха, бедный, так нагрешил в прошлой жизни, что в этой ты ему на голову свалился, — усмехнулся тот, уворачиваясь от полетевшей в себя барабанной палочки. — Значит так, Мишка, слушай сюда мудрого дядю Балу. Сейчас ты пулей летишь искать Княже, покупаешь цветы-конфеты или водку на худой конец — я не знаю, как это у мужиков с мужиками принято… И вымаливаешь у того прощение как хочешь, хоть на коленях. И только попробуй все испортить! — продолжил тот, не давая Михе даже возразить. — Нам этот паренек нужен сам знаешь как, без него никакого «Короля и Шута» не будет. И тебе он нужен, Гаврил. Ты хоть на человека стал похож после знакомства с Андрюхой. Баловаться дурью перестал вон вроде. И глаза загорелись, я ж вижу, как ты на него смотришь. Да все видят, блин, только вы, два оболтуса, не догоняете нихера. Миха с каждым словом все больше напрягался, но понимал, что друг прав. Сам он в Андрея вмазался конкретно, и только сейчас себе в этом признавался. — Балу, слушай… Это же, ну, как-то по-пидорски получается? — Блять, ты меня уже заманал, Миха! По-пидорски целоваться, а потом морозиться друг от друга. А еще более по-пидорски оскорблять важного тебе человека, который тебе самое ценное доверяет и душу открывает. А еще… — Ладно, ладно, я понял! — прервал поток дружеского праведного гнева Горшенев. — Шур, а он меня простит? Я на него так наехал, самому от себя тошно… Балунов на это лишь вновь закатил глаза. — Да куда он денется, с подводной лодки… Только ты нормально извиняйся, а не с подъебами и «дружескими» кулаками лезь, а то знаю я тебя. Запомни, то, что с нами у тебя прокатывает, с ним не пройдет. Если все правильно сделаешь, будете жить долго и счастливо и не ебать мозги друг другу и окружающим. А если нет, я тебе лично голову откушу, понял, да? — Да понял… Ладно, Шур, не поминай лихом и, ну, спасибо, что ли… — Миха запустил пятерню себе в волосы и разлохматил. Всегда так делал, когда чувствовал себя неловко. — Иди уже, герой-любовник. — Балу закрыл за другом дверь и наконец выдохнул, оставаясь на студии в гордом одиночестве. Он чувствовал себя то ли семейным психологом, то ли свахой, то ли родителем этих двоих. Но точно понимал, что если придурки не выяснят отношения, не видать им никакой группы. А этого допустить никак было нельзя — у Балу, как у единственного здравомыслящего человека в их компании, были какие-никакие карьерные планы. И он еще книгу планировал написать про них лет через -дцать, когда они станут известными на всю страну, а их песни из каждого утюга звучать будут. *** Андрей все-таки смог совладать с собой и запихать нелепые чувства куда подальше, чтобы те больше не вырывались в самый неподходящий момент. Он вообще-то парень самостоятельный: сам напридумывал себе какую-то дурацкую влюбленность, сам в нее поверил, сам разочаровался… Ну конечно, никто просто так не мог его выбрать. Тем более кто-то такой, как Миха. Но глупое сердце теперь ныло и болело от разочарования и обиды. И зачем же он тогда вообще полез со своими неловкими признаниями к парню? Угодил в этот омут с головой, и теперь выбраться не может. Даже стихи про это написал, иронично-тоскливые: «Тяни! Ты все равно меня не вытянешь, Тяни! Я все равно останусь для тебя В тени» И можно бы это даже было на музыку наложить, вот только Миха опять «любовными соплями» назовет, проезжаясь резкими словами прямо по обнаженному сердцу Князева. Парень в целом уже привык к импульсивности Горшенева и необдуманным фразам в чужой адрес, о которых тот потом часто сожалел. Но почему-то такие отзывы о его творчестве ранили больнее всего. Андрей ведь признался тогда (дурак), что почти все его стихи — для него и про него. Вот так вот фактически отдал свое сердце тому в руки — бери, делай что хочешь, хоть ешь без хлеба. И надеялся по началу, когда Миха его не оттолкнул, что чувства внезапно взаимны, что из этого что-то и получится. Но сейчас его надежды разбивались вдребезги о суровую реальность. Нет, Андрей, он тебя не выберет, никогда, как ни крути. Что ему оставалось теперь? Только попытаться облегчить боль кровоточащего сердца через музыку, его единственную взаимную любовь и вечную спутницу жизни. Князев сел за инструмент и начал наигрывать проникновенную мелодию, стараясь вложить туда все обуревавшие его чувства. В ней не было ни начала, ни конца, лишь боль и сожаления, которые парню просто необходимо было обличить во что-то материальное, чтобы не сойти с ума. Он просидел за инструментом до глубокой ночи, сам не заметив, как за окном потемнело и луна поселилась на небосводе. Нужно было попытаться заснуть, чтобы отдохнуть хотя бы пару часов перед завтрашним трудным днём. Но Андрей был почти на сто процентов уверен, что проведет эту ночь без сна и в невеселых думах. И стоило ли оно того?.. *** На следующее утро Андрей, как и предполагалось, проспал будильник и проснулся в совершенно разбитом состоянии. Все мышцы неприятно ломило от недолгого сна в неудобной позе, как будто парень накануне по меньшей мере таскал тяжеленные мешки. Наскоро закинув в себя бутерброд и сделав пару глотков чая, он понесся в сторону остановки — благо, на прямой автобус до консы еще успевал. На улице сегодня стояла невыносимая июльская жара, дышать было совершенно нечем. «Да уж, погодка шепчет, как раз для выступлений» — невесело подумал Андрей. Он уже представлял, как тяжело ему сегодня будет и морально, и физически, и это только подстегивало его нарастающее с каждой секундой волнение. На подходе к альма-матер Андрей увидел спешащую к нему Машку, скрипачку, с которой он играл в ансамбле. Она была взбудоражена и ей явно не терпелось поведать Андрею о чем-то невероятно важном. Только тот был совсем не в духе, так как мандраж уже давал о себе знать, и сейчас хотелось лишь скрыться в прохладном помещении и спокойно собраться с мыслями перед выступлением. Но девушка была не из робкого десятка, а достаточно проворна и настойчива. Да и вообще, если бы не она, Андрей бы попал в класс камерного ансамбля непонятно к кому. А девушка буквально потом и кровью выбила их паре место у лучшего профессора. Так что Князев был у нее в долгу и вообще в целом немного побаивался напористую девчушку (и правильно делал). — Андрей! Да стой же! — подскочила к парню запыхавшаяся скрипачка. Андрей понял, что ретироваться уже не получится, выдохнул, натянул улыбку и развернулся к девушке. — Да, Машка, привет! Ты прости, я спешу, концерт… — Да знаю я про концерт, как раз по этому поводу! Слушай, не твой ли дружок тут такой странный, лохматый и с выбитыми зубами ошивается? Я помню, ты рассказывал, как его… Горшев, Горшков… — Горшенев, — механически поправил Андрей. — Так он вот, да! — встрепенулась Маша, наконец добившись внимания от Андрея. — С самого утра круги нарезает, абитуру вон мне пугает своей рожей уголовной. Машка была, что называется, настоящей «комсомолкой, спортсменкой и просто красавицей». В консе девушка была на хорошем счету: состояла в студенческом совете, волонтерила, помогала абитуриентам и приемной комиссии — одним словом, принимала активное участие в жизни вуза. Не то, чтобы ей все это дико нравилось, но содержать себя и думать, на что жить, девушке приходилось самостоятельно, а тут и лишняя копеечка к стипендии прибавляется. — Да ладно тебе, не такая уж и уголовная, — пробурчал Андрей. Даже после всего произошедшего выгораживал того, во дурак. — Еще какая! На собаку бездомную похож… Слушай, давай-ка ты его забирай отсюда, а то он покоя никому не даст, того гляди с кем-то подерется. — Машка, послушай! Мне к выступлению надо готовиться, совсем не до него сейчас, придумай что-нибудь, а? — Князев состроил свою фирменную моську, за которую обычно ему всё прощалось. Но на Машку на единственную такие фокусы не действовали. — Э-э, нет уж! Дружок к тебе приперся, сам и разбирайся. Пусть на концерт к тебе идет, в конце концов! — Нет, только не это! — нервно воскликнул Андрей, чем совсем себя выдал. — Да, что-то ты темнишь, Князев. — скрестив руки на груди, девушка проницательно заглянула тому в глаза. — Ладно, вали готовиться, беру его на себя. Но ты мой должник теперь! — Машка, спасибо, для тебя — что угодно! — Андрей отвесил девушке шутливый поклон и стремительно удалился. — Вот клоуны… — выдохнула девушка в пустоту и пошла брать ситуацию в свои хрупкие женские руки. *** До выступления Андрея оставалось примерно полчаса. Он уже переоделся, разыгрался и по сути был в полной боевой готовности. Вот только нет ничего хуже ожидания. Каждая минута тянулась мучительно медленно, только отсрочивая неизбежное. И с каждым мгновением мысли в голове Андрея все больше бесновались, обнажая все новые страхи. «А вдруг я забуду… а если палец соскользнет… а с какой ноты начинается… наверняка народу в зале много… они же все будут смотреть… а если подведу…» С каждой секундой парня как будто затягивало с головой в этот водоворот из тревоги и страхов, и тут он с ужасом заметил, что воздуха вокруг стало как-то подозрительно мало. «Нет, нет, нет…. Только не сейчас» — в панике подумал Андрей. Почему нервная система решила подшутить над парнем именно здесь, в самый неподходящий момент? Его начал обволакивать жуткий страх, бросало то в жар, то в холод, и тело в миг стало каким-то ватным. Сердце забилось где-то в горле, а перед глазами заплясали разноцветные точки. Парень все силился вдохнуть побольше воздуха, но тщетно. Паническую атаку Князев переживал не в первый раз, и примерно знал, что делать в таких ситуациях. Но сейчас это состояние настолько застало его врасплох, что тот просто растерялся и поддался пробирающему до костей страху. Парень еле как опустился на пол и обхватил себя руками, имитируя объятия. Чтобы не закричать от нарастающего ужаса, он сильно сжал кулаки, так, что на ладони наверняка останутся следы ногтей. Боль немного отрезвляла, но все же не усмиряла страх. Князев на мгновение почувствовал себя тем-самым маленьким Андрюшей, который забыл текст один на огромной сцене перед таким же огромным залом. И которому никто не собирался помочь, поддержать или утешить. Все-таки как бы он не вытеснял это больное воспоминание, оно навсегда проросло в глубине его души, иногда царапая острыми шипами горечи и сожалений прямо по живому. Он не знал, сколько просидел так на полу, обхватив голову руками, еле слышно всхлипывая и раскачиваясь из стороны в стороны, как в трансе. Ему уже, вероятно, скоро нужно было выходить на сцену, и сейчас Андрей совершенно не представлял, как сможет это сделать. Дрожащие руки как будто свело судорогой, пальцы не разгибались, дыхание все еще было рваным и поверхностным. В голове как будто не было ни единой связной мысли. И тут дверь артистической приоткрылась — видимо, кто-то уже пришел позвать Князева на выход. Но вот уж кого Андрей совершенно не ожидал увидеть в дверях, так это взъерошенного Миху, на удивление более-менее прилично одетого и с охапкой цветов в руках (Князев искренне понадеялся, что не сорванных с ближайшей клумбы). Андрей по началу даже посетовал на собственное замутненное сознание и расфокусированное зрение — что за шутки оно ему опять подкидывает? Как парень здесь мог оказаться? Его элементарно бы не пропустили на охране. Но он действительно сейчас был здесь и неловко переминался с ноги на ногу в дверях, очевидно не зная, куда себя деть. — Дюх, ты это, извини за вчерашнее… — все-таки начал Горшенев. — Я, долбаеб, не подумал, ну и того… наговорил тебе всякой херни… Сорвался. Прости, короче, вот… Михе было явно сложно подобрать слова, но он отчаянно пытался. Он смотрел себе куда-то под ноги, не решаясь поднять глаз на Андрея — это было выше его сил. Но ему рефлекторно пришлось это сделать сразу же, как он услышал полузадушенный прерывистый выдох, больше похожий на всхлип. Князев сидел в том же положении ни жив ни мертв. Он все пытался сфокусировать взгляд на Мише и что-то ответить, но не мог ни нормально вдохнуть, ни издать звук, как будто в горло песок насыпали. Всепоглощающий липкий страх вновь одолел парня, воздуха было катастрофически мало, и все тело забила крупная дрожь. Миша тут же рванул к Андрею. — Князь! Бля, что с тобой? Слышишь меня? Е-мое, Андрюх, ты чего?! — он упал на колени перед задыхающимся парнем и стал легонько похлопывать того по щекам. — Дышать… не могу… — прохрипел Андрей, кое-как цепляясь за широкую ладонь. Миша крепко сжал руку того (почему она такая холодная в такую жару?) и судорожно пытался придумать, чем помочь бедному парню. — Сейчас… Дюш, давай, слушай мой голос. Давай вместе со мной. Вдох-выдох… Еще раз, вот так. Ну тише-тише, все хорошо, — уговаривал того Миша, как маленького ребенка, продолжая осторожно держать лицо того в своих руках и заставляя смотреть себе в глаза — Давай, родной, выдыхай… И Андрей наконец дышит, дышит полной грудью, жадно цепляется за каждую каплю кислорода, попадающую в легкие. Он сейчас напоминал человека, пробежавшего по меньшей мере полумарафон или вынырнувшего с огромной глубины. Чувств и ощущений сразу становится слишком много, будто они единым потоком вдруг нахлынули на дезориентированного парня. И единственное, что сейчас удерживает его в этой зыбкой реальности — теплые руки и обеспокоенный голос Миши. Горшенев явно перепугался, ведь с того момента их первой встречи ему ни разу не доводилось видеть Андрея в таком состоянии. В отличие от Миши, тот отлично умел контролировать свои эмоции и переживания. Только это как раз и было чревато тем, что все эти сдержанные чувства могли прорваться в один прекрасный момент, не спрашивая разрешения. И если тогда Князев показался ему просто каким-то странным нервным заучкой, теперь же этот парень стал ему чуть ли не самым близким человеком. И видеть в таком состоянии его больше совершенно не хотелось. Но хотелось укрыть, обнять, защитить от всего мира, спрятать — что угодно сделать, лишь бы его Андро вновь улыбался лучезарной улыбкой и шутил свои странные, понятные ему одному, шутейки. Дыхание Князева наконец более-менее выровнялось и шум в ушах постепенно пропадал. Одно Михино присутствие, его голос и теплые прикосновения посылали Андрею волны спокойствия и тепла. Горшенев не выпускал андреевых рук из своих, а продолжал согревать их своим дыханием и разминать затекшие мышцы. Когда он попытался разжать сведенные судорогой пальцы, Андрей протестующе замычал и зажмурился. — Так больно? — обеспокоенно спросил Миша, виновато заглядывая тому в глаза. — Немного, да. — хрипло ответил Андрей. — Пройдет… Больше попыток применить силу Горшенев не предпринимал, лишь осторожно массируя руки того и грея в своих. — Дюш, что с тобой такое случилось, а? Я так испугался сначала, на самом деле… Это же, ну, блин… не из-за меня? Миша смотрел на него своими огромными темными глазами, наполненными раскаянием и тревогой. «Да даже если б из-за тебя-дурака… тебе за этот взгляд побитой собаки что угодно простить можно» — усмехнулся про себя Андрей. — Нет, Миш, ты тут ни при чем. Паничку я словил. Со мной бывает, с детства такое. Я это, выступать не особо люблю, понимаешь? — Андрей видел, что не особо понимает. — Страшно мне, короче. Это признание Андрею далось на удивление легко. Как будто знал заранее, что Миша не осудит. — Страшно, тебе?! Андро, да ты чего! — осудить Горшок не осудил, конечно, но и понять подобное ему было непросто. — Да ты же лучший, е-мое, лучше всех, Дюш! И вообще, ты же панк, тебе нельзя бояться, понимаешь, да? Миша явно не догонял, что Андрей пытался выразить, и по собственному обыкновению перескакивал с темы на тему. Но Князева его непосредственность даже сейчас умиляла. — И что предлагаешь мне сейчас, выйти и всех обоссать? — усмехнулся парень. — Да не, е-мое, ты просто это… будь собой, короче. Ты же такой, ну… такой… этот… да как сказать-то, блин… Андрюх, е-мае, че ты ржешь? Андрей вечно мог смотреть на три вещи: огонь, воду и то, как Миша силится придумать какой-нибудь более-менее адекватный комплимент без мата. — Ладно, Мих, я понял. И спасибо тебе, что ли… Я бы сам не оклемался, наверное. — Андрей смущенно отвел взгляд. И тут же почувствовал, как его руки крепко сжали. И он сжал в ответ — благо, пальцы уже слушались, мышечное напряжение сошло на нет, оставив за собой лишь легкую слабость. — Андрюх… А ты для меня играй. Вот представь, что там, ну, это, нет никого. И только я сижу и тебя слушаю. Не страшно же? Князев на долю секунды задумался и мягко улыбнулся. — Хорошо, Мих. Только для тебя и буду. А ты слушай очень внимательно. *** Андрей издал последние еле слышные звуки и поднял руки над клавиатурой. Он все еще был в каком-то другом измерении, и зал на мгновение замер в тишине. За эти несколько минут, что парень играл, он как будто прожил целую жизнь и наконец смог выразить звуками то, что так давно копилось у него на душе. Он не замечал ни времени, ни пространства вокруг, Князев как будто попал в параллельную вселенную, где были только он и музыка. И еще немного — Миша. Парень ожил только когда услышал первые робкие хлопки, которые молниеносно переросли в настоящие овации. Все еще немного на автопилоте тот встал, поклонился и уже было думал уходить за кулисы. Как тут заметил спешащую к нему растрепанную темную макушку. Горшенев выбежал прямо на сцену с охапкой цветов, вручил букет и быстро сжал Князева в медвежьих объятиях. Андрею сейчас привиделось, или он и правда заметил стоящие в глазах парня слезы?.. Аплодисменты все не прекращались, и Князева даже вызвали на второй поклон. Он все еще пребывал в каком-то абсолютном шоке и трансе, но кажется, ему все удалось. И наконец можно было счастливо и спокойно выдохнуть. Андрей сам уже еле сдерживал подступившие слезы счастья. Как только парень переступил порог гримерки, на него тут же налетел всклокоченный Миха и прижал к себе со всей силы. — Мишка, ну, задушишь же! — для вида посопротивлялся Андрей, но спрятал счастливую улыбку у того где-то в торчащих лохмах. — Дюш, это было… е-мое, у меня слов нет! Ты… Как ты это делаешь вообще? У меня даже глаза на мокром месте, блин, Андро! Нельзя же так… — Как? — Так… гениально, блин… Андрей лишь вспыхнул на этот немного наивный, но такой искренний комплимент в типичной Горшеневской манере. И почувствовал, как все-таки дорожки слез побежали по лицу. — Дюш, ты это… чего?! Ну, что такое? — заметив неладное, Горшенев опять не на шутку перепугался и сразу же принялся осторожно стирать влагу с такого красивого лица напротив. — Да я… От счастья, блин, — всхлипнул Андрей, расплываясь в немного кривой улыбке и норовя закрыть лицо руками. Его тут же притянули в крепкие надежные объятия и стали мягко поглаживать по спине. Все-таки на парня за последние пару дней обрушилось сразу слишком много эмоций, и сейчас они находили выход вот в такой форме. Горшенев лишь продолжал крепко обнимать и покачивать его в своих руках, бормоча всякую успокаивающую ерунду на ухо. И Андрей был безумно благодарен ему за это безмолвное понимание. Спустя несколько минут, когда дыхание совсем выровнялось и Андрей мог нормально говорить, он слегка отстранился, но не вывернулся из объятий. — Мишка, спасибо тебе, правда. — Андро, да ты чего? Какое спасибо, это ж я, придурок, виноват… Ты все-таки из-за меня так накрутился, да? — Нет, я ж говорю, с детства так. Тяжело мне оно дается. Ты правильно сказал тогда про свободу. Вот ее и не хватает, наверное… — как-то тихо и совсем грустно, не поднимая глаз, проговорил Андрей. Но тут его лицо осторожно приподняли за подбородок, и теперь отвести взгляд не было никакой возможности. И Горшенев очень серьезно, пристально смотря в глаза тому, проговорил: — Нет, я херню сказал. И тебя обидел этим. Прости. Андрей ничего не ответил, завороженно глядя тому в глаза. Сейчас в них было что-то очень взрослое и глубокое, чего ранее Андрей никогда не замечал. Какое-то понимание и сила одновременно. — Миш, все хорошо, я правда не в обиде. И вообще, если бы не ты сейчас, я бы тут так и сидел, наверное. Так что, считай, искупил свою вину сполна. Но было еще одно обстоятельство, которое все не давало Андрею покоя. И кажется, самое время его прояснить. — Миш… А ты, ну… ты понял? — Князев с надеждой заглянул тому в глаза. — Чего понял? — Горшенев немного завис. — Ну как чего… Я ж сказал, что для тебя играть буду. Чтоб ты слушал внимательно… Горшенев все еще выглядел немного загруженным, но кажется, что-то потихоньку осознавал, да предположить боялся. Но Андрей продолжал смотреть ему в глаза, ласково так, доверчиво. Как на самое дорогое смотрят. — Я… Андрюх… Ты очень, блин, капец какой талантливый! И я для тебя не уровень, на самом деле… Кажется, затыкать парня поцелуем у Андрея скоро станет доброй традицией. Он опять сделал это на свой страх и риск, ведь отношения они толком так и не прояснили. Но Мишка не отстранился, хоть сначала и немного подзавис, а потом как-то очень порывисто и напористо стал отвечать на поцелуй. Боялся, видимо, что это все прекратится также стремительно, как и началось. Они целовались недолго, но очень отчаянно, вкладывая в это всё недосказанное. Наконец парни оторвались друг от друга, и Андрей, еле успокоив опять сбившееся дыхание, заговорил: — Дурак ты, Мишк… Я тебе тут, вроде как, в любви признался. Пока играл. Это произведение, оно… Короче, оно особенное для меня. И ты особенный, вот… Миша молчал, будто боясь даже дышать, чтобы не разрушить момент. Как вести себя в такой ситуации, он не знал, не так уж часто (читай: почти никогда) ему в любви признавались, тем более так… по-особому, романтично, что ли. И это сейчас не казалось чем-то неправильным, пошлым или извращенным. Горшенев ведь чувствовал то же самое, это необъяснимое притяжение, с первой встречи фактически. Но признаться, обличить это в какие-никакие слова не мог, (не умел, боялся?). Он скорее напоминал того влюбленного школьника-хулигана, который донимает понравившуюся одноклассницу — дергает за косички или подкладывает кнопки на стул. Проявляет так свое внимание, потому что по-другому просто не научен. Но, кажется, сейчас его готовы были взять за руку и настойчиво объяснять, как первокласснику, рассказывать и показывать, как это делается правильно. А Мишка был достаточно способным учеником. — Ты это правда… ну, со мной хочешь… да блин, как это сказать, е-мое… — Горшенев неловко взъерошил сам себе волосы, — типа, чтобы у нас все серьезно было, эт самое… ну понимаешь, да? Миха лихорадочно смотрел на Андрея, молясь про себя, чтобы ничего больше объяснять не пришлось. Все-таки говорить словами через рот пока что было выше его сил. — Да, Миш. Я хочу, чтобы мы сейчас раз и навсегда прояснили, что между нами. Ты мне капец как нравишься, и в этом смысле тоже, но… Если я тебе — нет, давай сразу решим как-нибудь. Я не хочу надумывать себе то, чего нет… Горшенев слушал его очень внимательно, собираясь с мыслями. И все-таки после недолгого молчания ответил, уже увереннее глядя тому в глаза. — Княже… Ты мне походу тоже, ну, того… нравишься, короче. Сложно мне только это всё, понимаешь? Я не знаю, как правильно нужно, ну чтобы как у людей, е-мое… Видя, что Миха опять норовит загнаться, Андрей взял его руку в свою, переплел пальцы и приложил к груди, почти к сердцу. — Это ничего, Мишка, пустое… Мне тоже страшно, я тоже не особо знаю. Но ты же чувствуешь сейчас это тепло вот тут? — Андрей указал взглядом на их сцепленные руки, там, где лучше всего чувствовался стук сердца. — Попробуем? В этом всем было что-то по-детски наивное и трогательное. Ну и что же, им позволительно, не так давно сами детьми были. А первая настоящая любовь, кажется, настигла обоих только сейчас. — Попробуем… — выдохнул Миша. — Дюш, только ты это, не молчи больше, если накроет вдруг, как сегодня вот. Даже если мы посремся в пух и прах и мозги друг другу съедим чайной ложкой. Давай не расцепляться только? Я не хочу, чтобы ты это один… Да я теперь на все твои концерты буду ходить, если надо, блин, мы же теперь это, вроде как, со страхами вместе должны бороться?.. Андрей чувствовал себя сейчас неприлично счастливым от этих скомканных трогательных признаний, от того, что Мишка правда старается. И это робкое «давай не расцепляться» особенно запало в душу. — Вместе, Мих. Не расцепимся. — Андрей невесомо поцеловал парня в уголок губ. — И… спасибо. Я без тебя бы не справился, правда. Горшенев обнял парня еще крепче, как бы защищая от всего мира, и поцеловал в светлую макушку. Никому он теперь не позволит, чтобы его родной человек чувствовал себя плохо. Ни своему дурному характеру, ни всяким нелепым страхам. Им действительно еще многому предстоит научиться. Скорее всего, даже через недопонимания и ссоры, но обязательно нежные примирения в конце. Самое главное, что они были готовы пройти этот тернистый путь вдвоем, навстречу своему счастью. А остальное приложится. А за чуть приоткрытой дверью пряталась Маша, не решавшаяся нарушать такой момент. Она с первого взгляда на этих двоих поняла, что надо как-то разруливать ситуацию, пока один не умер от волнения, а второй не разнес тут все. За цветами вон сбегала даже, но потом популярно объяснила лохматому, что если тот обидит ее Андрюшу еще хоть раз, она ему голову откусит и не подавится. Мишка даже усмехнулся про себя — где-то он уже это слышал, надо бы ее с Балу познакомить… Но к угрозе прислушался. Теперь у него появилась некая ответственность не только за себя, но и за чувства другого человека. Очень дорогого ему человека. Это было совершенно по-новому, незнакомо и волнительно. Но что-то ему подсказывало, что теперь они со всем справятся и пройдут этот путь вместе. Не расцепляясь.