Home to the flames

Торчавшая из земли ветка распорола ему ногу. Он изо всех сил сжал зубы, чтобы не закричать. Крик привлек бы внимание, а он только-только сумел оторваться от преследователей. Он хорошо это умел — запутывать следы, маскировать свой запах, — но так же хорошо он знал и тех, кто за ним гнался. Рано или поздно они бы опять разыскали его, и тогда пришлось бы снова принять бой или сдаться. Для первого он был слишком слаб, а для второго — слишком горд. Будь он в чуть лучшей форме, то посмеялся бы над иронией. Искусный охотник, сейчас сам он оказался в незавидном положении добычи. Он похромал дальше, припадая на раненую ногу и стараясь ступать осторожно. Ступню саднило: проклятая ветка воткнулась точно между пальцев, распоров и содрав тонкую кожу, и он морщился от боли при каждом шаге. Но несмотря на боль, он оставался настороже. Чуткий слух улавливал малейшие шорохи. В вершинах деревьев шелестел легкий ветер. Где-то вдалеке подала голос ночная птица. Хрустнул сучок — он замер, напряженно прислушиваясь и вглядываясь в темноту. Нет, ничего. Он выдохнул сквозь зубы и заковылял дальше. Последний час пролетел словно в лихорадке. Он бежал, отбивался от преследователей и снова бежал, стараясь сбить их со следа, петлял между незнакомых деревьев и возвращался по собственным следам, пробираясь все дальше и дальше в лес, пока голоса преследователей не затихли. Только тогда он позволил себе замедлить шаг. Ярость, придававшая сил, угасла. На смену ей пришла свинцовая, всепоглощающая усталость. Ему хотелось остановиться. Ненадолго, буквально на пару минут, чтобы перевести дух. Одной рукой он зажимал рваную рану в боку: один из преследователей все же добрался до него. Он поежился, вспомнив, как острые челюсти сомкнулись и впились в плоть. Ночь была холодной, а кровь, сочившаяся из раны — обжигающе горячей, её тяжелый запах щекотал ноздри. С этим тоже нужно было что-то делать. Идти с открытой раной — все равно что держать над головой горящий факел и кричать “Эй! Я здесь! Все сюда!”. Он раздраженно дернул ухом. Нужно идти дальше. Один шаг за другим, пока он не выберется из леса или не найдет хоть какое-нибудь убежище, где можно будет отдохнуть и зализать раны. Беда была в том, что он понятия не имел, где находится. Глупо, так глупо — вырваться из заточения, чтобы заблудиться неизвестно где. Конечно, если бы он продолжил идти, то рано или поздно вышел бы из леса, но точно так же он мог забрести в болото или попасться в зубы ночным хищникам. Но даже это было лучше, чем просто топтаться на месте. В лесу опять что-то хрустнуло, затихло, хрустнуло вновь. Где-то ухнула сова. Снова шелест, треск и хлопанье крыльев. Всего лишь птицы. Собравшись с силами, он сделал еще один шаг — и раненая нога зацепилась за корень. Лодыжка подвернулась, и он упал, в этот раз не сумев сдержать короткий вопль боли. Земля пошла под уклон, и он кубарем покатился вниз. Темные силуэты деревьев мелькали перед глазами. Во рту стало солоно от крови. Наконец он растянулся на земле на дне неглубокого оврага, чудом не ударившись о большой плоский камень буквально в миллиметре от головы. Голова кружилась. Он крепко зажмурился и лежал так, пока мир вокруг не перестал вращаться. Лодыжка горела. При падении он зацепился за что-то раненым боком, и кровотечение усилилось. Он выругался сквозь зубы. Он смог бы вправить лодыжку и поискать подходящую палку, чтобы опираться при ходьбе, но перевязать раны было нечем. Оставалось только одно. Он с трудом сел. На каждое движение бок отзывался тянущей болью. Он стер сочившуюся из раны кровь и инстинктивно облизал ладонь. От вкуса его замутило. Перестань , сказал он себе. Это нужно сделать прямо сейчас, иначе потом станет хуже. Он вытянул руку перед собой. Боль и головокружение не давали сосредоточиться, хотелось снова лечь, уткнуться лбом в холодную сырую землю. Он повернул руку ладонью вверх и коротко выдохнул сквозь зубы. Он справится. Он проделывал это тысячи раз, это было так же естественно, как дышать. Пламя — свирепое, вечное, покорное его воле — жило в его груди с самого рождения. Нужно было просто… …сосредоточиться. В центре ладони вспыхнул крошечный оранжевый огонек. Вспыхнул и почти сразу же погас. Он зарычал сквозь зубы. — Ну, давай же! Огонек вспыхнул снова, увереннее и ярче, растекся по ладони. Не давая себе времени передумать, он изо всех сил стиснул зубы и прижал ладонь к ране на боку. Запахло горелым мясом. Позже, когда боль от ожога немного утихла, он кое-как вправил лодыжку. Под руку удачно подвернулся длинный прочный сук; опираясь на него, он сумел подняться на ноги. Колени подгибались, вся правая сторона тела отзывалась на малейшее движение ноющей болью, но теперь у него хотя бы была опора — и хоть какое-то оружие на случай необходимости.

***

Что-то холодное упало ему на щеку, прочертило дорожку по грязной коже. Вторая капля упала на лоб, потом третья, а потом яркая вспышка рассекла небо, заставив его зажмуриться. Секундой позже раскат грома едва не разорвал барабанные перепонки. И небеса разверзлись. Ливень обрушился на него, почти сразу же промочив до костей. На мгновение в голове промелькнула мысль, что он мог бы укрыться под деревьями, но он тут же отогнал её. Дождь скрывал его запах и размывал следы; он должен был продолжать идти во что бы то ни стало. Один шаг. Потом другой. Все тело болело, но он стиснул зубы и продолжал идти, тяжело опираясь на найденный сук и подволакивая раненую ногу. Каждый шаг отдавался гулом в висках. Он давно потерял счет времени и не мог сказать, как долго он шел по лесу под проливным дождем, когда деревья вдруг расступились, и впереди показалось приземистое строение — двускатная крыша с темной черепицей, дымовая труба, темные бревенчатые стены и выкрашенные светлой краской ставни на окнах. Дом был окружен деревянным забором, с трех сторон его обступали деревья. Насколько он смог разглядеть во время очередной вспышки молнии, к воротам вела гравийная дорога. Он замер, не рискуя выходить из тени деревьев. Свет в окнах не горел, но это не значило, что внутри никого не было. Он прикусил губу, раздумывая. Что скажут хозяева, когда увидят его? Согласятся ли помочь? В этом он сомневался. Скорее уж, наставят на него оружие. Но что, если в доме никого нет? Он мог бы… Головная боль усилилась. Особо острая вспышка прошила висок. Он тихо всхлипнул, втянув воздух сквозь зубы. Ему нужно было убежище, какое-нибудь безопасное место, чтобы переждать ливень и отдохнуть. Немного еды тоже бы не помешало. Возможно, в доме найдется что-то съестное, но даже если внутри окажутся просто голые стены или старый хлам — он готов был рискнуть, лишь бы провести остаток ночи в тепле. Медленно, стараясь не поскользнуться на мокрой земле, он двинулся вперед. Забор, на его счастье, был невысоким; он сумел перелезть через него и даже не упасть. Стоило дотронуться до крашеных досок, как в основании шеи кольнуло, и по спине пробежали мурашки, но он не придал этому значения. Его и так трясло от холода. Он поднялся по деревянным ступенькам на крыльцо и, помедлив, повернул дверную ручку. Заперто. Он постучал, но ответа не последовало. Что ж, попытаться все равно стоило. Он спустился с крыльца и медленно обошел дом. Дождь, который и не думал прекращаться, барабанил по черепичной крыше, булькал в водосточных желобах и трубах. Решетчатые деревянные ставни надежно защищали окна, так что он при всем желании не сумел бы разбить их, чтобы пробраться внутрь. Он почти готов был признать поражение, когда взгляд упал на крошечное окошко в каменном фундаменте дома, почти над самой землей. Подвальное окно, не защищенное ставнями и достаточно большое, чтобы в него мог протиснуться кто-то невысокий и худощавый. Его губы растянулись в улыбке. Бок снова прошила боль, когда он замахнулся и ударил по стеклу своей импровизированной тростью. Стекло выдержало, но сам он едва не потерял равновесие. Он ударил еще раз. И еще раз, вкладывая в удар все оставшиеся силы. Стекло с глухим звоном поддалось, по гладкой поверхности побежали трещины. Он рассмеялся. Опустившись на колени, он вытащил из рамы осколки и отшвырнул их подальше. Торопливо просунул руку в дыру в стекле, нашарил задвижку и потянул. Задвижка поддалась — неохотно, как будто ее давно никто не открывал, но все же поддалась. — Слава тебе, — пробормотал он. Руки у него дрожали, когда он открыл окно достаточно широко, чтобы проскользнуть внутрь. В подвале дома было темно и прохладно. Он спустился вниз, чудом не наступив на осколки. Лодыжку снова прострелила боль, он покачнулся и, не сумев удержать равновесие, растянулся лицом вниз на гладком каменном полу. Не могу больше, подумал он. Ни шагу больше сделать не могу. Темнота, уютная и безопасная, окутала его плотным коконом. Он не стал сопротивляться — совсем не осталось сил.